Слишком поздно для ненависти

Вокзал

Гермиона приехала на платформу за час до отправления. Она просто не могла больше сидеть дома. Стены давили, чемодан был собран уже в пятый раз, а зеркало в прихожей устало отражать её мечущиеся туда-сюда тени. Красное атласное платье облегало фигуру так, будто его сшила специально для неё лучшая портниха на свете. Волосы медными волнами падали на плечи, и она то и дело поправляла их нервным движением, хотя они лежали идеально – результат полутора часов укладки и трёх безуспешных попыток накануне. Помада ярко горела в свете магических фонарей, и казалось, что сам воздух вокруг неё стал каким-то более плотным, притягательным. Красные туфли на тонком каблуке цокали по каменному полу гулко и одиноко.Как обратный отсчёт. Она выглядела чертовски идеально, но при этом не спала всю ночь.Сначала она собирала чемодан, перекладывая вещи по три раза: джинсы к джинсам, футболки к футболкам, косметичка строго в левый боковой карман. Потом красилась, смывала и красилась снова, потому что стрелки никак не хотели получаться ровными, а тушь отпечаталась под глазами после чиха. Потом заново гладила платье, хотя оно не нуждалось в этом. Позже просто сидела на кровати и смотрела в потолок, слушая, как тикают часы на стене. Было такое чувство, будто она стоит на краю обрыва и собирается прыгнуть в неизвестность, в новую жизнь, в ту Гермиону, которую она прятала всё это время под мантией, под вечным пучком, под грузом чужих ожиданий. Первыми из воздуха вывалились Гарри и Рон. Рон – красный, потный и с надкушенным яблоком в руке. Гарри шёл следом с неизменной взлохмаченной шевелюрой, которая, казалось, жила своей собственной жизнью, не подчиняясь ни расчёскам, ни магии, ни даже здравому смыслу. Увидев Гермиону, Рон остановился так резко, что спотыкнулся, ноги запутались и яблоко вылетело из рук, описало в воздухе изящную дугу и с чавкающим звуком приземлилось прямо в мусорную корзину в трёх метрах от него. – Гермиона? – Рон моргнул, потом протёр глаза запястьем, потом протёр ещё раз, словно надеялся, что наваждение исчезнет и перед ним снова предстанет привычная Грейнджер в мешковатой мантии и с вечным учебником под мышкой. – Ты чего... другая? – выдавил он, и его голос сел где-то на полпути. – Я не в мантии, Рон, – усмехнулась она, и в её голосе не было обиды, только лёгкое веселье. – Это не преступление. – Нет, но ты... – он запнулся, покраснел до кончиков ушей, и его веснушки стали почти чёрными. Он явно пытался подобрать слова, но они, как назло, разбегались в разные стороны. – Ты выглядишь... то есть, я хочу сказать... Ладно, забудь. Рон уставился в пол, рассматривая трещину между каменными плитами с таким интересом, будто там было написано решение сложнейшего уравнения, а заодно и ответ на вопрос, в чём смысл жизни. Гарри, в отличие от Рона, не стал заливаться краской и мямлить. Он посмотрел на неё внимательно,без растерянности, с тихим, спокойным пониманием человека, который видел её и в грязи, и в крови, и в слезах, и теперь радовался за неё просто и искренне. Он кивнул одобрительно. Улыбнулся уголком губ. – Тебе идёт, – сказал как факт, не требующий доказательств. – Спасибо, Гарри. Они обнялись крепко по-дружески, и в этом объятии было что-то такое родное, такое надёжное, что Гермиона почувствовала, как напряжение в плечах отпускает хотя бы чуть-чуть.  Джинни появилась из-за колонны, как вихрь. Сначала показался рыжий хвост, потом огромный рюкзак, который был больше неё самой, потом она сама. Запыхавшаяся , растрёпанная, с пятном от варенья на джинсах и с таким выражением лица, будто только что совершила побег из тюрьмы. – Моя Грейнджер, – наконец выдавила она, и голос её был хриплым, восхищённым и каким-то благоговейным, как у маглов, впервые увидевших живого дракона. – Ты... Вау. – Вау – это хорошо или плохо? – улыбнулась Гермиона, хотя прекрасно знала ответ. – Вау – это значит, что я сейчас лопну от восхищения, – выпалила Джинни, подходя ближе и начиная обходить подругу кругом, изучая каждый сантиметр её наряда с видом искусствоведа на выставке. – Потому что слова кончились, а воздуха не хватает. Это... это преступление, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто только что победила в конкурсе красоты, нашла философский камень и