Слишком поздно для ненависти

Лимонные дольки

В кабинете Дамблдора пахло временем, и это был не просто запах старой пыли, которая оседает на книгах тонким серым слоем. Это был запах веков, спрессованных в деревянных панелях, запах секретов, которые стены помнили, но никогда не выдавали. Ещё здесь пахло лимонными дольками – профессор то и дело отправлял их в рот с задумчивым видом человека, который решает судьбу мира, но при этом не хочет пропускать десерт. Гермиона Грейнджер сидела на стуле перед массивным столом директора и нервно теребила край мантии. Сердце колотилось где-то у горла, потому что вызов к директору после окончания школы не предвещал ничего хорошего. Она уже была выпускницей, лучшей за последние десять лет, как ей сказали на церемонии, и ей казалось, что все неприятности остались в прошлом вместе с домашними заданиями и ночными дежурствами в больничном крыле. – Мисс Грейнджер, – голос Дамблдора звучал мягко, но пронзительно, как тонкое лезвие, завёрнутое в бархат. – Вы сегодня особенно напряжены. Могу я предложить вам лимонную дольку? – Простите, профессор, – выпалила она, выпрямляясь, как солдатик перед генералом. – Я просто не понимаю, зачем я здесь. Я уже закончила школу, у меня нет прогулов и невыполненных домашних заданий. Моя совесть чиста, если вы не считаете грехом то, что я до сих пор не выбрала карьерный путь, но у меня была уважительная причина. Я никак не могу решить, идти ли в Министерство или остаться в науке. Профессор Макгонагалл смотрела на улицу, где солнце играло на шпилях замка, но в стекле отражалось её лицо. И там, в этом отражении, не было привычной строгости, от которой студенты младших курсов теряли дар речи. Там было что-то тёплое, почти материнское – мягкость, которую Гермиона замечала лишь дважды за все годы учёбы. В первый раз – когда она получила «Превосходно» по трансфигурации на третьем курсе, и Макгонагалл сказала: «Хорошая работа, мисс Грейнджер», а в её голосе прозвучала гордость. Во второй – когда Молли Уизли обняла её на вокзале перед Рождеством и назвала «дочкой», а Макгонагалл, наблюдавшая за этим со стороны, едва заметно улыбнулась. Макгонагалл повернулась от окна, медленно, как будто давая себе время на последние сомнения, подошла к столу и положила на него конверт. Плотный, кремовый, с золотой печатью, которая слабо пульсировала магией, как маленькое живое сердце, как обещание, как билет в другую жизнь. – Это тебе, – голос Макгонагалл смягчился до того, что Гермиона невольно сглотнула. – Путёвка в санаторий «Эдельвейс» на три недели. Гермиона моргнула, потом ещё раз, потом третий, словно пыталась стряхнуть наваждение или проверить, не спит ли она. – Путёвка? – переспросила она, и голос прозвучал выше обычного, почти по-детски. – Награда за отличную учёбу, – кивнул Дамблдор, и за стёклами его очков заплясали лукавые искры, которые всегда появлялись, когда он знал что-то, чего не знали другие. – Вы – одна из лучших выпускниц за последние десять лет, мисс Грейнджер. И одна из самых уставших, если позволите мне такую дерзость. – Но я ничего не просила, – возразила она, хотя её пальцы уже тянулись к конверту, как будто знали что-то, до чего разум ещё не дошёл. – Мы знаем, – улыбнулась Макгонагалл, и в этой улыбке вдруг проступило что-то такое искреннее, тёплое и человеческое, что у Гермионы защипало в носу. – Поэтому и даём. Ты заслужила это, Грейнджер. Без всяких «но». Гермиона взяла конверт дрожащими пальцами, и он оказался на удивление тяжёлым. Словно внутри лежало не просто приглашение, а целая новая жизнь, спрессованная в три недели. Бумага пахла лавандой и горным ветром, и этот запах щекотал ноздри, как намёк на приключение, как обещание свободы, как тот самый первый весенний ветер, который заставляет забыть обо всём на свете. – Там все подробности, – добавил Дамблдор, возвращаясь к лимонным долькам с видом человека, который только что сделал доброе дело и теперь