Не моя муза

***

Неделя пролетела быстро. Слишком быстро. Для Джаббера она состояла из привычного, выматывающего цикла: бесконечные репетиции до хрипоты, ночные сессии звукозаписи нового трека, два вымученных интервью и три крупные ссоры с менеджером по поводу того, что тот называл «нормальным поведением в обществе». О странной девушке с пролитым кофе парень почти забыл. Почти. Иногда, в редкие минуты тишины перед сном, воспоминание всё же всплывало в голове. Особенно её взгляд — глубокие, почти черные глаза, в которых горело такое яростное пламя, будто она мысленно уже составляла детальный план его убийства и придирчиво выбирала место для захоронения тела. Но на этом всё. Никаких имен. Никаких подробностей. Никаких шансов встретиться снова в многомиллионном мегаполисе. Поэтому, когда через неделю Джаббер появился на ежегодной главной музыкальной премии страны, о той нелепой стычке на тротуаре он не думал вообще. У него хватало своих забот. За кулисами огромного концертного зала царил привычный, контролируемый хаос. Мимо то и дело пробегали взмыленные ассистенты с рациями, поп-дивы в невероятных платьях поправляли макияж перед зеркалами, рокеры спорили с организаторами из-за настройки звука, а рэперы лениво мерились тяжестью золотых цепей. Джаббер сидел на кожаном диване в VIP-зоне ожидания, вытянув длинные ноги. Сегодня он выглядел в своем каноничном стиле: легкий оверсайз, дорогая дизайнерская куртка, небрежно наброшенная поверх черной футболки, на шее — массивные цепи, а на пальцах — крупные серебряные кольца. Его визитная карточка — резкие, хищные черты лица, легкая, вечно недовольная ухмылка и темные, слегка взъерошенные волосы, которые он то и дело поправлял рукой. Он идеально вписывался в эту атмосферу дорогого, глянцевого шоу-бизнеса. Он лениво листал ленту в телефоне, игнорируя суету. — Через пятнадцать минут твой выход на красную дорожку, а потом в зал, — напомнил менеджер, сверяясь с планшетом. — Угу, — не поднимая глаз, отозвался Джаббер. — И пожалуйста, ради всего святого, сегодня без скандалов. Никаких средних пальцев в камеру, никаких резких комментариев в сторону коллег по цеху. — Ты говоришь так, будто я их специально ищу. Менеджер оторвался от экрана и посмотрел на музыканта долгим, полным немого страдания взглядом. — А разве нет? — Это наглая клевета, — лениво огрызнулся Джаббер, даже не меняя позы. — Конечно. Мои седые волосы подтвердят. Джаббер уже собирался ответить что-нибудь особенно язвительное и емкое, когда на подвешенных под потолком плазменных экранах ведущий начал объявлять блок академической и инструментальной музыки. На экранах за кулисами запустилась презентационный ролик. На черном глянцевом фоне под торжественную музыку замелькали профессиональные, высокохудожественные фотографии музыкантов. Композиторы. Дирижёры. Известные исполнители. Оркестры. И вдруг... Джаббер замер. Палец, листающий ленту в телефоне, дрогнул и остановился. На экране появилась фотография девушки со скрипкой в руках. Канон академической красоты. Изящный силуэт, идеальная осанка, точеные ключицы. Длинные каштановые волосы лавиной спускались по спине, доходя почти до самой талии — на фото они были уложены в безупречные, тяжелые локоны. Лицо выражало абсолютное, ледяное спокойствие, аристократическую гордость и строгость. И, конечно же, на ней была белоснежная, строгая концертная рубашка, застегнутая на все пуговицы. Точнее, на фотографии она была безупречно белоснежной. Без единого кофейного пятна. — Подожди, — резко выпрямился Джаббер, шумно опустив ноги на пол. Менеджер нахмурился, удивленный такой резкой переменой в поведении своего подопечного. — Что? — Верни назад. — Что вернуть, Джаб? Это прямой эфир трансляции. — Фото девушки. Верни экран назад! — Какой ещё девушки? — менеджер недоуменно уставился на плазму. Но изображение уже исчезло, сменившись портретом какого-то седовласого виолончелиста. Номинация поплыла дальше. — Чёрт... — сквозь зубы процедил Джаббер, запуская пальцы в волосы. — Ты её знаешь? — в голосе менеджера мгновенно проснулась профессиональная паранойя. — К сожалению. Очень близко знаком с её характером. — А, так это Занка, — понимающе кивнул менеджер, заглядывая в сценарий премии. — Первая скрипка Национального