Запах что свел меня с ума

Часть 3. Фарфоровая кукла За месяц до того, как запах мандарина свёл с ума весь Хогвартс, Драко Малфой стоял перед фамильным гобеленом в Восточном крыле Малфой-мэнора и чувствовал, как кровь стынет в жилах. — Ты принесёшь пользу семье, — голос Люциуса Малфоя был мягким, как шёлк, и таким же смертоносным. — Пробуждение вейлы — не просто генетическая случайность, Драко. Это инструмент. Драко сжал челюсти. Ему только что исполнилось восемнадцать, и родовые дары проявились накануне — жемчужное сияние под кожей, тягучая грация в движениях, а главное — запах. Феромонный коктейль, который, как объяснил семейный целитель, делал его неотразимым для семидесяти процентов мужского населения и сорока процентов женского. — И что ты предлагаешь, отец? — спросил Драко, хотя ответ уже знал. Люциус поставил бокал с огневиски на столик из черного дерева. — Поттеры. Они всегда были слишком гордыми, чтобы заключать брачные контракты. Но сейчас, когда ты… особенный, у нас появляется уникальная возможность. — Ты хочешь, чтобы я соблазнил Гарри Поттера? — Драко рассмеялся — сухо, безрадостно. — Ты видел его? Он таскается за каждой юбкой в Хогвартсе. Уизли, Гринграсс, Браун — я не уверен, что он вообще смотрит на мужчин. — Он посмотрит на тебя, — спокойно сказал Люциус. — Потому что ты заставишь его смотреть. Драко открыл рот, чтобы возразить, но мать коснулась его плеча. Нарцисса Блэк-Малфой — женщина, чей взгляд всегда видел больше, чем следовало. — Драко, — тихо сказала она, — ты ведь и сам этого хочешь, не так ли? Эти слова ударили под дых. Потому что Драко хотел. Хотел с тех пор, как в одиннадцать лет увидел мальчика с чёрными вихрами, который отказался пожать ему руку. Не из-за отказа — из-за того, как зелёные глаза смотрели прямо, без страха, без подобострастия, которое Драко видел во всех остальных. Он помнил этот взгляд. Он помнил его все семь лет в Хогвартсе. По ночам, когда никто не видел, Драко разрешал себе маленькую слабость: он представлял, как Гарри Поттер смотрит на него иначе. Не как на врага, не как на надменного слизеринского принца. А как на… желанного. В пятнадцать Драко впервые подрочил на мысли о Гарри. Это случилось после турнира Трёх Волшебников, когда Поттер вытащил его из озера — мокрого, синего, дрожащего — и Драко почувствовал на своей талии горячие ладони. Он тогда кончил в ванной, закусив костяшки пальцев, чтобы не застонать. В шестнадцать он украл у Гарри галстук. Просто так, с тренировки по квиддичу. Нюхал его месяц, пока запах не выветрился полностью. В семнадцать Драко понял, что любит. По-настоящему, безнадёжно, до саморазрушения. И что Поттер никогда — никогда! — не посмотрит на него, потому что Гарри любил девушек. Мягких, податливых, пахнущих цветами. А Драко был мужчиной. Острым, колючим, пахнущим мандарином. Но теперь всё изменилось. — Я сделаю это, — сказал Драко отцу, глядя прямо в глаза. — Я заставлю его захотеть меня. Люциус довольно кивнул. Нарцисса же, взглянув на сына, прошептала одними губами: «Будь осторожен. Ты играешь с огнём, который сожжёт вас обоих». Драко не слушал. Вернувшись в свои покои, он рухнул на кровать, уставившись в потолок, расписанный звёздным небом. В груди болело. Не от магии, не от дара вейлы — от той тошнотворной, липкой правды, которую он отрицал семь лет. Ему не нужен был Гарри Поттер как политический союз. Ему нужен был Гарри Поттер как воздух. — Глупец, — прошептал Драко, прижимая ладони к лицу. — Ты влюблён в того, кто никогда не полюбит тебя в ответ. Даже с вейловым даром. Но