имеет полное право наслаждаться сладким. – Но главное правило запомни сразу, дитя моё. В санатории запрещена магия. Только отдых, прогулки, развлечения и ещё кое-что. – Он сделал паузу, выдержал её с мастерством старого интригана, который знает цену хорошей паузе, и закончил: – Ничего похожего на учебники. – Совсем никакой магии? – переспросила Гермиона, чувствуя, как внутри шевелится паника, маленькая, но настойчивая, как мышь в кладовке. Без магии она чувствовала себя почти голой, беззащитной, как будто у неё отняли голос или завязали глаза. – Совсем, – подтвердила Минерва, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. – И никаких учебников. Ни «Истории магии», ни «Продвинутого зельеведения», ни даже «Фантастических зверей и мест их обитания». – Она произнесла последнее название с особым удовольствием, будто рубила голову дракону. – Забудь эти названия как страшный сон, Грейнджер. На три недели они перестают существовать. Гермиона открыла рот, потом закрыла, потом открыла снова – как рыба, выброшенная на берег и внезапно забывшая, зачем нужна вода. Воздух в кабинете стал каким-то слишком плотным, слишком тёплым, и она никак не могла подобрать слова, которые выразили бы всё, что творилось у неё внутри. – Но как же я без книг? – наконец выдохнула она, и это прозвучало почти жалобно. – Что я буду делать целых три недели? – Мисс Грейнджер, – перебил её Дамблдор, и в его голосе вдруг проступила такая мягкость, что у неё перехватило дыхание. – Просто поезжай и отдохни. Поспи больше трёх часов подряд впервые за семь лет. Подыши воздухом, в котором нет примеси дыма от взрывающихся котлов и запаха пергамента. Познакомься с кем-нибудь, кто не будет обсуждать с тобой трансфигурацию на завтрак. – Он помолчал и добавил уже совсем тихо: – Всё. Это не просьба. Это приказ. Она закрыла рот. На этот раз окончательно и бесповоротно, чувствуя, как внутри что-то отпускает – та самая тугая пружина, которая сжималась годами, ослабла на одно крошечное деление. – Хорошо, – сказала она тихо, почти беззвучно. – Спасибо, профессоры. Правда спасибо. – Поезд через четыре дня, – голос Макгонагалл снова стал привычно деловым, будто минуты слабости и не случалось, будто она не улыбалась только что как любящая тётушка. – Платформа девять и три четверти. Не опаздывай, Грейнджер. – Гермиона уже взялась за дверную ручку, когда профессор добавила: – И постарайся не читать ничего умнее меню в обед, хотя бы три недели.  Гермиона вышла в коридор, прижалась спиной к холодной каменной стене и только тогда позволила себе выдохнуть. Выдох получился таким глубоким, словно до этого она несколько лет забывала, как это делается : как дышать полной грудью, а не мелкими, экономными вдохами между главами учебников. Она посмотрела на конверт в руках. Потом на своё отражение в старом, мутноватом стекле в деревянной раме, которое висело в коридоре ещё со времён Основателей. На неё смотрела девушка с вечным пучком, из которого выбились кудряшки, с книгой в сумке, с серыми кругами под глазами, которые она маскировала тональным кремом каждое утро, но никогда не признавалась в этом даже Джинни. Она всегда была красивой, и это не было самомнением – это был просто факт, который она когда-то давно для себя отметила и закопала под слоями пергамента и обязанностей. Густые медные волосы, которые никто никогда не видел распущенными, потому что они мешали читать. Выразительные карие глаза, которые все замечали только тогда, когда они метали молнии в очередного двоечника или горели азартом во время спора о легальности какого-нибудь заклинания. Правильные черты лица, точеные, как у статуй в греческих мифах, которые она изучала в магловской школе до Хогвартса. Просто никто этого не замечал за слоями пергамента, бессонными ночами и вечной гонкой за звание «самой умной зануды своего поколения». Кроме, пожалуй, одного человека. Драко Малфой издевался. Она помнила первый раз так ясно, будто