Мёртвая вода

Подвальный офис Микки Милковича на Саут-Эшленд представлял собой помещение размером с тюремную камеру, но с худшим ремонтом. Стены, выкрашенные в цвет «казённая безнадёжность», хранили следы протечек — ржавые потёки тянулись от потолка к полу, напоминая карту несуществующей речной системы. Трубы отопления гудели круглый год. Единственное окно под потолком выходило в вентиляционный колодец, из которого пахло сыростью и хлоркой — этажом выше работала прачечная «Санрайз», и её владелец, пожилой кореец мистер Ким, брал с Микки полцены за аренду в обмен на то, что тот иногда приглядывал за порядком. Сейчас Микки сидел за столом, положив ноги на выдвинутый ящик, и вертел в пальцах незажжённую сигарету. Курить в подвале было нельзя — срабатывала пожарка, мистер Ким орал в трубку, штраф рос. Поэтому Микки просто держал сигарету в зубах, чувствуя сухость фильтра на губах, и думал. Перед ним лежали три предмета: папка с делом Галлагера, которую он завёл вчера; пустой стакан из-под кофе с засохшей гущей на дне; и мятый листок бумаги, на котором он ночью пытался набросать схему связей. Лора Холланд, Кэтрин Моррис, больница Святого Луки, символ, альбом, Йен. От Йена тянулись линии ко всем остальным пунктам — и это было проблемой. Потому что если смотреть на схему глазами Руссо, всё сходилось на Галлагере. А если смотреть глазами Микки — картинка разваливалась. Он потянулся к телефону и набрал номер Торреса. — Алло, — голос сержанта звучал настороженно. Он явно был на смене — на заднем плане слышался гул голосов и треск полицейской волны. — Торрес, это Милкович. Нужна помощь. — Ты же знаешь, я на дежурстве. — Знаю. Поэтому и звоню. — Микки переложил сигарету в другой угол рта. — Мне нужно дело Кэтрин Моррис. Закрытое, трёхлетней давности. Руссо не дал. Торрес помолчал. В трубке что-то щёлкнуло — возможно, он перешёл в другую комнату. — Ты понимаешь, о чём просишь? Если кто-то узнает, что я слил материалы закрытого дела, у меня будут проблемы. — Никто не узнает. Мне нужно только имя парня, который давал показания. И его адрес. В протоколах должно быть. — Зачем тебе? — Хочу с ним поговорить. — А Руссо? — Руссо сказал, чтобы я копал сам. Вот я и копаю. В трубке снова повисла пауза. Микки слышал, как Торрес дышит — тяжело, с присвистом, как человек, который слишком много курит и слишком мало спит. — Ладно, — сказал он наконец. — Я посмотрю, что можно сделать. Но не по телефону. Встретимся через час в забегаловке на углу Пятьдесят третьей и Пуласки. Знаешь, где это? — Знаю. — Тогда до встречи. И Милкович? — Да? — Будь осторожен. Руссо не дурак. Если он поймёт, что ты роешь под него, он тебя сожрёт. — Я в курсе, — сказал Микки и положил трубку. Он сунул сигарету за ухо, встал и потянулся. В зеркале над раковиной мелькнуло отражение: тёмные волосы, зализанные назад, старый шрам над левой бровью, усталые глаза, которые видели слишком много для человека, которому ещё не исполнилось тридцати. Микки смотрел на себя и думал о том, что за последние двое суток он спал от силы часа четыре. И что кофе, который он пил литрами, уже не помогал. Он накинул куртку, проверил бумажник и ключи от мотоцикла. До встречи с Торресом оставалось ещё время, и он решил заехать в больницу — не к Йену, а в отдел кадров. Если убийца — кто-то из сотрудников, список персонала за последние три года мог дать зацепку. А заодно можно было узнать, кто имел доступ к палате Кэтрин Моррис в ночь её исчезновения. *** Ночная смена начиналась в десять, но Йен пришёл раньше — в девять, когда дневной персонал ещё не разошёлся, а вечерний только заступал. Он хотел попасть в архив до того, как старшая медсестра уйдёт домой. Архив располагался в цокольном этаже, рядом с прачечной и складом медикаментов. Это была тесная комната без окон, заставленная металлическими стеллажами, на которых громоздились папки с историями болезней. Доступ в архив имели только старшие медсёстры и администрация. Йен, как простой медбрат, должен был подавать запрос и ждать одобрения. Но у него не было времени ждать. Старшая медсестра четвёртого