заодно построила карьеру в Министерстве. Джинни обняла её крепко, почти по-сестрински, и прошептала на ухо так, чтобы никто больше не слышал: – Ты обещала, что начнёшь новую жизнь. Умеешь сдерживать обещания. Джинни отстранилась, взяла подругу за плечи и заглянула ей в глаза. Взгляд был серьёзным, почти строгим, не терпящим возражений. – Ты самая красивая девушка на этой платформе, – сказала она твёрдо. – И не смей мне возражать. Даже не открывай рот. Я сказала – значит, правда. Гермиона просто улыбнулась. Они продолжили разговор о своём: о том, что взять в санаторий (Джинни забыла зарядку для телефона и теперь надеялась только на удачу и на то, что у Гермионы будет запасная), о том, будут ли там фены (Гермиона взяла свой, потому что с её волосами без фена – катастрофа), о том, что близнецы, кажется, опять что-то затеяли, потому что в последний раз, когда Джинни их видела, они тайком упаковывали в чемодан что-то подозрительно дымящееся. Они смеялись и шептались, и были самыми счастливыми в тот вечер. Гарри и Рон переглянулись с выражением «мы тут вообще нужны?» и, кажется, пришли к выводу, что не нужны, но почему-то остались на месте, наблюдая за этим девичьим счастьем с лёгкой растерянностью на лицах. Следом из воздуха материализовалась Лаванда Браун. Она появилась с эффектом, будто репетировала этот выход целую неделю: сначала мелькнула розовая кофточка, кружевная и воздушная, потом туго заплетённая коса, украшенная маленькими живыми цветочками, которые пахли чем-то приторно-сладким, потом она сама – сияющая, надушенная, готовая к бою. От Лаванды пахло духами так сильно, что у Гермионы зачесалось в носу, а Рон, стоявший ближе всех, чихнул три раза подряд и начал подозрительно косить глазами в поисках спасительного выхода. Лаванда окинула Гермиону быстрым оценивающим взглядом. Как на распродаже, когда смотришь на вещь и решаешь, стоит ли она своих денег, и заодно прикидываешь, идёт ли она тебе больше. Её глаза сузились на долю секунды, потом на лицо натянулась сладкая, приторная улыбка, такая сахарная, что у Гермионы заныл зуб. – Ой, Гермиона! – пропела Лаванда, всплеснув руками так театрально, будто играла в школьном спектакле. – Какое платье... Яркое. Очень... заметное. – Спасибо, – спокойно ответила Гермиона, прекрасно слыша фальшь и не собираясь на неё вестись. Она знала этот тон. Она сталкивалась с ним в школьных коридорах, в библиотеке, в Большом зале. Тон дешёвых уколов под видом комплиментов. – Ты, наверное, очень старалась, чтобы его достать, – продолжала Лаванда, кокетливо поправляя косу и стреляя глазами в сторону Рона, который вдруг заинтересовался своим чемоданом с нездоровым энтузиазмом, будто собирался немедленно его перепаковать. – Правда, красный... он такой... требовательный. Не каждому идёт. Она оглядела Гермиону с ног до головы, задержав взгляд на туфлях чуть дольше, чем следовало, и добавила с притворным сочувствием, от которого хотелось закатить глаза: – Но ты молодец. Правда-правда. Я серьёзно. Джинни, стоявшая рядом, сжала челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки. Она сделала шаг вперёд, готовая сказать что-то такое, после чего Лаванда Браун пожалела бы, что вообще решила ехать с ними. – Лаванда, ты... – Джинни, – тихо сказала Гермиона, коснувшись её руки. – Не надо. Не сейчас. Она того не стоит, а скандал на платформе нам ни к чему. Мы едем отдыхать , а не воевать. Лаванда, не дожидаясь ответа, уже переключилась на Рона. Она подлетела к нему и повисла на его руке, как кошка на дереве с явным чувством собственности. – Бон-бон, поможешь мне с чемоданом? – проворковала она, стрельнув глазами в сторону Гермионы с таким видом, будто только что выиграла главный приз. – Я... э-э-э... да... то есть... – начал Рон, который окончательно потерял нить происходящего. Бросив напоследок через плечо приторное «Удачного отдыха, Гермиона», Лаванда утащила Рона в сторону своего чемодана. Джинни взяла Гермиону под руку. – Я буду рядом всю поездку, – сказала она, и голос её дрожал от едва сдерживаемого возмущения. Она говорила специально говорила громко, чтобы Лаванда слышала – хотя та была уже слишком увлечена Роном и его ушами, горевшими как два маяка. – То, что мы поехали вместе – сам подарок судьбы! Не обращай внимания на неё. Зависть – качество