Мёртвая вода

***

Следователь Доминик Руссо прибыл на место через сорок минут после звонка патрульных. Он спустился по мокрым бетонным ступеням к самой воде, не глядя под ноги — семнадцать лет в отделе убийств научили его не скользить на речных спусках. Утро ещё не наступило толком, туман висел над водой плотной завесой, и свет переносных прожекторов, которые уже расставили техники, тонул в нём, не достигая и десяти футов. Пахло рекой — тиной, соляркой, чем-то гнилым. И ещё, едва заметно, формалином. Руссо знал этот запах. Он всегда чувствовал его на местах, где пролежало тело. Тело уже вытащили на берег и уложили на брезент. Девушка лежала на спине, и в резком свете прожекторов её кожа казалась фарфоровой — белая, без кровинки, с синеватым отливом на губах и под ногтями. Тёмные волосы, ещё мокрые, разметались по брезенту спутанными прядями. На вид ей было не больше двадцати двух. Руссо присел на корточки и осмотрел рану на груди. Три перекрещённых круга. Каждый разорван у верхнего края. Линии шли глубоко, до рёбер, но без рваных краёв. Резали аккуратно, почти профессионально. Человек знал, как обращаться с острым инструментом. И он не торопился. — Орудие? — спросил Руссо, не оборачиваясь. Судмедэксперт — молодая женщина по фамилии Паркер, которую Руссо знал по двум предыдущим делам, — ответила, не отрываясь от осмотра: — Скальпель или очень острый нож с тонким лезвием. Резали при жизни. Следов борьбы на руках нет. Возможно, жертва была без сознания или связана. — Время смерти? — Предварительно — от двенадцати до тридцати шести часов назад. Точнее скажу после вскрытия. В лёгких воды нет. Её убили не здесь и не в реке. Сбросили уже мёртвую. Руссо кивнул и поднялся. Он обвёл взглядом набережную: бетонный парапет, ржавые опоры моста, тёмные окна складов на противоположном берегу. Место было глухое — даже днём здесь почти не было прохожих, а ночью и подавно. Идеально, чтобы сбросить тело. — Где альбом? — спросил он. Один из патрульных протянул ему прозрачный пакет. Внутри лежал альбом для рисования — старый, с загнутыми углами обложки, уже успевший впитать воду, но всё ещё различимый. На обложке, под слоем пластика, виднелась надпись чёрным маркером: «И. Галлагер». Руссо вскрыл пакет, стараясь не повредить улику. Альбом был влажным, но не размокшим до конца — скотч, которым был заклеен пакет, не пустил воду внутрь. Он пролистал несколько страниц. Пейзажи, портреты, городские зарисовки. Любительский уровень, но с явным талантом — особенно в передаче света. На двенадцатой странице он остановился. Три перекрещённых круга. Разорванных у верхнего края. Тот самый символ. Ниже — подпись простым карандашом: «И. Галлагер, 2019». Руссо перевернул ещё несколько страниц. Альбом был заполнен до середины. Все рисунки подписаны одним именем. Он закрыл альбом и посмотрел на тело. — Галлагер, — произнёс он задумчиво. — Йен Галлагер. Я знаю это имя. Паркер подняла голову. — Откуда? — Три года назад. Дело Кэтрин Моррис. Пропавшая пациентка психосоматического отделения. Галлагер был последним, кто видел её живой. Она рисовала похожий символ перед исчезновением. Дело закрыли за недостатком улик. — Он помолчал. — Где он сейчас работает? — В Святом Луке, — ответил патрульный, который нашёл альбом. — Ночная смена. Я проверил по базе. Руссо кивнул и достал телефон. — Тогда поехали. Оформляйте место, тело — в морг. Альбом я забираю.