это было вчера, а не семь лет назад. Первый курс. Она только вошла в Большой зал после распределения, ещё ничего не понимая в этом мире, ещё не зная, что магловское происхождение здесь – это крест. Она искала глазами свободное место, когда наткнулась на него. Он сидел за слизеринским столом в окружении Крэбба и Гойла, двух молчаливых громил, которые смотрели на мир с одинаково скучающим выражением. Малфой перехватил её взгляд, медленно оглядел её с головы до ног : мантию, не ухоженные волосы , дрожащие руки , и громко сказал своим друзьям: «Ну вот, ещё одна грязнокровка. Интересно, сколько их ещё напустили в этом году». Крэбб и Гойл заржали, как хорошо откормленные тюлени, а Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она тогда ничего не ответила. Просто прошла мимо и села на самый дальний конец стола, где никто не мог видеть её лица. Она помнила, как это слово не «грязнокровка» преследовало её потом ещё много лет. На втором курсе, когда Пэнси Паркинсон громко произнесла его в коридоре, и весь проход между классами затих, ожидая её реакции. Она тогда заперлась в туалете и плакала. Не потому, что боялась, а потому что ненавидела. Ненавидела себя за то, что это задело.  Третий курс. На перемене он остановился прямо перед ней, когда она выходила из класса трансфигурации с стопкой книг в руках. «Грейнджер, – сказал он, и его голос разнёсся по всему коридору. – Ты знаешь, что в библиотеке есть кресло с твоим именем? Там уже вытерлось от того, как часто ты на нём сидишь». Крэбб и Гойл засмеялись, и несколько слизеринцев обернулись. «Может, тебе туда подушку принести? Чтобы кости не отсидела, пока весь мир мимо проходит». Гермиона тогда сделала вид, что не слышит, и прошла мимо, не обернулась. Никогда не оборачивалась. Четвёртый курс. Святочный бал. Она потратила три часа на причёску – кудри укладывались в замысловатую причёску с мелкими жемчужными шпильками и два часа на макияж. Джинни учила её делать стрелки, и получилось с пятого раза. И час на выбор платья. То самое нежно-розовое, с открытыми плечами и пышной юбкой, которая шуршала при каждом шаге. Она чувствовала себя принцессой, когда выходила в Большой зал под руку с Виктором Крамом. Лёд на потолке сверкал, свечи парили в воздухе, и музыка лилась со всех сторон, а потом она услышала его голос из-за спины. Тихий, ядовитый, рассчитанный ровно на то, чтобы она расслышала каждое слово: «Ну надо же, Грейнджер нарядилась. Жаль, что Крам, видимо, забыл очки в раздевалке, иначе зачем ему такое чучело». Панси Паркинсон захихикала, и Гермиона сжала зубы так сильно, что заболела челюсть. Она не обернулась и прошла мимо, держа спину прямой, и улыбнулась Краму, хотя внутри всё горело. Она ненавидела Малфоя. Холодно, ровно, привычно, как ненавидят затянувшуюся болезнь или дождливую погоду, которая не кончается неделями. Ненависть стала частью её, как привычка завтракать с книгой или поправлять грамматику в головах друзей. Иногда ей казалось, что если эту ненависть отнять, она развалится на части, потому что слишком долго эта эмоция была её броней, её защитой от его насмешек. И эти три недели в санатории... они будут о ней. Никакой Малфой не испортит ей отдых, даже если он – что было невероятно, невозможно, немыслимо – окажется там, она просто будет его игнорировать, но она знала, что он там не окажется. Она вышла из замка и направилась к выходу с территории. Там, за воротами, она достала телефон и нажала на контакт Джинни и прижала трубку к уху, вдыхая свежий весенний воздух. Гудок. Два. Три. – Грейнджер, – раздался сонный голос подруги. Джинни говорила с той особенной хрипотцой, которая бывает только у человека, которого разбудили звонком, но который уже через секунду готов к драке. – Ты знаешь, который час? Я могу убивать взглядом даже через телефон, у меня мама научила. И я не шучу. – Двенадцать дня, – бесстрашно сообщила Гермиона, останавливаясь у дороги, чтобы посмотреть на