плохое, от него толстеют и выпадают волосы. Гермиона рассмеялась, и в этом смехе было что-то облегчённое. – Я тоже очень рада, – сказала она. – Не представляю, чтобы делала там одна без вас. Кстати о «вас», где потерялись Фред и Джордж? Рон, который наконец отбился от Лаванды и теперь стоял на безопасном расстоянии, с ошарашенным видом человека, только что пережившего землетрясение, нашёл в себе силы ответить: – Они забыли какую-то важную вещь в Норе. Хотя, зная близнецов, они могли забыть что угодно. Начиная от драже и заканчивая собственной совестью. – Рональд, какие выражения! – притворно возмутилась Лаванда, подлетая обратно и тыкая его кулаком в плечо. Рон покраснел ещё сильнее и, кажется, начал молиться всем известным богам, чтобы земля треснула и поглотила его прямо здесь и сейчас. Фред появился первым. Он толкнул ворота платформы с такой силой, что они едва не слетели с петель, и замер на месте, как вкопанный. Его чемодан, не рассчитавший резкого торможения, продолжил движение по инерции, наехал ему на пятки и заставил споткнуться, но Фред даже не заметил. Он смотрел на Гермиону. Джордж, который тащил два чемодана и при этом пытался дожевать бутерброд, не успел затормозить. Он врезался в брата с такой силой, что оба рухнули на каменный пол платформы с грохотом, который, наверное, слышали на соседней станции. Чемоданы разъехались в разные стороны, бутерброд улетел в неизвестном направлении, а Джордж на несколько секунд исчез под грудой брата и багажа. – Какого хрена, Фред? – рявкнул Джордж, выбираясь из-под брата и отплёвываясь от какой-то пыли. – Ты чё, решил устроить нам повторение того раза с метлой? Я тогда неделю синяки считал! – Джордж, – Фред не двигался. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок платформы с выражением человека, который только что увидел божественное откровение. – Джордж, я, кажется, ослеп. – Ты не ослеп, ты просто рухнул посреди вокзала, как мешок с картошкой. – Нет, я ослеп. Потому что увидел что-то настолько яркое, что мои сетчатки не выдержали. Потому что это сияние не для смертных глаз. Джордж приподнялся на локтях, проследил за взглядом брата и тоже замер. Его челюсть медленно отвисла. – Не верю своим глазам, – прошептал Джордж. – Это Гермиона? Которая выглядит так, будто сейчас пойдёт и завоюет мир, а заодно и соседнюю галактику? – Да! – Фред наконец сел, отряхиваясь и не сводя глаз с девушки в красном. – Точно! Как будто проснулась и решила: «А пошли вы все, сегодня я буду собой». – И мы даже не против, – кивнул Джордж. – Я очень не против. Я вообще никогда не был против, но раньше она пряталась под мантией, а теперь... – Фред сделал драматическую паузу. – А теперь мантии нет, и это прекрасно. Это великолепно. Это, чёрт возьми, произведение искусства. Они помолчали секунду, глядя на Гермиону, которая что-то увлечённо обсуждала с Джинни и не замечала их падения. Наконец поднялись, отряхнулись, собрали разбежавшиеся чемоданы. – Я пойду первый, – сказал Фред. – А то ты опять врежешься. – Это ты в меня врезался, идиот. Близнецы подошли к компании. Фред не стал строить из себя серьёзного. Улыбался во весь рот, сверкая глазами, как мальчишка, который нашёл новую машинку. – Грейнджер! – объявил Фред, останавливаясь перед ней. – Ты только что установила новый рекорд. – Какой? – спросила она, прищурившись, хотя по губам уже скользила улыбка. – Самый долгий полёт челюсти у близнецов Уизли. – Фред указал на Джорджа. – Он до сих пор собирает свою с платформы. Я видел, как она отскочила и улетела в сторону Лондона. – Я не собираю, я просто любуюсь, – парировал Джордж, наконец-то обретая дар речи. – Это разные вещи. Любование – процесс эстетический. Собирание – механический. – Ты врезался в меня, и мы оба рухнули. – Мальчики, вы оба идиоты, – сказала Гермиона, но рассмеялась, и в этом смехе было что-то светлое, почти забытое. – Но вы же нас любите, – сказал Джордж. – Кто сказал? – притворно возмутилась она. – Твои глаза. Они светятся. Это любовь. – Это усталость, Джордж. Я не спала сутки. У меня глаза красные от недосыпа. – А выглядишь так, будто высыпалась неделю, – вдруг сказал Фред. Просто сказал, как есть. – Ты круто выглядишь, Грейнджер, правда. Мы просто.. ну, мы не ожидали. – Никто не ожидал, – добавил Джордж. – Но это