Мёртвая вода

***

Судмедэксперт Андреа Паркер прибыла в морг Святого Луки в одиннадцать сорок пять — на пятнадцать минут раньше назначенного. Она всегда приезжала раньше. Пунктуальность была её способом контролировать то, что можно контролировать, в работе, где всё остальное зависело от мёртвых. Ей было тридцать четыре, и за десять лет в окружном отделе судмедэкспертизы она вскрыла больше тел, чем могла сосчитать. Она давно перестала видеть в них людей — только факты, только кости и ткани, только причину смерти, которую нужно вытащить наружу. Но сегодня, войдя в секционный зал номер два и увидев девушку на стальном столе, она на секунду задержала дыхание. Символ на груди был виден даже под простынёй. — Её звали Лора Холланд, — сказал Микки. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. — Двадцать два года. Студентка-медик. Паркер обернулась. Она не ожидала увидеть здесь Милковича. Они пересекались пару раз, когда Микки ещё служил в полиции — он привозил тела, она их вскрывала. Тогда он был копом с репутацией, которая балансировала где-то между «проблемный» и «опасный». Теперь, насколько она знала, он был частным сыщиком с лицензией и без особого уважения к полицейским протоколам. — А ты что здесь делаешь? — спросила она без враждебности, скорее с профессиональным любопытством. — Работаю, — коротко ответил Микки. — По эту сторону? — По эту. Паркер кивнула и не стала задавать больше вопросов. Она знала, что Милкович не стал бы торчать в морге без причины. Если он здесь — значит, дело касается его клиента. Или его самого. Она повернулась к столу и откинула простыню. Йен стоял в двух шагах позади неё, у двери. Он видел Лору Холланд уже во второй раз за сегодня — и всё равно не мог привыкнуть. Символ на груди казался ещё более чужим при ярком свете операционных ламп. Тёмные волосы девушки, всё ещё влажные после реки, обрамляли лицо спутанными прядями. Линии шли ровно, без единого надрыва. Резавший знал, что делает. — Руссо сказал, что ты хочешь присутствовать при вскрытии, — обратилась Паркер к Микки. — Почему? — Потому что кто-то подставляет моего клиента, а Руссо будет искать только то, что подтверждает его версию. Мне нужно то, что он пропустит. Паркер помолчала, глядя на него. Потом достала диктофон и включила запись. — Вскрытие Лоры Холланд, одиннадцать пятьдесят утра. Присутствуют: судмедэксперт Андреа Паркер, частный детектив Микки Милкович, медбрат окружной больницы Святого Луки Йен Галлагер. Она взяла скальпель. Первый надрез всегда был самым трудным — не технически, а психологически. Паркер сделала его одним движением, и кожа разошлась, обнажая то, что осталось от грудной клетки. Йен отвёл взгляд. Он видел вскрытия десятки раз — но не тогда, когда на столе лежала его пациентка. Не тогда, когда на её груди был вырезан его рисунок. — Рана на груди: три пересекающихся окружности, — голос Паркер звучал ровно, как у диктора новостей. — Глубина — от трёх до пяти миллиметров, в зависимости от участка. Орудие — острое лезвие, предположительно скальпель номер десять или двадцать два. Резавший — правша. Йен дёрнулся, как от удара током. — Правша? — переспросил он. Паркер подняла глаза. — Да. Линии идут справа налево, нажим сильнее с правой стороны. Это однозначно. — Она посмотрела на него внимательно. — Ты левша? — Да, — голос Йена прозвучал глухо. Микки отлепился от стены и подошёл ближе. — Это не снимает подозрения полностью, — быстро добавила Паркер. — Если ты знал, как резать, ты мог намеренно работать правой рукой. Но это уже сложнее. Это требовало бы подготовки. — Но это уже что-то, — сказал Микки. — Что ещё? Паркер продолжила осмотр. Она работала методично, проговаривая каждое действие для диктофона. Внешние повреждения: гематомы на запястьях — следы от связывания. Верёвка или пластиковые стяжки, судя по форме кровоподтёков. В лёгких воды нет — смерть наступила не от утопления. Причина смерти — обескровливание. Рана на груди была нанесена при жизни, и жертва истекала кровью медленно, в течение нескольких часов. — Он не торопился, — сказала Паркер, откладывая скальпель. — Ему нравился процесс. Он растягивал время. В зале повисла тишина. Йен