клубящийся вдали тёмный, загадочный, но почему-то сегодня не пугающий запретный лес. – Ты должна была уже проснуться. Я ждала, пока ты выспишься, но ты переходишь все границы разумного. – Я отдыхаю, – зевнула Джинни, и Гермиона услышала, как скрипнула кровать – подруга, видимо, наконец села. – У меня каникулы. Это такое время, когда люди не встают до обеда, если их не поджигают, а меня никто не поджигал. Ты чего звонишь, Грейнджер? У тебя голос странный. Ты что, плакала? – Нет, – быстро сказала Гермиона, хотя на глаза почему-то навернулись слёзы – то ли от облегчения, то ли от неожиданной доброты Макгонагалл, то ли просто от того, что кто-то спросил. – С чего ты взяла? У меня нормальный голос. – У тебя голос человека, который либо только что провалил собеседование в Министерстве, либо нашёл под дверью любовное письмо, либо случилось что-то, о чём ты не знаешь, как сказать. Говори, я уже проснулась окончательно, ты не отвертишься. Гермиона глубоко вздохнула, чувствуя, как прохладный, пахнущий весной воздух наполняет лёгкие, и выпалила одним духом: – Я только что получила путёвку в санаторий, где нельзя использовать магию. На том конце повисла тишина. Такая долгая и тяжёлая, что Гермиона успела подумать, не оборвалась ли связь, не уронила ли Джинни телефон. – Ты врёшь, – наконец сказала Джинни, и в её голосе прорезалось что-то похожее на благоговейный ужас. – Ты, Гермиона Грейнджер, которая в прошлом году отказалась от поездки в Париж, потому что нужно было повторить древние руны, добровольно едешь туда, где нельзя колдовать? Ты понимаешь, что это значит? – Я не вру, – твёрдо сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала та сталь, которой она обычно убеждала профессоров поставить ей высший балл. – И я еду. Эти три недели станут лучшими в моей жизни. – Покажи путёвку, – потребовала Джинни. – Переключись на видео. Я должна убедиться своими глазами, что это не розыгрыш близнецов. Они однажды подсунули мне поддельное приглашение на свидание с Седриком Диггори, и это было жестоко. Я целый час наряжалась, а он даже не знал, кто я такая. Гермиона нажала кнопку видеозвонка, и через секунду на экране появилось сонное лицо подруги , с взлохмаченными рыжими волосами, торчащими во все стороны, и отчётливыми следами подушки на левой щеке. Джинни прищурилась, вглядываясь в конверт, который Гермиона поднесла к камере, и её глаза медленно расширялись по мере того, как она читала. – Санаторий «Эдельвейс», – прочитала Джинни вслух, медленно, по слогам, будто проверяла каждую букву. – Три недели. Горный воздух. Лечебные процедуры. Запрещена магия... – она замолчала и вдруг нахмурилась. – А там вообще хоть что-то будет? Без магии, без книг... чем ты там собираешься заниматься? – Отдыхать, – пожала плечами Гермиона.– Может быть, даже поговорить с живыми людьми. – С живыми людьми? – переспросила Джинни с таким видом, будто услышала неприличное. – Ты, Грейнджер, собралась разговаривать с людьми добровольно? Это что, подмена личности? – Джинни! – Ладно-ладно. – Джинни вздохнула, и её лицо стало мягче. – Я за тебя рада, правда. Ты заслужила отдых, столько лет пахала! Учебники, экзамены, спасение мира, постоянные крики «Гермиона, спаси!» со всех сторон... И эти годы с Малфоем и его компанией. Ты заслужила три недели тишины и покоя. Гермиона вздрогнула, услышав эту фамилию. Даже через экран, даже через сотни миль, это имя всё ещё имело силу делать больно. – Он не имеет ко мне никакого отношения, – отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И никогда не имел, кроме плохого. Сейчас он где-то в своей усадьбе, наверное, полирует фамильное серебро и презирает маглорождённых издалека. Мне всё равно.