приятный сюрприз. Как найденный галлеон в кармане старой мантии. Когда думаешь, что всё пропало, а тут – бац! – Ты сравнил меня с галлеоном? – С найденным галлеоном, – поправил Джордж. – Это намного лучше. Обычный галлеон – это просто деньги, а найденный – это судьба. Это вселенная говорит: «Держи, ты заслужил». Поезд дал гудок. Протяжный, настоящий, тот самый звук, от которого внутри всё замирает и хочется куда-то ехать, даже если ты не знаешь куда. Гарри, который до этого момента молча наблюдал за всей этой сценой с лёгкой усмешкой, наконец подал голос: – Загружаемся. Пока вы тут будете рекорды устанавливать и галлеоны искать, поезд уйдёт без нас. Они занесли чемоданы в багажный вагон с кряхтением, с руганью (близнецы умудрились застрять в дверях одновременно), с икотой Рона, который всё ещё не пришёл в себя после визита Лаванды, и направились в пассажирский вагон с ручной кладью. – Элитный санаторий «Эдельвейс». У нас для таких гостей специальные купе. Всё по высшему разряду: чистое бельё, свежие полотенца, чай по первому требованию, пятиразовое питание. – проводница перевела взгляд на близнецов и добавила с нажимом: – И тишина после одиннадцати. – Мы тихие, – сказал Фред с самым невинным выражением лица, на которое был способен. – Как танки, – добавил Джордж. – Приезжаете послезавтра днём, – продолжила проводница, делая вид, что не расслышала. – В 18:00 вам привезут ужин, а сейчас раздадут полдник. На обед вы, к сожалению, опоздали. На часах было 15:14. Вагон оказался старым, но ухоженным, с претензией на роскошь. Внутри просторного купе было шесть полок: две слева, две справа и две напротив двери прямо у окна. Посередине стоял столик, почти у окна, застеленный белой скатертью с вышитыми васильками. Навесные шкафчики по две стороны от окна с дорожными предметами.Тяжёлые бордовые шторы с золотыми кистями были завязаны по бокам, открывая вид на платформу. Лампочка под потолком с абажуром из матового стекла давала мягкий, приятный свет. Чистое бельё лежало на каждой полке в прозрачных пакетах, пахнущих лавандой. – Ничего себе, – сказал Гарри, оглядываясь. – Я наверх, – сказала Гермиона, забираясь на верхнюю полку в середине. – Это самое удачное место. Там и свет падает правильно, и никто не будет дёргать за ноги. – Рядом со мной, – Джинни забралась на правую верхнюю полку и тут же начала раскладывать свои вещи с видом человека, который собирается жить здесь вечность. – Я внизу, у окна, – быстро сказал Рон, плюхаясь на нижнюю полку у окна и явно надеясь, что Лаванда не догадается занять соседнюю. – А я на последнюю верхнюю, – забрался Гарри. – Хоть посплю, отдохну от вас. Фред и Джордж заняли оставшиеся две нижние полки, напротив друг друга. Фред тут же вытянулся во весь рост и положил руки под голову с видом короля, вернувшегося в свои владения. – Шесть человек, – сказал Фред, оглядывая своих. – Весело – Как в Норе, только без маминых криков, – добавил Джордж. – И без взрывающихся котлов, – заметил Рон. – Ну, это мы ещё посмотрим, – усмехнулся Фред. – Я, между прочим, взял с собой кое-какие разработки. Без магии, конечно. Почти безопасные, механические. – Почти? – переспросила Гермиона с верхней полки. – Ну, девяносто девять процентов безопасности. Я всегда округляю в пользу оптимизма. Дверь в купе приоткрылась, и внутрь заглянула Лаванда. – Ой, а здесь места нет, – сказала она с притворным огорчением, хотя было совершенно очевидно, что она это прекрасно знала. – Гарри, ты не против поменяться? Я в соседнем купе с Невиллом и Колином, а хотелось бы... ну, поближе к своему Бон-бону. Она стрельнула глазами в сторону Рона. Рон, который только что расслабился и почти забыл о её существовании, вдруг замер, сделал большие глаза. Его лицо говорило все за него. Гарри пожал плечами с видом человека, которому всё равно. – Без разницы. Я высплюсь. Он слез с верхней полки, забрал свой скромный рюкзак, и перешёл в соседнее купе. Лаванда быстро заняла его место, устроившись на левой верхней полке, откуда открывался прекрасный вид на Рона внизу. – Спасибо, Гарри! – пропела она, устраиваясь поудобнее. Фред и Джордж переглянулись. – Бедный Рон, – прошептал Фред. – Он не простит это Поттеру. – Три недели, – прошептал Джордж в ответ, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение к чужому подвигу. – Он не выживет. – Это будет весело, – сказал Фред. – Для нас, – кивнул Джордж. – Для него – это трагедия. – Грейнджер, – окликнул её Фред, не поднимая головы. – Ты там уснула? – Нет, – ответила она, не отрывая взгляда от окна. Где-то за окном проплывали поля, леса, маленькие станции с редкими пассажирами. Поезд шёл ровно, и внутри разливалось странное, щекочущее чувство предвкушения. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто быть. Поезд шёл ровно, колёса стучали в такт сердцу, и внутри разливалось странное, щекочущее чувство предвкушения. Она посмотрела на Джинни, которая уже устроилась на своей полке с книгой в руках, на Фреда, который тихо напевал что-то про рыжего дракона, на Джорджа, который пытался открыть пакет с печеньем и проигрывал этой битве. – Грейнджер, – окликнул её еще раз Фред, не поднимая головы. – Мм? – она повернулась. Фред порылся в рюкзаке и достал шоколадку в золотой обёртке. Она переливалась в свете лампы как драгоценность. – Это тебе, – сказал Фред, протягивая шоколадку вверх. – Что это? – спросила Гермиона, свешиваясь с полки. Волосы упали вниз медным водопадом, и Фред на секунду замер, но быстро взял себя в руки. – Сюрприз, – ответил Джордж. – Мы сами сделали. – Без магии? – Только травы, – кивнул Фред. – Мята, корица и кое-что ещё. – Кое-что ещё? – Секрет фирмы, – сказал Джордж. – Я не буду это есть, – сказала Гермиона. – Вы меня уже один раз разбудили зельем. Я до сих пор не уверена, что это был не яд. – Это шоколад, – обиделся Фред. – Мы хотим, чтобы ты расслабилась. Ты вся на нервах. У тебя даже плечи напряжены, как у солдата перед боем. – Съешь, – посоветовала Джинни, отрываясь от рисования. – Хуже не будет. Если они хотели тебя отравить, они бы выбрали что-то менее вкусное. – Спасибо за доверие, сестра, – фыркнул Джордж. Гермиона спустилась вниз, взяла шоколадку. Развернула. Золотая фольга хрустнула, и сладких аромат ударил в нос. Она отломила кусочек. Шоколад таял на языке, сладкий, с горчинкой, и внутри разливалось уютное тепло. – Вкусно, – сказала она, жуя. – Джинни, хочешь попробовать? – Эээ... – замялся Фред и передал взглядом эстафету Джорджу. – Она на диете! – вымолвил второй с выражением человека, который только что придумал эту идею. – Какая диета? – возмутилась Джинни. – Я не на диете! – Сегодня на диете, – твёрдо сказал Фред. – У нас информация из достоверных источников. – Вы просто не хотите делиться! – Мы на это и рассчитываем, – хором сказали близнецы. Джинни фыркнула и отвернулась, но без настоящей обиды. Гермиона доела шоколадку и почувствовала, как странная усталость разливается по телу. Как будто кто-то снял с неё тяжёлый рюкзак, который она тащила годами. Она переоделась в туалете в розовую великоватую пижаму. Вернулась и повесила красное платье в чехле на крючок. – Спокойного вечера , – сказала она, забираясь на полку. – Сладких снов, Грейнджер, – ответил Фред. Гермиона провалилась в сон. Мягко , без всплеска, словно её укутали в вату и опустили на облако. А проснулась она от того, что поезд сильно дёрнулся. Её тело соскользнуло с полки, и она едва успела ухватиться за край, чтобы не упасть. В купе уже было темно.Кто то погасил верхний свет, оставив только маленькую лампу у окна. Лаванда спала на своей полке, свернувшись калачиком. Джинни тоже спала, подложив руку под голову. Внизу тихо посапывали Фред и Джордж. Гермиона осторожно спустилась вниз. Голова кружилась от резкого движения, и она решила выйти в коридор, чтобы размять ноги и прийти в себя. Она вышла в коридор и снова была в красном платье. Не помнила, когда успела переодеться, но сейчас это было неважно. Ковровая дорожка глушила шаги, было ощущение, что она единственная в этом вагоне. Гермиона пошла в сторону тамбура, надеясь найти там автомат с водой или хотя бы просто постоять у окна, подышать. Поезд дернулся, и ей пришлось идти держась за поручень. Поезд снова дёрнулся. Сильнее, чем в прошлый раз. Гермиона потеряла равновесие, пошатнулась и, не удержавшись, влетела в приоткрытую дверь ближайшего купе. Она влетела плечом в косяк, потом её развернуло, и она оказалась внутри. Чьи-то сильные руки поймали её за талию, не давая упасть. Пальцы сжали ткань пижамы. – Осторожнее, – сказал знакомый голос. Гермиона подняла голову. Седрик