Запах что свел меня с ума

Гарри Поттер никогда не считал себя слабаком. Он вырос в особняке Поттеров, впитывая с молоком матери правила «Священного Двадцати Восьми». Его мать, Дафна Поттер (урожденная Блэк), родная сестра Сириуса и Регулуса, лично следила за тем, чтобы сын знал: чистота крови — это не просто привилегия, это биологическое превосходство. В восемнадцать Гарри был идеальным наследником: холодный взгляд, безупречная родословная и репутация ловеласа. На шестом курсе он переспал с тремя чистокровными ведьмами из лучших семей. Ему нравились девушки — мягкие, пахнущие цветами и лакричными палочками. Ему нравилось, как они дрожат под его пальцами. Ему никогда не нравились парни. И уж точно не Драко Малфой — вечно идеальный, как фарфоровая статуэтка, с идеально зачесанными белыми волосами и идеально скучающим взглядом. Гарри скорее дал бы себя проклясть, чем признал, что в Малфое вообще может быть что-то привлекательное. Но в этом году всё изменилось. Пробуждение Даров Крови. Магические теоретики предупреждали: после совершеннолетия у чистокровных, чья родословная прослеживается через десять поколений без примеси маглакровок, начинают проявляться родовые дары. У Поттеров это оказалась усиленная интуиция и кошачья грация. У Блэков — трансфигурация тела. А у Малфоев… Никто не ожидал вейлу. — Это генетический атавизм, — ворковала мать Драко, Нарцисса, когда забирала сына из Хогвартса на неделю. — Очень редко, но случается. Имение Малфоев заключило контракт с вейлой-прародительницей еще в пятнадцатом веке. Гарри тогда просто пожал плечами и забыл. Думал, что эта неделя будет скучной. Как же он ошибался. Когда Драко вернулся, Гарри сидел в Большом зале на завтраке. Он не понял, что произошло, сначала. Просто воздух стал другим. Будто кто-то разлил жидкое золото по всей вселенной. А потом он вдохнул. Мандарин. Апельсин. Корица. Не просто запах. Это была песня. Это была громкая, пульсирующая волна, которая ударила прямо в лимбическую систему, в ту часть мозга, что отвечает за животный ужас и животное же желание. Гарри поднял голову. Драко Малфой шел по проходу Слизеринского стола, и это был уже не тот надменный мальчик. Его скулы стали острее, губы — полнее, а походка превратилась в текучую, гипнотическую волну. Но самое страшное — это свет. Вейлы светятся изнутри призрачным жемчужным сиянием, но Драко словно впитал этот свет в свою бледную кожу, и теперь тот пробивался тонкими венами на шее, когда он поворачивал голову. Вокруг него творился ад. Гарри оглядел зал. Обычно вялые слизеринцы вытянулись струной. Теодор Нотт уронил вилку и просто смотрел, открыв рот. Блейз Забини, который клялся, что его не волнуют мужчины, уставился на шею Драко с таким голодом, что Гарри вдруг захотелось вырвать ему глаза. За гриффиндорским столом Лонгботтом замер с ложкой на полпути ко рту. Финниган побледнел. Даже Дин Томас, который встречался с Джинни, сглотнул слишком заметно. — Что за… — прошептал Гарри. — Сто процентов вейла, — тихо сказала сидящая рядом Гермиона. Она единственная не реагировала на запах — полукровка, дары не проснулись. — Ты видишь? Каждый парень в радиусе двадцати метров сейчас истекает слюной. Это феромоны, Гарри. Малфой теперь — магический яд. Но Гарри не хотел анализировать. Он хотел вдохнуть еще раз. Драко сел на свое место через два стола от Гарри. И воздух между ними стал тягучим, как карамель. Гарри не помнил, как дожил до вечера. Он помнил только одно: рубашка Драко. Все началось с дурацкой случайности. После тренировки по квиддичу Гарри зашел в раздевалку слизеринцев — хотел спросить у Флинта про расписание — но там никого не было. Зато на скамейке лежала форменная рубашка. Белая, тонкая, с вышитым фамильным гербом Малфоев. Гарри знал, что это преступление. Знакомый запах мандарина слабо проступал сквозь ткань. Его пальцы дрожали, когда он сжимал воротник. Он украл рубашку. Впервые за восемнадцать лет жизни потомок благородного дома Поттеров совершил кражу. И украл не галлеон, не артефакт, а грязную рубашку своего врага. В ту ночь в спальне гриффиндорской башни Гарри лежал под пологом кровати с бархатными шторами, сжимая в руках комок белой ткани. Ему было стыдно. Ему было жарко. В паху ныло так, как не ныло ни с одной девушкой. Он поднес рубашку к лицу. Вдохнул глубоко, до рези в легких. Мандарин. Апельсин. Корица. И что-то еще — мускус, тепло живого тела, то, что осталось на вороте от шеи Драко. — Черт, — выдохнул Гарри, прижимая рубашку к лицу. Его член напрягся мгновенно, болезненно, как будто кто-то дернул за невидимую струну. Он закрыл глаза, и мозг услужливо нарисовал картину. Драко лежит на его кровати. Не в мантии, не в форме — просто в этой рубашке, расстегнутой до груди. Его светлые волосы разметались по подушке, а серые глаза смотрят с вызовом и смущением одновременно. Вейловая аура пульсирует вокруг него туманным ореолом. «Ты украл мою рубашку, Поттер», — голос Драко звучит не язвительно, а низко, вкрадчиво. — «Грязный извращенец». Рука Гарри скользнула под одеяло, сжимая штаны. «Нюхал меня всю ночь? — Драко изгибает бровь, но не отодвигается. — Что ж. Покажи, насколько сильно ты сошел с ума». Гарри сжал зубы, пытаясь не застонать в голос, когда начал двигать рукой в такт воображаемой сцене. Он представлял, как целует шею Драко — ту самую, где светятся вейловые вены. Как Малфой выгибается, прикусывает губу и шепчет: «Сильнее». Запах рубашки кружил голову, а низ живота сводило судорогой. Гарри кончил быстро и грязно, закусив край одеяла, чтобы не закричать. Он лежал, тяжело дыша, в липкой луже, а в его руке все еще был зажат кусок белой ткани — единственное, что осталось от Драко Малфоя, который, вероятно, даже не подозревал, какое адское пламя разжег. «Ты больной», — сказал себе Гарри. — «Ты прикасался к девушкам. Ты был нормальным». Но когда он прикрыл глаза, вместо груди Панси Паркинсон или розовых сосков Лаванды Браун он снова увидел острые скулы, бледную кожу и запах цитрусов с корицей. Это была не любовь. Не похоть даже. Это была зависимость. И Гарри Поттер, наследник древнего рода, впервые в жизни понял, что проиграл битву при первом же вдохе. На следующее утро он наденет свежую мантию, поправит очки, улыбнется девочкам за завтраком и притворится, что ничего не случилось. А ночью он снова достанет из-под подушки украденную рубашку, зарываясь в нее лицом, и будет шептать в темноту: — Малфой… ты меня убьешь. И будет молить, чтобы это случилось как можно скорее.