этажа, Патриция Хейз, стояла у стойки регистрации и перебирала карточки, когда Йен подошёл. Ей было за пятьдесят, и она работала в Святом Луке дольше, чем кто-либо из нынешнего персонала. Сухая, строгая, с пучком седых волос на затылке и неизменным бейджем на лацкане халата, она знала всё и обо всех — и никогда не нарушала правила. — Миссис Хейз, — начал Йен, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она подняла глаза и посмотрела на него поверх очков. — Мистер Галлагер. Я слышала о вашей ситуации. Мои соболезнования. — Спасибо. — Йен не стал уточнять, о чём именно она слышала: о задержании или о том, что его подозревают в убийстве. И то и другое, скорее всего. — Мне нужен доступ в архив. — Зачем? — Я хочу поднять карту одной бывшей пациентки. Трёхлетней давности. Патриция сняла очки и аккуратно сложила их на стойку. — Мистер Галлагер, вы же знаете правила. Доступ к архиву — только по официальному запросу. И только с одобрения администрации. — Это важно. Это связано с делом. — Я понимаю. — Её голос не изменился ни на тон. — Но правила есть правила. Если полиция захочет поднять карту, пусть подают запрос. А вы... — она запнулась, подбирая слова, — вы сейчас не в том положении, чтобы просить об исключениях. Йен почувствовал, как внутри что-то сжимается. Она знала. Все знали. Он был подозреваемым, и никто в этой больнице не собирался помогать ему просто так. — Я не убивал Лору Холланд, — сказал он тихо. Патриция посмотрела на него долгим взглядом. — Я этого не говорила, — ответила она так же тихо. — Но я не могу дать вам ключ от архива. У меня будут неприятности. — Кто может дать? — Только заведующий. Но он будет только завтра. Завтра. Ещё один день ожидания. Йен кивнул и отошёл от стойки. Он понимал, что Патриция не враг ему, — она просто делала свою работу. Но от этого было не легче. Он направился к лифту, чтобы подняться на свой этаж, но остановился у двери палаты 421. Та самая пациентка — женщина лет сорока, поступившая с тревожным расстройством. Она не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой. Йен заглянул внутрь. — Всё в порядке? — спросил он. Женщина повернула голову. Её глаза были красными, как будто она плакала или не спала несколько дней. — Вы тот самый медбрат? — спросила она. — Какой — тот самый? — Которого арестовали. Йен вздохнул. Слухи распространялись быстрее, чем он думал. — Меня не арестовали. Меня задержали для допроса и отпустили. — Но вы были там. В новостях показывали вашу фотографию. — Я не убивал её, — сказал Йен. Он уже устал повторять это. Женщина посмотрела на него странным взглядом — не враждебным, а скорее изучающим. Как будто она что-то знала, но не решалась сказать. — Я вам верю, — произнесла она наконец. Йен замер. — Почему? — Потому что я видела её. Лору. — Женщина опустила глаза. — Она лежала в соседней палате, пока меня не перевели сюда. Мы разговаривали. Она говорила, что боится. — Чего? — Не чего. — Женщина подняла голову. — Кого. Она говорила, что за ней следит женщина из больницы. Медсестра. Или волонтёр — я не поняла. Она не называла имени. Но она говорила, что эта женщина приходит к ней по ночам и стоит в дверях. Просто стоит и смотрит. У Йена пересохло во рту. — Почему вы не сказали это полиции? — Потому что меня никто не спрашивал. — Женщина пожала плечами. — Я думала, это просто паранойя. У неё же было тревожное расстройство. Я думала, ей всё это кажется. Йен опустился на край соседней кровати. Женщина из больницы. Сотрудница. Медсестра или волонтёр, которая приходила по ночам. Это совпадало с тем, что Кэтрин Моррис говорила три года назад: кто-то следил за ней, кто-то, кого она знала. — Вы не помните, как она выглядела? — спросил он. — Нет. Лора описывала её смутно. Пожилая женщина. Тёмные волосы с проседью. Всегда в больничном халате, но не медсестра — бейджа она не видела. Пожилая женщина. Тёмные волосы с проседью. Больничный халат без бейджа. Волонтёр? Санитарка? Кто-то, кто имел доступ к палатам, но не привлекал внимания. — Спасибо, — сказал Йен. — Вы не представляете, как это важно. — Я просто хочу, чтобы её убийцу