Диггори сидел один на нижней полке у окна. На столике стоял стакан с соком и лежала раскрытая книга. Он был в простой серой футболке и джинсах, и в свете маленькой лампы его глаза казались почти чёрными. Волосы были слегка растрёпаны, видимо, он тоже не спал. – Прости, – выдохнула Гермиона, пытаясь выпрямиться и отстраниться. – Поезд дёрнулся. – Я заметил, – он улыбнулся, и от этой улыбки стало тепло, как от чашки горячего чая в холодный день. Он помог ей сесть на край полки напротив себя. Они оказались близко, почти касаясь коленями. В тесном купе это было неизбежно, но почему-то неловкости не возникло. С Седриком никогда не было неловко. – Я как раз хотел тебя найти, – сказал Седрик, закрывая книгу и откладывая её в сторону. – Всё время с Уизли, я уж думал, что мы больше не друзья. – Друзья, – кивнула Гермиона. – Конечно. Просто... много дел перед отъездом. И потом, ты же знаешь близнецов,что от них невозможно оторваться. – Знаю, – усмехнулся он. – Это они тебя в такое платье нарядили? – Нет, это я сама, – она с вызовом подняла подбородок. – А что? – Ничего. – Он покачал головой, и в его глазах загорелось что-то тёплое. – Я просто... непривычно. В хорошем смысле. Они разговорились. С Седриком всегда было легко. Он не пытался её ни в чём переубедить, не спорил ради спора, но и не соглашался со всем подряд. Он просто был рядом, и этого хватало. – Помнишь Турнир? – спросил Седрик, и его голос стал тише, как будто он вспоминал что-то личное. – Помню, – ответила Гермиона. – Ты тогда меня чуть не заколдовала, когда я летел на метле. – Ты сам виноват. Не надо было хвататься за хвост дракона. – Я не хватался. – Он обиженно надул губы, но глаза смеялись. – Я случайно задел. Ладно, да, я зацепился, чуть не сгорел, зато было зрелищно. Все аплодировали. – Ты мог погибнуть, Седрик. – Но не погиб. – Он посмотрел на неё благодарно, серьёзно, без улыбки. – Потому что ты подсказала жестами из трибун. Я тогда не понял, что ты показываешь, думал, ты просто машешь. Но потом сообразил. Ты меня спасла, Грейнджер. – Не преувеличивай, – смутилась она. – Правда. – Он накрыл её руку своей. – Если бы не ты, я бы сейчас не сидел здесь с тобой. Может, вообще бы не сидел нигде. Гермиона посмотрела на их руки. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой. От метлы, наверное. Она не отдёрнула руку. Они проговорили больше часа. Седрик рассказывал о Турнире, о том, как она подсказывала ему жестами, рискуя, чтобы профессора не заметили. О том, как он волновался перед последним заданием. О том, как её поддержка помогла ему не сдаться. – Ты тогда вскочила с места, – вспоминал Седрик. – Вся красная, кричала что-то. Макгонагалл на тебя шипела, а тебе было всё равно. – Я волновалась, – призналась Гермиона. – Я знаю. – Он улыбнулся. – Поэтому и выиграл. Знал, что кто-то на меня смотрит и верит. Он наклонился и поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. Его пальцы задержались на её щеке на секунду дольше, чем нужно. Гермиона замерла. – Твои, наверное, уже потеряли тебя, – сказал Седрик, убирая руку. Голос его был спокойным, но в глазах что-то мелькнуло. – Давай я провожу, иначе опять влетишь в чьё-нибудь купе, но уже не моё. Вдруг там окажется кто-то не такой дружелюбный. – Это звучит как намёк, – прищурилась Гермиона. – Это звучит как забота, – поправил он. Он взял её за руку. По-дружески, и она не возражала. Идти по коридору, держась за руки с Седриком Диггори, было правильно и безопасно. Как будто так и должно быть. – Ты сегодня красивая, – сказал Седрик, не глядя на неё, глядя прямо перед собой. – Спасибо, – ответила она, тоже глядя вперёд – Не только сегодня, конечно, но сегодня особенно. Как будто... как будто ты решила показать миру что-то, что прятала. – Может быть, – тихо сказала она. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. В конце коридора стоял Драко Малфой. Гермиона замерла на месте, и Седрик замер вместе с ней, чувствуя, как напряглась её рука. Малфой прислонился к стене, скрестив руки на груди. Тёмная футболка, черные джинсы, как на похороны. Он смотрел на них – на Гермиону и на Седрика, на их переплетённые пальцы. В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как колёса стучат по рельсам. – Грейнджер, – окликнул он. Гермиона медленно отпустила руку Седрика. – Что, Малфой? Малфой отлепился от стены и сделал шаг к ним, неторопливо, как хищник, который не спешит, потому что уверен в своей силе. Его взгляд скользнул по её красному платью и остановился на лице. – Смотрю, ты уже освоилась, – усмехнулся он. – Диггори? Серьёзно? – Тебе какое дело? – Никакого. – Он склонил голову набок, разглядывая её, как насекомое под лупой. – Просто удивительно, как быстро некоторые забывают, кто они есть на самом деле. Проснулись знаменитостями? – А ты не забыл? – парировала Гермиона. – Или тебе каждое утро напоминают? Малфой слабо дернулся, словно не ожидал ответа. Он перевёл взгляд на Седрика. Холодный, насмешливый взгляд, полный презрения. – А ты, Диггори, опустился. С такой, как она, на людях появляешься, за ручку водишь. Папа был бы в восторге, правда? – С такой, как она? – переспросил Седрик, и его голос стал тихим, спокойным, но в нём зазвенела сталь, как перед бурей. – А что не так с ней, Малфой? – Ты серьёзно? – Малфой усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. – Она грязнокровка, Диггори. Дочь дантистов. Зубрила из гостиной Гриффиндора, которая получила путёвку по гранту, потому что папа не смог заплатить. Гермиона сжала кулаки. Она знала, что он скажет что-то такое. Знала, но всё равно больно. – А ты, – продолжал Малфой, – Диггори. Чистокровный, красивый победитель турнира. И ты опустился до того, чтобы водиться с такой, как она? Где твоя гордость? Седрик не спешил с ответом. Он посмотрел на Малфоя спокойно, даже с каким-то сожалением. – Закончил? – спросил он. Малфой шагнул ближе. – Нет, не закончил. Ты думаешь, она тебя выбрала? Она выбрала путёвку, а ты просто рядом оказался. Как тот дешёвый парень в третьем ряду на распродаже. – А ты, значит, дорогой? – спросил Седрик, и его голос стал тише, но острее, как заточенный нож. – Я – Малфой. – Он произнёс это так, будто имя само по себе должно было заставить их сжаться. – Моё имя стоит больше, чем вся её жизнь. – Твоё имя сейчас ничего не стоит, – сказал Седрик. Тишина стала ватной. Малфой замер. – Что ты сказал? – Твоё имя ничего не стоит, – повторил Седрик, чётко, по слогам, как учителю, который объясняет очевидное нерадивому ученику. – Ты это знаешь. Мы все это знаем. Малфой побледнел. Его лицо стало белым как мел, и только глаза горели страхом и унижением. – Твоя семья, Малфой, – продолжал Седрик, делая шаг вперёд. – Раньше была тем, чем ты так гордишься. Древний род, чистая кровь, уважение…. Люди боялись вас и считались с вами. – Не смей… – А теперь? – Седрик повысил голос. – Твой отец предатель и трус, который продался Тёмному Лорду и теперь гниёт в Азкабане. Нарцисса Малфой бегает по Министерству с взятками, лишь бы ей оставили хоть какую-то фабрику, а ты... Он сделал ещё шаг. Малфой отступил к стене. – А ты, Драко Малфой, – самый жалкий человек на этом поезде. Потому что ты никто. Твои деньги кончились. Твои друзья тебя боятся, а не уважают. Твоя фамилия теперь – это не ключ к дверям. Это клеймо. – Заткнись! – крикнул Малфой, и его голос сорвался, стал высоким, почти детским. Он бросился вперёд. Схватил Седрика за запястья. Кулаки побелели от напряжения, лицо перекосилось от ярости. – Заткнись, ты, пуффендуйская сволочь ! Ты ничего не знаешь о моей семье! Ничего! – Отпусти, – сказал Седрик спокойно, даже не пытаясь оттолкнуть его. – Нет! – Малфой тряхнул его. – Ты не смеешь! Ты…. – Я просто тот, кто тебе ничего не должен, – перебил Седрик. – И который устал от твоих выходок. Он легко оттолкнул Малфоя одним движением, даже не напрягаясь. Малфой отлетел к стене, ударился плечом и замер, тяжело дыша. – Ты... – прохрипел он. – Я знаю, – сказал Седрик, поправляя футболку. – Я всех таких знаю. Они приходят на Турнир с золотыми мётлами, купленными папой, а потом проигрывают тем, у кого ничего этого нет. И бесятся так же, как ты бесишься сейчас, потому что не могут понять: деньги не делают человека человеком. Он подошёл ближе. Малфой вжался в стену. – А ты ничего не знаешь о ней. – Седрик кивнул в сторону Гермионы. – О том, сколько она работала. Сколько ночей не спала. Сколько раз её называли грязнокровкой, а она вставала и шла дальше. У неё нет фамилии, которая откроет любую дверь, но она всё равно прошла. Малфой молчал. Его лицо было белым, кулаки сжаты, и