симфонического оркестра. Гордость классической сцены, вундеркинд, лауреат всего, чего только можно. В этом году забирает статуэтку как лучший инструменталист. А что? Джаббер медленно, словно в прострации, откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. Нет. Нет-нет-нет. Только не говорите ему, что сумасшедшая девица с ледяным латте оказалась ведущей скрипачкой страны. Из всех людей в этом чертовом городе. Из всех миллионов жителей. Именно она. — Почему ты так выглядишь? — подозрительно прищурился менеджер, чувствуя, как у него начинает подергиваться глаз. — Джаббер, что ты успел сделать первой скрипке оркестра? — Ничего, — глухо ответил парень. — Просто у меня очень плохое предчувствие. — Опять? — И оно, как ты знаешь, редко ошибается. Через двадцать минут его предчувствие не просто подтвердилось — оно победно подняло руки вверх, злорадно хохоча прямо ему в ухо. Потому что, когда Джаббер вышел в транзитную зону за кулисами, чтобы направиться к сцене, Занка стояла прямо там. В полумраке технических коридоров. Живая. Настоящая. Реальная. В жизни она выглядела еще более эффектно и строго, чем на фото. Черная концертная юбка в пол, подчеркивающая ее высокий рост и тонкую талию, и та самая новая (или идеально отстиранная) белоснежная рубашка. Никаких украшений, кроме скромных серебряных сережек. Каштановые волосы были собраны в сложную, аккуратную прическу, открывая изящную шею. Она держала свою скрипку так бережно, словно это был младенец, но взгляд, которым она обвела коридор... Она заметила его мгновенно. Несколько секунд между ними длилась немая сцена. В эпицентре шумного закулисья они просто стояли и смотрели друг на друга. Не моргая. Не двигаясь. Контраст между ними был ошеломляющим: он — воплощение уличного стиля, бунтарства и небрежности; она — олицетворение строгой классики, дисциплины и грации. Потом Занка первой опасно прищурила свои темные глаза. Узнала. Точно узнала. В её памяти слишком свежи были воспоминания о испорченном утре и наглом парне в капюшоне. — Вы, — выплюнула она, сделав шаг вперед. — Вы, — в тон ей ответил Джаббер, сузив глаза. Они произнесли это одновременно. Одинаково резко. Одинаково недовольно. Занка медленно, тяжело выдохнула через нос, прикрыв глаза. Выражение её лица в этот момент было таким, словно ей только что сообщили о начале локального апокалипсиса или стихийного бедствия. — Только не говорите мне, что это вы — тот самый «великий исполнитель современности», который выступает сегодня на этой сцене, — ледяным тоном произнесла она, смерив его взглядом с ног до головы. — А вы не говорите, что это вы сегодня открываете блок классики, — парировал Джаббер, сделав шаг навстречу и пряча руки в карманы. — Играете? — Играю. Настоящую музыку, в отличие от некоторых. — Прекрасно. — Согласна. Просто ужасно. На секунду между ними снова повисла звенящая, электрическая тишина. Напряжение можно было резать ножом. Они стояли слишком близко друг к другу, готовые продолжить прерванный неделю назад спор. А потом где-то совсем рядом, буквально в паре метров, раздался отчетливый, частый щелчок профессионального затвора фотоаппарата. И яркая вспышка на мгновение ослепила обоих. Они одновременно, синхронно повернули головы на звук. В проходе стоял молодой, но очень хваткий и известный светский фотограф, а рядом с ним — журналист одного из самых рейтинговых скандальных таблоидов страны. Глаза журналиста горели диким, голодным восторгом. Он явно почувствовал, что только что случайно наткнулся на золотую жилу. Эксклюзив. Живые, непритворные эмоции. Главный бунтарь чартов и неприступная королева классической музыки стоят в полумраке закулисья и буквально прожигают друг друга взглядами, полными чистой ненависти. — О, Джаббер, Занка! Отличный кадр! — засуетился журналист, быстро поднося диктофон. — Расскажите, вас что-то связывает? Вы готовите совместный проект? Или между представителями разных жанров пробежала искра? Занка и Джаббер переглянулись. В этот момент в их глазах читалась одинаковая мысль: «Убейте меня кто-нибудь». Именно в эту секунду ни рэпер, ни скрипачка еще не имели ни малейшего понятия, что их взаимная, искренняя неприязнь, запечатленная на фото, очень скоро станет главным и самым любимым развлечением для всей страны.