смотрел на символ, и перед глазами стояла не Лора Холланд, а он сам — три года назад, бессонная ночь, карандаш в левой руке, три круга на бумаге. Он рисовал это, потому что не мог уснуть. Потому что чувствовал, как что-то внутри размыкается, как петля, которую не затянуть. Он не думал, что кто-то когда-нибудь увидит этот рисунок. Не думал, что кто-то вырежет его на теле живого человека. Паркер перешла к рукам жертвы. Она осмотрела ногти — обломанные, с грязью под некоторыми из них. Лора пыталась сопротивляться, царапалась. Под ногтем указательного пальца правой руки Паркер заметила что-то тёмное. — Увеличительное стекло. Ассистент подал ей лупу. Паркер склонилась над рукой девушки и осторожно извлекла частицу пинцетом. — Что это? — спросил Микки. — Не знаю пока. Похоже на краску. Или на въевшуюся производственную грязь. Отправлю в лабораторию. — Она поместила частицу в пробирку и подписала этикетку. — Если это краска, мы сможем узнать состав. И, возможно, место, где её держали. Микки запомнил это. Краска. Производственное помещение? Склад? Гараж? Подпольная мастерская? Это сужало круг поиска. Паркер продолжала осмотр ещё около сорока минут. Она проверила внутренние органы, взяла образцы тканей для токсикологии, зафиксировала все повреждения. Когда она закончила и накрыла тело простынёй, её лицо было спокойным — профессиональная маска, за которой ничего нельзя было прочесть. — Результаты токсикологии будут через пару дней. Но уже сейчас могу сказать: резал не любитель. И он знал жертву. — Почему? — спросил Йен. — Потому что на её руках нет следов борьбы с незнакомцем. Если бы на неё напал чужак, она бы сопротивлялась иначе — царапала бы лицо, руки, что угодно. А здесь — только связанные запястья и грязь под ногтями. Она не боялась его, пока не стало слишком поздно. Она впустила его. Или пошла за ним добровольно. Паркер выключила диктофон и посмотрела на Микки. — Я пришлю тебе отчёт, когда будет готов. Но Руссо получит его первым. — Я знаю, — Микки кивнул. — Спасибо. — Не за что. — Она стянула перчатки и бросила их в утилизатор. — Надеюсь, ты знаешь, во что ввязываешься. — Я тоже, — сказал Микки. Она вышла. В секционном зале остались только двое — Микки и Йен, и тело Лоры Холланд, укрытое простынёй. — Ты слышал, что она сказала, — произнёс Микки. — Правша. — Я слышал. — Это не оправдание. Но это зацепка. Йен ничего не ответил. Он смотрел на простыню, под которой угадывались очертания лица, и думал о том, что Паркер сказала под конец. Она впустила его. Или пошла за ним добровольно. Лора Холланд боялась, что за ней следят. Она говорила об этом Йену. А потом выписалась — и пошла за кем-то, кому доверяла. Кому она доверяла? — Мне нужно в участок, — сказал Микки. — Поговорить с Руссо. — Я с тобой. — Нет. Руссо тебя не выносит. Если я приду с тобой, он закроется. Один я узнаю больше. Йен хотел возразить — и осёкся. Микки был прав. Руссо видел в нём подозреваемого, а не союзника. Присутствие Йена только всё испортило бы. — Тогда я пока поработаю с картами пациентов, — сказал он. — Может, найду что-то, что связывает Лору и Кэтрин. Микки замер на полпути к двери. — Ты помнишь Кэтрин? — Смутно. — Йен потёр лоб. — Она была в другом отделении. Я видел её всего пару раз. Но она рисовала то же самое. Те же круги. — Ты знал об этом тогда? — Нет. Я узнал только после того, как она пропала. Руссо показывал мне её рисунки на допросе. — Йен помолчал. — Я не знал, что она копировала мой символ. Я вообще не знал, что кто-то его видел. Микки ничего не сказал. Он просто кивнул и вышел. Йен остался в секционном зале один. Он подошёл к столу и посмотрел на простыню. Ему вдруг захотелось откинуть её и ещё раз увидеть символ. Может быть, он что-то упустил. Может быть, в этом рисунке было что-то, чего он сам не понимал, когда рисовал его. Но он не стал. Он вышел в коридор, сел на пластиковый стул и закрыл глаза. Где-то в здании гудели холодильники. Где-то наверху, в больничных палатах, ничего не знали о том, что происходит в подвале. И где-то в городе ходил человек, который держал в руках его альбом, его рисунок, его символ — и вырезал его на теле живых людей. *** Участок, где