весь он дрожал мелко и противно. – И ты, – продолжал Седрик, – будешь стоять здесь и оскорблять её? Ты, у которого ничего нет, кроме фамилии, которая теперь позор? – Не смей... – прошептал Малфой. – А что ты сделаешь? – Седрик усмехнулся. – Ударишь меня? Пожалуйста. Только после этого тебя высадят на ближайшей станции. И прощай санаторий, попытка реабилитироваться. Ты этого хочешь? Малфой молчал. Он посмотрел на Гермиону – и в его взгляде было что-то, чего она не могла разобрать. – Она того не стоит, – выдавил он наконец. – Это ты не стоишь, – сказал Седрик. – Ни её. Ни минуты нашего времени. Малфой развернулся и ушёл. Дверь его купе закрылась с таким громким хлопком, что задребезжали стёкла в соседних окнах. В коридоре повисла тишина. Седрик повернулся к Гермионе. Его лицо снова стало мягким, и он улыбнулся той улыбкой, от которой таяло всё вокруг. – Ты в порядке? – спросил он. – Да, – выдохнула она. Голос дрожал. – Спасибо. – Не за что. – Он снова взял её за руку. – Друзья же. Она улыбнулась. – Друзья. Он проводил её до купе. У двери они остановились, и Седрик заглянул внутрь. Увидел,что все спали. – Увидимся завтра, – сказал он. – Увидимся. Гермиона зашла в купе, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось где-то в горле. Она села на свою полку, посмотрела на спящую Джинни, на близнецов внизу и вдруг почувствовала, что внутри что-то изменилось. Как будто тот разговор в коридоре что-то сломал или наоборот, построил заново. Утром поезд замедлил ход. За окнами уже были только горы, тёмные, хмурые, с шапками облаков на вершинах. Небо было серым, таким серым, что казалось, будто кто-то накрыл мир старым одеялом и забыл снять. – Прибываем, – объявила проводница, проходя по коридору. В купе началась суета. Фред и Джордж собирали вещи, перебрасываясь шутками. Рон пытался вытащить рюкзак из-под полки и проклинал всё на свете. Лаванда кокетливо поправляла косу перед маленьким зеркальцем. Они вышли на платформу. Холодный ветер ударил в лицо, пахло дождём и хвоей. Где-то вдалеке сверкнула молния. Санаторий оказался старым. Тёмное дерево, облупившаяся краска, окна с трещинами. Дверь скрипела долго, жалобно. Крыша местами просела, и на земле виднелись лужи. – Это санаторий? – спросил Рон. – А где обещанный люкс? – Видимо, в другом здании, – ответил Гарри. – Которое мы не видим, – добавил Фред. – И вряд ли увидим, – закончил Джордж. Внутри было темно. Пахло пылью и сыростью. Полы скрипели так, что каждый шаг отдавался эхом. На стенах висели старые фотографии. – Добро пожаловать, – сказала женщина, появившись из тени. Она была высокой, худой, с седыми волосами и усталыми глазами. – Санаторий старый, дети, аккуратно. Вы прибыли поздно. Располагайтесь и ложитесь спать. Завтрак в восемь. – Спасибо, – тихо сказала Гермиона. – Ты как? – спросил Седрик, подходя к ней. – Устала, – призналась она. – И замёрзла. – Давай помогу с чемоданом. – Спасибо. Они пошли к лестнице. Ступеньки скрипели каждая на свой лад, как будто жаловались на жизнь. На втором этаже коридор разветвлялся. Женщина показала им комнаты. Гермиона вошла в свою комнату. Стены были голыми, бледно-зелёными, с разводами от сырости. Пахло старым деревом и выдохшейся лавандой. Окно выходило во двор в серый и неуютный мир, с покосившимся забором и одиноким фонарём, который мигал как живой. – Увидимся за ужином? – спросил Седрик, поставив чемодан у кровати. – Обязательно. Только переоденусь во что-нибудь тёплое. Здесь холодно. – И страшно, – улыбнулся он. – Но вместе не так страшно. Она улыбнулась в ответ. Седрик ушёл. Гермиона села на кровать. Пружины скрипнули. Она обвела взглядом комнату: старый шкаф, тумбочка с потрескавшимся верхом, зеленая, которая тихонько гудела, как рассерженный кот. Джинни зашла следом, не стучась. – Ну как? Жить можно? – спросила она, оглядываясь. – Да, – она улыбнулась. – Но мы справимся. Гермиона закрыла глаза и вдруг вспомнила коридор. Малфоя. Его сжатые кулаки. Его крик: «Заткнись!». Его глаза – злые, униженные, полные такой боли, что ей на секунду стало почти жалко его. Но только на секунду. Она открыла глаза, посмотрела на серое небо за окном и подумала: это только начало. Три недели впереди. И она не знала, что они принесут, но казалось, что смена испорчена одним присутствием Малфоя.