***

В шесть пятнадцать утра в коридоре четвёртого этажа окружной больницы Святого Луки было тихо — та особая, ватная тишина, которая наступает после ночной смены, когда утренний персонал ещё не пришёл, а ночные сёстры допивают последний кофе на посту. Йен Галлагер заканчивал обход. Он двигался по коридору медленно, сверяясь с планшетом. Палата 412 — миссис Гомес, послеоперационная, жалоб нет. Палата 415 — мистер Ковач, снятие швов назначено на завтра. Палата 418 — пустая. Палата 421 — новая пациентка, поступила вчера вечером, тревожное расстройство, назначен клозапин. Он остановился у двери 421-й и заглянул внутрь. Женщина лет сорока спала, свернувшись под одеялом. Монитор пищал ровно, капельница висела без пузырей. Всё в норме. Йен закрыл дверь и направился к сестринскому посту. Он работал в Святом Луке почти четыре года. Ночные смены выбрал сам: меньше начальства, меньше суеты, пациенты в основном спят. Можно было делать обходы в тишине и думать о своём. Или не думать. Последние два года Йен предпочитал второе. Он подошёл к посту, положил планшет на стойку и потянулся за кофейником. Кофе был старый, сваренный ещё в полночь — густой как дёготь и почти холодный. Он налил полчашки и сделал глоток. В этот момент в конце коридора открылись двери лифта, и из него вышли трое. Первого Йен не знал — высокий, широкоплечий, в штатском, но с кобурой на поясе. Второго он тоже не знал — женщина в форме, молоденькая, с напряжённым лицом стажёра. Третьим был человек, которого Йен узнал сразу. Следователь Доминик Руссо. Сухой, жилистый, с седым ёжиком волос и лицом человека, который перестал удивляться году этак в девяносто восьмом. Руссо подошёл к посту, и Йен заметил, что следователь держит в руке прозрачный пакет для улик. Внутри лежал предмет, который Йен не видел уже два года. Свой старый альбом для рисования. — Мистер Галлагер, — произнёс Руссо ровным, ничего не выражающим голосом. — Вам придётся проехать с нами. — Зачем? — Йен поставил чашку на стойку. — Вы задержаны по подозрению в убийстве Лоры Холланд. Руки за спину, пожалуйста. Женщина в форме шагнула вперёд и расстегнула наручники. Йен смотрел на неё, потом на Руссо, потом на альбом в пакете. Где-то на краю сознания билась мысль: этого не может быть, я не видел этот альбом два года, я думал, он потерялся, я не знаю никакой Лоры Холланд. Но голос не слушался. Он открыл рот и не издал ни звука. — Сейчас я обязан зачитать вам права, — Руссо говорил ровно. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет вам предоставлен. Вы понимаете свои права? — Да, — голос Йена прозвучал глухо. — Тогда повернитесь. Холод металла на запястьях. Щелчок. Йен почувствовал, как наручники сжимают кожу. Это было странное ощущение — не боль, а скорее осознание того, что ты больше не контролируешь своё тело. Что оно больше тебе не принадлежит. Они повели его по коридору мимо палат. Дверь 412-й — миссис Гомес, кажется, проснулась и смотрела сквозь щель. Дверь 415-й — мистер Ковач наверняка ещё спал. Дверь 421-й — новая пациентка с тревожным расстройством, которую Йен проверял десять минут назад. Она тоже смотрела. Её глаза блестели в тёмном проёме, и в них было что-то, похожее на страх. Или на узнавание. Йен не успел понять. Двери лифта закрылись, и больница исчезла.