Не важно, – быстро сказала Гермиона, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Сейчас важно другое. – Она сделала паузу, собираясь с духом. – Мне нужно кое-что купить : платье и косметику. Джинни моргнула, потом её лицо медленно расплылось в сначала робкой, потом широкой улыбке, а потом такой сияющей, что Гермиона невольно отодвинула телефон. – Ну наконец-то! – закричала Джинни так громко, что динамик захрипел. – Я ждала этого дня семь лет, Грейнджер! Семь лет! Чудо свершилось! Ты и без косметики красивая, это факт, который знают все, кто не ослеп, но если ты хочешь наконец показать миру, кто ты есть на самом деле... – Джинни сделала театральную паузу, – давай завтра в Косом переулке. Я покажу тебе такие помады, что даже если Малфой там каким-то чудом окажется , а он не окажется, конечно, это просто для красного словца – он бы ослеп. Гермиона нахмурилась. – При чём здесь Малфой? – спросила она с холодком в голосе. – Я делаю это не для него, а для себя. Потому что хочу посмотреть в зеркало и увидеть не «самую умную ведьму своего поколения», а просто красивую девушку. – Конечно, для себя, – слишком быстро согласилась Джинни. – Исключительно для себя. Я и не говорила про Малфоя. Это ты начала. – Я не начинала. – Ладно-ладно, – сдалась Джинни, но улыбка её стала ещё шире. – Завтра в десять. Где встречаемся? – Давай у «Флориш и Блоттс», – предложила Гермиона, и Джинни закатила глаза. – Ты хочешь пойти в книжный магазин, когда мы идём покупать тебе платье? Ты невыносима. – Это для ориентира. Я не собираюсь заходить внутрь. – Гермиона помолчала и добавила чуть тише: – Может быть. – Я звоню тебе завтра в десять, и мы идём нормально одеваться, – твёрдо сказала Джинни. – И никаких книг. Это приказ лучшей подруги. Ты поедешь в санаторий без интернета, без книг и без магии. Единственное, что у тебя останется, – это люди.  Гермиона хотела возмутиться, но почему-то не смогла подобрать слов. Джинни была права . В санатории не будет ничего из того, что составляло её привычный мир. Только горы, воздух и другие люди. Эта мысль одновременно пугала и почему-то немного радовала. Они попрощались, и Гермиона нажала на отбой. Экран телефона погас, отражая её лицо,уже не такое уставшее, как час назад. На губах застыла улыбка.

Как Уизли получали путёвки

В Норе царил хаос, но это был даже не хаос, а его высшая форма – тот особенный, уникальный Уизли-хаос, который нельзя было воспроизвести никакими магическими средствами. Впрочем, в Норе всегда царил беспорядок, и это было не стечением обстоятельств, а образом жизни, семейной традицией, передаваемой из поколения в поколение вместе с рыжими волосами, веснушками и абсолютным неумением есть не торопясь. Сегодня хаос приобрёл форму сов, и это было значительно хуже обычного. В окно кухни влетели пять почтовых сов одновременно. Они запутались в занавесках, которые Молли повесила только вчера после месяца уговоров, и которыми до сих пор гордилась так, будто соткала их собственноручно из золотых нитей. Они сбили старую семейную люстру, которая и так держалась на честном слове, щепотке магии и молитвах, и которая теперь угрожающе закачалась над обеденным столом. Обронили на пол цветочный горшок, который Молли поливала всего десять минут назад, и чёрная земля рассыпалась по свежевымытому полу широкой лужей, в которой тут же отразились растерянные лица Уизли. – Ах вы несчастные создания! – закричала Молли, хватаясь одной рукой за сердце, а другой рукой за веник. – Кто вас послал? Кто? Я сейчас вам устрою! Я знаю заклинание, которое превращает сов в вязаные носки! – Мам, это не мы! Это совы! – крикнул Фред, уворачиваясь от одной из них и с драматическим воплем падая за диван, где немедленно поднял тучу пыли, которая осела на его рыжих волосах тонким серым слоем. – Почта! – объявил Артур, торжественно снимая конверты с лап, как будто участвовал в государственной церемонии награждения. Он всегда так делал, даже когда совы приносили счета, и Молли это одновременно бесило и умиляло до глубины души. Фред вынырнул из-за дивана с совиным пером в волосах и выхватил свой конверт первым. Он разорвал его с такой страстью, словно внутри лежала выигрышная