раньше служил Микки, находился в пятнадцати минутах езды от больницы. Он припарковал мотоцикл у тротуара, снял шлем и повесил его на руль. Заходить внутрь не хотелось. Этот участок был его территорией четыре года — с тех пор, как он закончил академию, и до того дня, когда его вывели из этих дверей с коробкой вещей и уведомлением об увольнении. Но Руссо работал здесь. А Руссо знал то, чего не знал Микки. Он поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Внутри почти ничего не изменилось. Тот же запах кофе и старой бумаги, тот же сержант за стойкой — Торрес, старый приятель, с которым Микки когда-то делил ночные смены. Торрес поднял голову и присвистнул. — Милкович. Вот уж не думал, что ты сюда сунешься добровольно. — Я тоже, — сказал Микки, подходя к стойке. — Руссо у себя? — У себя. Но он не в духе. — Когда он был в духе? Торрес усмехнулся и махнул рукой в сторону коридора. — Иди. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал. Кабинет Руссо был маленьким и захламлённым. Следователь сидел за столом, заваленным папками, и пил кофе из кружки с надписью «Лучший папочка» — подарок дочери, судя по криво наклеенным стразам. Когда Микки вошёл, Руссо поднял глаза — и выражение его лица не изменилось. Он не был удивлён. Торрес, видимо, предупредил. — Милкович, — сказал он вместо приветствия. — Садись, раз пришёл. Микки сел на стул напротив. Стул был жёсткий, неудобный, спроектированный специально, чтобы посетители не засиживались. — Ты работаешь на Галлагера? — спросил Руссо. — На его брата. — Разница небольшая. — Руссо отставил кружку и откинулся на спинку кресла. — Что тебе нужно? — Дело Кэтрин Моррис. Руссо прищурился. — С чего ты взял, что оно связано? — Тот же символ, — сказал Микки. — Три круга. Ты сам сказал Паркер на месте, что Кэтрин Моррис рисовала такой же перед исчезновением. Я хочу знать подробности. Руссо помолчал, разглядывая Микки так, будто решал, стоит ли тратить на него время. — Кэтрин Моррис, девятнадцать лет, — сказал он наконец. — Поступила в Святого Луку с параноидными эпизодами. Утверждала, что за ней следят. Рисовала свои страхи — в том числе три круга. Говорила, что видела этот знак на стене своей палаты. Санитары отмыли стену, пока мы ехали. — Кто-то не хотел, чтобы вы его увидели. — Именно. — Руссо кивнул. — Галлагер был последним, кто её видел. В три часа ночи. Он выходил из её палаты. Сказал, что проверял капельницу. Через два дня она пропала. Тело не нашли до сих пор. — Улики? — Никаких. Только его показания. И её рисунки. Дело развалилось через месяц. Микки прокрутил это в голове. Три года назад. Тот же символ. Тот же Йен. Та же больница. И тело, которое так и не нашли. Совпадений было слишком много. Но совпадения не складывались в картину — они кричали о том, что картина сфабрикована. — Почему ты тогда не надавил на Галлагера сильнее? — спросил он. — Потому что не было оснований, — Руссо пожал плечами. — Он нервничал на допросе, но это не доказывает вину. Улики были косвенные. Начальство закрыло дело. — Он помолчал. — Но я запомнил. — И теперь ты думаешь, что он убил обеих? — Я думаю, что совпадений слишком много, — Руссо наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Символ. Больница. Галлагер. Три года назад — пропавшая пациентка. Сегодня — мёртвая пациентка. И он не помнит, где был. Ты сам веришь в такие совпадения? Микки не ответил. Он не верил в совпадения в принципе. Но он знал Йена — знал его три года назад, когда всё было иначе. Знал его до диагноза, до эпизодов, до того, как всё пошло под откос. И он не мог представить, чтобы Йен убил человека. Даже в эпизоде. Даже не помня себя. — Ты дашь мне материалы по делу Моррис? — спросил он. — Нет, — Руссо покачал головой. — Дело закрыто, но это не значит, что я буду разбрасываться бумагами. Если хочешь копать — копай сам. — Тогда скажи хоть что-то, чего нет в протоколах. Руссо помолчал, поигрывая ручкой. Потом сказал: — У Кэтрин Моррис был парень. Он ждал её в день выписки. Она не вышла. Он давал показания, но я ему не поверил. Он что-то скрывал. — Имя? — Не помню. В протоколах найдёшь. Это всё, Милкович. — Руссо взял кружку и сделал