***

Допрос начался через час. Комната была маленькой и квадратной: серые стены, металлический стол, два стула. На столе — диктофон и стакан воды. В углу висела камера, её красный глазок горел не мигая. Йен сидел, положив руки на стол. Наручники сняли, но запястья всё ещё ныли. Он смотрел на своё отражение в одностороннем зеркале и пытался вспомнить. Последние три дня. Четверг. Он был в больнице? Да, кажется. Смена началась в десять вечера. Он принял пациентов от дневного персонала, сделал обход, заполнил карточки. Дальше — провал. Пятница. Что было в пятницу? Он помнил свой подъезд, ключ в замке, ощущение, что он забыл что-то важное. Но что именно? Суббота. Субботы не было совсем. — Мистер Галлагер. Руссо сел напротив и включил диктофон. — Допрос начинает старший следователь Доминик Руссо. Дело номер 427-Н. Подозреваемый — Йен Галлагер, двадцать шесть лет, медбрат окружной больницы Святого Луки. — Он поднял глаза на Йена. — Мистер Галлагер, где вы находились в ночь с пятницы на субботу? — Я не помню. Руссо помолчал. — Совсем не помните? — Совсем. — Это ваше обычное состояние, мистер Галлагер? Провалы в памяти? Йен поднял глаза. Он знал, куда клонит следователь. Знал, что в его медицинской карте записан диагноз. Знал, что Руссо эту карту уже поднял. — У меня биполярное расстройство, — сказал он ровно. — Второй тип. Последний эпизод был три года назад. Я принимаю препараты. Провалы в памяти не являются моим обычным состоянием. — Но сейчас у вас провал. — Да. — На трое суток. — Да. Руссо откинулся на спинку стула. — Расскажите мне о Лоре Холланд. — Я не знаю, кто это. — Она была вашей пациенткой. Поступила три недели назад с тревожным расстройством. Вы делали обходы в её палату. Ваша подпись стоит в карте. Йен нахмурился. Имя смутно знакомое, как мелодия, услышанная краем уха. Пациентка с тревожностью — да, кажется, была. Молодая, тёмные волосы, постоянно теребила край одеяла. Что-то говорила про слежку, про стены, которые на неё смотрят. Или это была другая пациентка? — Я помню пациентку с тревожным расстройством, — сказал он медленно. — Но я не помню, чтобы её звали Лора Холланд. — Она выписалась в четверг. А вчера её тело нашли в реке с вашим рисунком на груди. Руссо достал из папки фотографию и положил на стол. Йен посмотрел. И замер. Три перекрещённых круга. Разорванных у верхнего края. Его рисунок. Его символ, придуманный три года назад бессонной ночью — попытка изобразить разорванную связь, разомкнутую петлю, невозможность замкнуть круг. Он никому его не показывал. Альбом пропал два года назад, и Йен решил, что оставил его в старой квартире. — Это ваш рисунок? — Да. — Как он оказался на теле убитой девушки? — Я не знаю. — Альбом нашли в двадцати футах от тела. — Руссо положил второй снимок. — Ваш альбом. С вашим именем на обложке. Йен посмотрел на фото. Сомнений не было. — Да, это мой альбом. Но я не видел его два года. Я думал, он потерялся. — Где? — При переезде. Часть вещей пропала. Я решил, что альбом среди них. — Почему не заявили? — Это был просто альбом для рисования. Я думал, что сам его где-то оставил. Руссо кивнул, но взгляд его говорил: я тебе не верю. — Давайте подытожим. Ваш альбом с вашим рисунком всплывает рядом с телом. На теле — ваш рисунок, вырезанный ножом. Девушка была вашей пациенткой. Вы не помните, где находились в момент убийства. Это очень плохо выглядит. Йен молчал. Возразить было нечего. — Я никого не убивал, — сказал он тихо. — Тогда помогите мне это доказать. Вспомните хоть что-нибудь. Любую деталь. Запах, звук, лицо. Йен закрыл глаза. Четверг. Больница. Лора Холланд — да, теперь он смутно помнил её лицо: бледное, с тёмными кругами, и шёпот: «Мистер Галлагер, вы мне верите?» Что он ей ответил? Он не помнил. Пятница. Провал. Суббота. Провал. — Я не могу. Там ничего нет. Руссо выключил диктофон и встал. — Тогда я рекомендую вам найти хорошего адвоката. Потому что улик достаточно для ареста. И если вы не поможете мне найти настоящего убийцу, обвинение будет предъявлено вам. Он вышел. Йен остался сидеть, глядя на своё отражение в зеркале. Где-то в груди просачивался страх. Не за себя. За то, что он действительно мог это сделать. И не помнить.