лотерея, ключ от нового магазина и рука Гермионы для совместного эксперимента с петардами. – «Санаторий "Эдельвейс"»? – прочитал он вслух, и голос его подпрыгнул на две октавы вверх, едва не разбив люстру во второй раз. – Три недели? Бесплатно? Это что, розыгрыш? Мама, ты нас разыгрываешь? – Мне тоже пришло , – Джордж пытался снять сову со своего плеча, где та деловито жевала его волосы с видом заправского парикмахера, который решил, что клиенту срочно нужна новая стрижка. – Кыш, ненормальная! Это не сено, это моя причёска! Я её укладывал целых три минуты! – Ты её не укладывал, – заметил Фред, отряхиваясь от пыли. – Я думал об этом,а это почти то же самое. Визуализация – первый шаг к действию. Джинни, которая сидела на подоконнике с телефоном в руках, поймав наконец единственный угол в Норе, где ловила связь, подняла глаза от своего конверта и усмехнулась. – Без магии, кстати, – сказала она, откладывая телефон в сторону. – Там запрещено колдовать. Я уже многое узнала. Фред просиял так, будто ему только что подарили пожизненный запас взрывающихся петард и к ним в придачу склад с ингредиентами для новых изобретений. – Без магии? Ну и что! Три недели без уроков, без Снейпа и без домашних заданий. Подарок судьбы! – Джинни, а ты знаешь, кто ещё едет? – спросил Джордж, наконец отбившись от совы и приглаживая растрёпанные волосы. – Гермиона, – сказала Джинни с загадочной улыбкой. – Она мне вот только что звонила.  Фред чуть не подпрыгнул до потолка. – С Грейнджер даже запрет на магию не страшен, – добавил Джордж. – Она и без палочки устроит хаос одним только голосом и взглядом поверх воображаемых очков. – Обожаю её за это, – мечтательно сказал Фред, прижимая конверт к груди. – Она единственная, кто не боится нас послать. Это дорогого стоит. Другие просто убегают, а она стоит и спорит. Это требует уважения. Рон, который до этого момента сосредоточенно уничтожал остывший завтрак с упорством, достойным лучшего применения, поднял голову от тарелки. Его глаза выражали глубочайшую трагедию, как у человека, которому только что сообщили, что пудинг отменяется на неопределённый срок, а вместе с ним – и все радости жизни. – Без магии? – переспросил он с набитым ртом, и крошки полетели на стол. – А зачем тогда вообще ехать? В чём смысл? – Отдыхать, – терпеливо объяснила Джинни, закатывая глаза. – Это не отдых. Это издевательство над волшебником. – Три недели без магии, – поправил Рон с видом мученика. – Проклятие. Гарри, который зашёл на кухню вместе со своей совой и теперь стоял в дверях с конвертом в руках, переводил взгляд с одного Уизли на другого, как на теннисном матче. Он уже привык к этому хаосу за годы дружбы, но каждый раз заново удивлялся, как эти люди вообще выживают в одном доме. – Мне тоже пришло, – сказал он. – Мы все едем? Фред подпрыгнул так, что чуть не опрокинул стул, а заодно тарелку с остатками завтрака. – Все! Близнецы, Гарри, Рон, Джинни и Гермиона! Команда разрушителей спокойствия едет в горы! – Мам, ты слышишь? – крикнул Джордж. – Мы едем! – Слышу, – вздохнула Молли, стоя у плиты. – Четверо детей… и Гарри… и примерная Гермиона. Три недели. Бедный санаторий. – Молли закрыла лицо руками и покачала головой,  Гарри повернулся к Рону. – Ты правда не рад? Рон вздохнул. – Не знаю. Это как выиграть золото и тут же узнать, что оно превратится в тыкву. – Ты странный, – сказал Гарри. – Я знаю, – согласился Рон и отправил в рот последнюю ложку каши. – Гермиона обрадуется, что мы все едем – заметил Гарри.  – Ещё бы, – усмехнулась Джинни. – Она думала, что будет там одна. – Одна? – переспросил Фред. – С кем она там будет спорить о правилах? – Вот именно, – улыбнулась Джинни. – Поэтому я и не скажу ей сразу. Пусть это будет сюрприз. – Ты жестока, – сказал Джордж. Вот так Уизли и Гарри узнали, что едут в санаторий. Рон доедал кашу и смирялся с судьбой, Фред с Джорджем уже строили планы, как развлечься без магии, Молли крестилась и вздыхала, а Джинни улыбалась в предвкушении того, как Гермиона узнает, что её тихий отдых превратится в три недели самого настоящего Уизли-хаоса. Семь галлеонов за будущую себя На следующее утро Гермиона и Джинни встретились в Косом переулке. Было раннее, солнечное, насквозь прозрачное утро, такое, когда каждая лужа блестит как отполированный галлеон. – Я хочу почувствовать себя по-другому, – ответила Гермиона. – Не «умной Гермионой», а просто красивой девушкой. В магазине косметики пахло цветами и кокосом. Гермиона выбрала помаду с надписью «Красная опасность», и Джинни добавила в корзину тушь, консилер и блеск для губ. Потом был обувной магазин, где Гермиона выбрала красные туфли на маленьком каблуке с тонким ремешком на щиколотке. Дальше магазин одежды, где она перемерила пять платьев, прежде чем остановилась на шестом – атласном, коротком, красном. – Это оно, – сказала Джинни, когда Гермиона вышла из примерочной. – Это платье создано для тебя. После длительных сборов по магазинам они остановились в кафе. Гермиона заказала чай, а Джинни тыквенный сок. – Кстати, – сказала Джинни, делая глоток. – Ты там в санатории одна не будешь. Гермиона отставила чашку. – В каком смысле? – Я тоже получила путёвку, – Джинни достала из сумки кремовый конверт. – Три недели. Те же даты. – Джинни улыбнулась. – И это ещё не всё. – Что значит «не всё»? – Гарри тоже едет, – Джинни загнула палец. – И Рон. – Ещё один палец. – И Фред с Джорджем. – Два пальца сразу. – Все Уизли получили путёвки. Гермиона замерла с чашкой в руке. – Все? – переспросила она тихо. – То есть вся наша компания? – Вся, – подтвердила Джинни. – Ты, я, Гарри, Рон, близнецы. Только без Хогвартса, без магии и без домашних заданий. Гермиона поставила чашку на блюдце и рассмеялась. – С тобой,Гарри и близнецами даже эти три недели без магии не будут такими страшными, – сказала она. – А с Роном? – ухмыльнулась Джинни. – С Роном будут очень страшными, – вздохнула Гермиона. – Он будет ныть каждые пять минут. – Каждые три, – поправила Джинни. – Я знаю брата.

Сборы и предвкушение

Последний день перед отъездом Гермиона провела дома, в той тишине, которая бывает только перед чем-то по-настоящему важным. Проснулась в семь утра без будильника. Солнце только поднималось над крышами, и за окном чирикали воробьи. Родители уже ушли на работу, оставив на столе записку: «Дорогая, желаем хорошо отдохнуть! Мы тебя любим». Гермиона сделала чай, тост с джемом и села за стол. Потом она взяла список и открыла шкаф. Внутри висели рубашки, блузки, юбки – всё в серых, чёрных, синих тонах. Их она отодвинула их в сторону и достала яркие вещи,включая красное платье. Оно висело на отдельной вешалке в прозрачном чехле, и когда Гермиона сняла плёнку, атлас блеснул на солнце. В чемодан полетели джинсы, футболки, пижама, тёплый свитер, носки и бельё. Коробка с туфлями легла в угол. Сандалии и кроссовки отправились рядом. Косметичка устроилась в боковом кармане. Закрыла чемодан, села на него сверху – пластик жалобно скрипнул, но молния поддалась.Перед зеркалом и распустила густые, кудрявые, с медным отливом волосы. Она всегда знала, что они красивые, просто никогда не было времени ими заняться. Красная помада легла ровным слоем, и вдруг в зеркале оказалась не та Гермиона, которая знала наизусть все свойства корня мандрагоры, а та, которой она хотела стать. Вечером позвонила Джинни. Телефон завибрировал на тумбочке. – Грейнджер, ты готова к новой себе? – спросила Джинни. – Готова, – сказала Гермиона. – Наконец то ты не прячешь свою красоту! Они попрощались. Гермиона положила телефон на тумбочку и выключила свет. В комнате остался только уличный фонарь за окном. Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Завтрашний день обещал быть началом чего-то такого, что нельзя было запланировать, выучить или предсказать. Три недели в горах без магии с лучшими друзьями. И с красным платьем, которое ждало своего часа