внутри теплилась надежда. Маленькая, змеиная, слизеринская надежда на то, что стратегия может победить предрассудки. --- Первая неделя в Хогвартсе после пробуждения дара стала для Драко откровением. Его план был прост: явиться в школу, сиять вейловым светом, позволить феромонам делать свою работу. И всё — Гарри Поттер у его ног. Реальность оказалась сложнее. Да, парни сходили с ума. Ноот, Забини, даже некоторые гриффиндорцы — они буквально стелились перед ним. Смотрели голодными глазами, искали случайных прикосновений, вдыхали слишком глубоко, когда он проходил мимо. Но не он. Не Гарри. Гарри сидел за гриффиндорским столом, сжимая вилку так, что металл гнулся, но не подходил. Не говорил ни слова. Только смотрел. Смотрел тяжело, исподлобья, с таким выражением, будто пытался решить — убить Драко или разорвать на куски. И это сводило Драко с ума больше, чем равнодушие. Он ждал. День. Второй. Третий. Гарри не приходил. Вместо этого Драко начал замечать странности. Его форменная рубашка исчезла из раздевалки после квиддича. Пропажа, о которой он немедленно доложил Макгонагалл, но в душе… в душе Драко знал, у кого она. Сердце пропустило удар. «Он взял её. Поттер взял мою рубашку». Эта мысль грела по ночам. Драко лежал в кровати слизеринской спальни и представлял, как зелёные глаза сжимают в руках белую ткань, как длинные пальцы мнут воротник, как… Он снова кончал в ладонь, прикусывая подушку, и ненавидел себя за эту слабость. К концу второй недели Драко понял: его стратегия не работает. Гарри не подходил. Гарри страдал на расстоянии, но был слишком гриффиндорски горд, чтобы сдаться. — Он не придёт, — прошептал Драко в зеркало, глядя на своё отражение. Жемчужное сияние под кожей, идеальные черты, глаза, которые, как говорили, могли загипнотизировать василиска. — Всё это бесполезно. И тогда в его голове созрел новый план. Если Поттер не придёт к нему — Драко заставит Гарри прийти, используя его же гордость. Не активное соблазнение, нет. А пассивную недоступность. Роль фарфоровой куклы — красивой, хрупкой, желанной, но недосягаемой. Он перестал искать взглядом Гарри в Большом зале. Перестал поправлять мантию, когда знал, что Поттер смотрит. Вместо этого Драко стал показывать — но только краем, только намёком. В понедельник он появился на завтраке в расстёгнутой рубашке, открывающей ключицы. Небрежно, как будто случайно. В среду он задержался в библиотеке, наклонившись над книгой так, что светлые волосы упали на лицо, а вейловая аура подсвечивала их изнутри. Пять парней уставились на него, не в силах отвести взгляд. Драко проигнорировал всех. В пятницу он специально прошёл мимо гриффиндорской башни — туда, где у него не было никаких дел. И медленно, демонстративно провёл рукой по своим волосам, заправляя прядь за ухо. Краем глаза он видел, как Гарри Поттер, вышедший из портрета Полной Дамы, замер на месте. Как его ноздри раздулись, вдыхая запах мандарина. Как пальцы сжались в кулаки. Драко не обернулся. Улыбнулся уголками губ и ушёл, покачивая бёдрами чуть больше, чем требовалось для нормальной походки. «Играй роль фарфора», — повторял он себе. — «Будь красивым, холодным, недосягаемым. Пусть они умирают от желания, но не подходят. Особенно он. Особенно Поттер». Это работало. Через три дня Теодор Нотт признался, что не может спать без ароматической свечи с феромонами Драко (идиот, заказал её у Фреда и Джорджа Уизли, которые уже наладили подпольное производство). Блейз Забини начал писать стихи. Даже Грегори Гойл, простодушный до глупости, однажды спросил, может