нашли, — ответила женщина. — Она была хорошей. Она не заслужила такого. Йен кивнул и вышел из палаты. В голове крутилось: женщина, больница, ночные обходы. Это сужало круг. В больнице работали десятки сотрудниц — но тех, кто имел доступ к палатам по ночам, было меньше. Ночные медсёстры, санитарки, волонтёры, интерны. И одна из них, возможно, была убийцей. *** Забегаловка на углу Пятьдесят третьей и Пуласки носила гордое название «У Фрэнка», но Фрэнк — если он вообще существовал — давно покинул это место. Заведение представляло собой длинный узкий зал с липкими столами, барной стойкой, обитой потрескавшимся дерматином, и телевизором, который беззвучно показывал бейсбольный матч десятилетней давности. Пахло жареным беконом, старым пивом и хлоркой — уборщица только что закончила мыть полы. Торрес уже сидел в угловой кабинке, спиной к двери, и нервно помешивал кофе. Когда Микки вошёл, сержант поднял руку — короткий, почти незаметный жест, и Микки направился к нему. — Принёс? — спросил он, садясь напротив. Торрес вытащил из внутреннего кармана сложенный вдвое конверт и толкнул его через стол. — Здесь копия протокола допроса. Не спрашивай, как я его достал. Микки вскрыл конверт и пробежал глазами по строчкам. Допрос свидетеля: Дэниел Кросс, двадцать два года на момент происшествия. Парень Кэтрин Моррис. Ждал её в день выписки у входа в больницу. Она не вышла. Он поднялся в отделение — её уже не было. Никто не видел, как она ушла. Последний, кто её видел, — Йен Галлагер, в три часа ночи. — Тут только протокол, — сказал Микки. — Адрес есть? — Я проверил по базе, — Торрес понизил голос. — Он переехал. Сейчас живёт в трейлерном парке на окраине, у свалки. Место дрянное, так что будь осторожен. — Спасибо. — Не благодари. — Торрес отхлебнул кофе. — Просто найди того, кто это делает. Потому что если это не Галлагер — а ты, похоже, в это веришь, — значит, на свободе кто-то очень опасный. Микки кивнул и поднялся. — Я найду. Трейлерный парк на окраине Чикаго встретил его запахом гниющего мусора и сырой земли. Дождь, не прекращавшийся со вчерашнего дня, превратил дорогу в грязное месиво. Трейлеры стояли в два ряда — старые, ржавые, с заколоченными окнами и провисшими дверями. Несколько собак лениво лаяли из-за забора. Где-то орало радио. Микки нашёл нужный трейлер в самом конце ряда. Он был меньше остальных — старый «Эйрстрим», облупившийся до алюминиевого блеска. На ступеньках сидел мужчина лет двадцати семи — худой, небритый, в застиранной футболке, несмотря на холод. Он курил, глядя в никуда. — Дэниел Кросс? — спросил Микки, подходя. Мужчина вздрогнул и уставился на него с плохо скрытым страхом. — Кто вы? Полиция? — Частный детектив. — Микки показал лицензию. — Я по поводу Кэтрин Моррис. Лицо Дэниела изменилось мгновенно. Страх сменился болью — глубокой, застарелой, но всё ещё живой. — Кэтрин мертва уже три года. Что вам нужно? — Поговорить. Можно внутрь? Дэниел помедлил, потом кивнул и встал. Внутри трейлера было тесно и грязно. Пустые бутылки, груды одежды, немытая посуда в раковине. На стене — старая фотография: Дэниел и молодая девушка с тёмными волосами и застенчивой улыбкой. Кэтрин. — Я уже всё рассказал полиции три года назад, — сказал Дэниел, садясь на продавленный диван. — Они мне не поверили. — Почему? — Потому что у меня не было алиби. Потому что я нервничал. Потому что я был парнем пропавшей девушки, и это автоматически делало меня подозреваемым. — Он криво усмехнулся. — Так всегда бывает, да? Ищут самого близкого. — Расскажи мне о Кэтрин, — сказал Микки, присаживаясь на шаткий стул. — Не о том, что ты сказал полиции. А то, что ты знаешь. Дэниел долго молчал, глядя на фотографию на стене. — Она боялась, — сказал он наконец. — Последние недели перед исчезновением она была сама не своя. Говорила, что за ней следят. Я думал, это её болезнь — у неё же были эти приступы, паранойя. Но теперь я знаю: она была права. — Кто за ней следил? — Она не говорила. Но однажды сказала кое-что. — Дэниел поднял глаза. — Она сказала, что это кто-то из больницы. Не пациент. Сотрудник. И что это