глоток. — У меня работа. Микки встал. — Если ты ошибаешься насчёт Галлагера — ты упустишь настоящего убийцу. Снова. Руссо посмотрел на него долгим взглядом. — Я не ошибаюсь, — сказал он. — Но если ты докажешь обратное, я с удовольствием закрою дело правильно. — Вот и договорились. Микки вышел из кабинета, прошёл мимо Торреса, не останавливаясь, и толкнул входную дверь. На улице шёл мелкий дождь — противный, моросящий, который пробирается под воротник. Он надел шлем и завёл мотоцикл. Кэтрин Моррис. Парень. Три года. И нить, которая тянулась из прошлого прямо в сегодняшний день. *** Йен вышел из больницы в половине третьего. Смена давно закончилась, но он не мог заставить себя уйти. Он сидел в ординаторской, просматривал старые карты пациентов, пытаясь найти хоть что-то, что связывало бы Лору Холланд и Кэтрин Моррис, — и не находил. Разные отделения, разные врачи, разные даты. Единственное общее звено — он сам. Теперь он стоял на ступеньках Святого Луки и смотрел, как дождь размывает очертания машин на парковке. Микки уехал в участок час назад и ещё не звонил. Йен не ждал, что он позвонит. Он вообще не знал, чего ждать от Микки Милковича. Когда-то он знал его лучше, чем себя, — а теперь они были чужими людьми, связанными общим делом и общей историей, о которой оба молчали. Он накинул капюшон и пошёл к автобусной остановке. Больница находилась в пятнадцати минутах ходьбы от его квартиры. Обычно он ездил на автобусе, но сегодня решил пройтись — нужно было проветрить голову. Дождь усилился, капли барабанили по капюшону, и звук этот был почти успокаивающим. Он прошёл мимо закрытой аптеки, мимо круглосуточной закусочной, из которой пахло жареным луком и несвежим маслом, мимо тёмной витрины комиссионного магазина с выставленными в ряд старыми телевизорами. Улица была пустой — в такую погоду нормальные люди сидели по домам. Только он и дождь. И кто-то ещё. Йен не сразу это заметил. Сначала это было просто ощущение — смутное, неоформленное, как зуд между лопатками. Что-то не так. Что-то на грани восприятия, что мозг фиксирует раньше, чем сознание успевает понять. Он ускорил шаг, не отдавая себе отчёта, и через несколько секунд услышал позади шаги. Не торопливые, не агрессивные — просто шаги, которые держали ровно ту же скорость, что и он. Кто-то шёл за ним. Йен остановился у витрины, делая вид, что рассматривает своё отражение. В стекле мелькнула улица за спиной: мокрый асфальт, припаркованная машина, фонарь, горящий вполнакала. И фигура — неясная, размытая дождём и расстоянием, стоящая метрах в тридцати позади. Неподвижная. Человек не прятался. Он просто стоял и смотрел. Йен резко обернулся. Никого. Улица была пуста. Только дождь и свет фонаря, отражающийся в лужах. Никакой фигуры, никаких шагов. Только мокрый асфальт и тёмные окна домов. Он постоял так с минуту, вглядываясь в темноту. Сердце колотилось где-то у горла. Может, показалось. Может, нервы — после допроса, после вскрытия, после всего, что случилось за последние сутки. Может, просто игра света и дождя. Но ощущение не проходило. Кто-то смотрел на него. Кто-то знал, где он. Йен сунул руки в карманы и быстро пошёл к дому, не оборачиваясь больше ни разу. Он не хотел видеть, есть ли кто-то за спиной. Он не хотел знать. Пока не хотел. Дождь усилился, и в его шуме растворились все остальные звуки — настоящие или воображаемые. Капли стучали по капюшону, по асфальту, по крышам припаркованных машин. Где-то вдалеке просигналил автомобиль. Хлопнула дверь подъезда. Когда Йен добрался до своего дома, он не стал проверять почтовый ящик, как делал обычно. Он поднялся на третий этаж, открыл дверь, закрыл её на оба замка и прислонился спиной к стене. В квартире было тихо. Старый холодильник гудел на кухне. Соседи за стеной смотрели телевизор. Всё как обычно. Кроме одного. Он не включал свет в коридоре. Прошёл в комнату, выглянул в окно. Улица была пуста. Только дождь и огни фонарей. Никаких фигур. Никаких теней. Он задёрнул шторы и сел на диван. Ему не показалось. Он знал это — не умом, а тем древним, животным чутьём, которое просыпается, когда за тобой охотятся. Кто-то следил за ним. И этот кто-то знал, куда он идёт.