ли он понюхать волосы Драко «для успокоения». Драко отшивал всех с ледяной вежливостью. Но по ночам, оставшись один, он думал только об одном: работает ли это на Поттере? Ответ пришёл на восемнадцатый день. Драко возвращался из ванной старост, закутанный в халат, с мокрыми волосами, стекающими на плечи. В коридоре никого не было — уже за полночь. Он уже почти дошёл до гостиной Слизерина, когда услышал шаги. Тяжёлые. Неровные. Пьяные? Нет — скорее, отчаянные. Драко замер, прижавшись спиной к стене, и вытянул шею, заглядывая за угол. Там, в конце коридора, стоял Гарри Поттер. Он был без мантии, в одной рубашке, расстегнутой на груди. Его очки криво сидели на носу, чёрные волосы торчали во все стороны, а в руках он сжимал… белую ткань. Драко сразу узнал её. Свою украденную рубашку. Гарри поднёс ткань к лицу и вдохнул. Глубоко, судорожно, как человек, который тонет и хватает ртом воздух. А потом застонал. Тихо, надрывно, так, что у Драко пересохло во рту. — Драко, — прошептал Поттер в темноту, и голос его был полон муки. — Что ты со мной сделал? Драко стоял за углом, прижимая ладонь к бешено бьющемуся сердцу. Вейловая сущность внутри него ликовала — её запах действовал, её сила порабощала. Но человеческая часть Драко, та, что любила Гарри Поттера все семь лет, почувствовала, как что-то оборвалось в груди. «Он не любит меня, — понял Драко. — Он болен мной. Как и все остальные. Просто ещё один зависимый. Ещё один раб феромонов». Он хотел разрыдаться. Хотел выбежать из-за угла и закричать: «Посмотри на меня! Настоящего! Не на запах, не на вейловый свет — на меня, Драко, который помнит каждое твоё слово, который хранит твой галстук под подушкой, который любил тебя ещё тогда, когда ты ни разу на меня не посмотрел!» Но вместо этого Драко выдохнул, поправил халат и шагнул в коридор. — Поздняя прогулка, Поттер? — спросил он ледяным тоном, глядя прямо на него. — Не знала, что гриффиндорцам нравится нюхать чужие вещи. Гарри вздрогнул. На его лице мелькнул ужас — и тут же сменился голодом. Он уставился на Драко, на его мокрые волосы, на открытые ключицы, на вейловое сияние, которое в полумраке казалось призрачным огнём. — Малфой, — выдохнул Гарри, делая шаг вперёд. — Ты… ты не понимаешь. Я не могу… — Не подходи, — приказал Драко, и в голосе его не было страха — только власть. — Я не игрушка, Поттер. И не трофей. Если хочешь меня — заслужи. Гарри замер, сжимая рубашку так, что ткань затрещала. — Как? — прошептал он. — Скажи мне, как. Драко медленно улыбнулся — не своей обычной усмешкой, а новой, опасной улыбкой вейлы, от которой у Гарри подкосились колени. — Приходи ко мне. Не подкрадываясь по ночам. Не нюхая мои вещи. Приди и скажи в глаза, кто я для тебя. Не запах. Не вейла. А я. Он развернулся и пошёл к гостиной Слизерина, чувствуя на спине жадный, горячий взгляд. — Малфой! — крикнул Гарри ему вслед. — Драко! Но Драко не обернулся. Только когда за ним закрылась каменная стена, он позволил себе упасть на холодный пол, прижимая колени к груди, и прошептал в пустоту: — Пожалуйста, Гарри. Увидь меня. Не вейлу. Не запах. Меня. Потому что больше я не выдержу. Слёзы текли по его щекам, и вейловое сияние вокруг него мерцало — то ярче, то тусклее, выдавая бурю внутри. За стеной Гарри всё ещё стоял в коридоре, сжимая в руках украденную рубашку, и в его голове впервые за много недель промелькнула мысль, не связанная с запахом: «А что, если я действительно хочу его? Не просто пахнуть, не просто обладать. А его?» Ответа не было. Тишина в коридоре сгущалась, как зелье перед варкой.