женщина. — Женщина? — Микки подался вперёд. — Медсестра? — Она не уточняла. Просто сказала: «Она приходит по ночам. Стоит в дверях и смотрит. Я не знаю, кто она, но она носит больничный халат». — Дэниел потёр лицо ладонями. — Я не придал этому значения. Я думал, это бред. А через неделю Кэтрин пропала. — Почему ты не сказал полиции? — Потому что испугался. — Голос Дэниела дрогнул. — Если кто-то из больницы был замешан, значит, у этого кого-то были связи. Я не хотел, чтобы со мной случилось то же, что с Кэтрин. Микки помолчал, переваривая услышанное. Женщина из больницы. Сотрудница в халате. Та же история, что три года назад. И, судя по тому, что Лора Холланд рассказывала соседке по палате, та же история сейчас. — Ты знаешь что-нибудь ещё? — спросил он. — Что угодно. Цвет волос, возраст, голос? — Нет. — Дэниел покачал головой. — Кэтрин никогда её не описывала. Только сказала, что женщина немолодая. С проседью. И что она всегда появляется бесшумно. Немолодая. С проседью. Появляется бесшумно. — Если я найду того, кто это сделал, — сказал Микки, вставая, — я дам тебе знать. Дэниел поднял глаза. В них стояли слёзы. — Найдите её. Пожалуйста. Ради Кэтрин. Микки кивнул и вышел из трейлера. Дождь всё ещё шёл. Он завёл мотоцикл и поехал обратно в город. Перед глазами стояла фотография на стене трейлера — девушка с застенчивой улыбкой, которая три года назад знала, что за ней следят, и которую никто не послушал. Теперь её убийца — или убийца Лоры Холланд — всё ещё ходила по коридорам больницы в больничном халате. И улыбалась пациентам в лицо. *** Йен вернулся домой в половине девятого вечера. Смена закончилась, но он задержался — пытался найти в больничной базе список всех сотрудниц, работавших в ночную смену в последние три года. База требовала пароль администратора, которого у него не было. Ещё один тупик. Он поднялся по лестнице на третий этаж, достал ключи и замер. Коврик у двери лежал не так, как обычно. Это была мелочь — крошечная деталь, которую никто бы не заметил. Но Йен жил один. И он знал каждую трещину на потолке, каждый скрип половиц, каждый предмет в своей квартире. Коврик всегда лежал ровно, параллельно дверному порогу. Сейчас он был сдвинут на пару дюймов влево. Как будто кто-то споткнулся об него. Или как будто кто-то открывал дверь и не заметил. Йен застыл с ключом в руке. Сердце забилось быстрее. Он оглянулся через плечо. Лестничная клетка была пуста. Тишина, только гул люминесцентной лампы под потолком. Он открыл дверь и вошёл. В квартире было темно. Он не стал включать свет в прихожей — прошёл в комнату на ощупь, стараясь не шуметь. В гостиной всё было на своих местах: диван, стол, телевизор, стопка книг на подоконнике. На кухне — немытая чашка в раковине, открытая пачка хлопьев на столе. Всё как обычно. Кроме одного. Окно в спальне было приоткрыто. Йен точно помнил, что закрывал его перед уходом. Он всегда закрывал окна — привычка, выработанная годами жизни в Чикаго, где оставить окно открытым означало напрашиваться на неприятности. Он подошёл к окну и осмотрел раму. Царапины. Свежие царапины на краске — такие, какие оставляет отвёртка или нож, когда кто-то пытается поддеть шпингалет снаружи. Кто-то пытался открыть окно. Не через дверь — через окно спальни, выходящее на пожарную лестницу. Йен резко задёрнул шторы и отошёл от окна. Теперь сердце колотилось не где-то у горла, а глухо, тяжело, как барабан перед боем. Это была не паранойя. Это были не нервы после допроса. Кто-то действительно следил за ним. Кто-то пытался проникнуть в его квартиру. Он достал телефон и набрал номер Микки. — Алло, — голос в трубке звучал устало, но настороженно. — Микки, это Йен. — Он старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Что случилось? — Кто-то пытался залезть в мою квартиру. В трубке повисла тишина — на секунду, не дольше. Потом Микки сказал: — Я еду. Ничего не трогай и не выходи из квартиры. — Хорошо. Йен положил трубку и сел на диван, глядя в стену. За окном шёл дождь, и в его шуме ему снова слышались чьи-то шаги. На этот раз он не был уверен, что они ему мерещатся.