***

Четыре часа спустя его отпустили. Адвокат Голд, вызванный Липом, сумел настоять на косвенности улик: рисунок из альбома не доказывает, что резал именно Йен, а провалы в памяти — медицинский факт, а не признание вины. Подписка о невыезде. Обязательство являться по первому вызову. Йен вышел из участка в десять утра, сощурился от солнечного света и увидел Липа, который ждал его на ступеньках с двумя стаканчиками кофе. — Я нашёл кое-кого получше, — сказал Лип, протягивая ему стаканчик. — Точнее, не адвоката. Частного сыщика. — Кого? — Милковича. Йен замер. Кофе плеснулся через край. — Ты, блядь, шутишь. — Нет, — Лип говорил тихо, но жёстко. — Ты не помнишь трёх дней. Руссо тебя списал. Он будет копать под тебя. — И ты решил позвать Микки Милковича? — Да. Потому что он сволочь, но он лучший. — С чего ты взял, что он согласится? Мы не виделись два года. Он просто собрал вещи и исчез. — Он согласился, — Лип смял стаканчик. — Я позвонил Маркусу Стоуну. Помнишь его? Йен кивнул. Маркус Стоун — лучший адвокат по уголовным делам в Чикаго. Четыре года назад он вытащил Фиону, когда её обвиняли в халатности после того, как ребёнок выпал из окна. Разбил обвинение в апелляции, и Фиона вышла свободной. — Стоун вытащил и Милковича, — продолжал Лип. — Когда Микки увольняли из полиции, ему светило от трёх до пяти. Крышевание нелегальных боёв, превышение, препятствование правосудию. Стоун сделал так, что он вышел с условным. С тех пор Милкович отрабатывает долг. Я позвонил Стоуну. Сказал, что моего брата подозревают в убийстве. Стоун позвонил Милковичу. Тот сказал: «Буду через час». Йен смотрел на брата. Колесо уже завертелось. — Ты сказал ему, где я? — В морге. Ты же всё равно туда собирался. Йен кивнул. Лора Холланд была где-то там, за стальными дверями. Он должен был на неё посмотреть. Может быть, её лицо запустит что-то в его памяти. А может быть, он увидит лицо женщины, которую убил, и не узнает об этом. — Ладно, — сказал он. — Пусть приходит.

***

Морг окружной больницы Святого Луки располагался в подвальном этаже, куда не доходил солнечный свет даже в полдень. Коридор здесь был выкрашен бледно-зелёной краской, которая шелушилась у пола, а лампы дневного света гудели с тем особым низким звуком, который, казалось, проникал прямо в зубы. Йен сидел на пластиковом стуле у двери с табличкой «Секционный зал № 2. Посторонним вход воспрещён». Он сменил больничную форму на джинсы и толстовку — Лип привёз ему сумку с вещами, пока его допрашивали, — но всё равно чувствовал себя голым. Без бейджа, без планшета, без привычного запаха антисептика на руках он был здесь никем. Просто посетителем, которого пустили по старой дружбе. Старая дружба — это Рон, ночной санитар морга, который когда-то учил Йена заполнять карты вскрытия и не падать в обморок при виде внутренностей. Рон был плечистым мужчиной лет пятидесяти, с седыми усами и удивительно мягкими руками. Когда Йен спустился в морг час назад, Рон молча открыл ему дверь, молча налил кофе из своего термоса и молча указал на стул. Он не спрашивал, зачем Йен здесь. Видимо, слухи по больнице уже разлетелись. Теперь Йен ждал. Лора Холланд лежала в секционном зале номер два. Её тело должны были готовить к вскрытию — Паркер, судмедэксперт, приедет к полудню. Йен попросил Рона дать ему посмотреть на неё до того, как начнётся работа. Рон покачал головой, но согласился. Сказал только: «Пять минут, не больше. И не трогай ничего». Йен не спешил заходить. Он сидел на стуле, сжимая в руках всё тот же стаканчик с остывшим кофе — или уже другой, он не помнил, — и слушал гудение ламп. Он пытался вызвать в памяти её лицо. Лора Холланд. Двадцать два года. Студентка-медик, проходившая практику в Святом Луке. Поступила с тревожным расстройством — классические симптомы: бессонница, параноидные мысли, ощущение преследования. Ей назначили стандартный курс и через три недели выписали с улучшением. В четверг она покинула больницу. В субботу её тело нашли в реке. Йен помнил её. Теперь, после допроса, её образ начал проступать сквозь серую вату последних дней — смутно, как фотография в проявляющем растворе. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Слишком тонкие пальцы, которые всё время теребили край одеяла. И голос. Она что-то говорила ему. Что-то важное. «Мистер Галлагер, вы мне верите?» Он не помнил, что ответил. Дверь в конце коридора открылась. Йен поднял голову — и замер. В проёме стоял Микки Милкович. Два года. Два года прошло с тех пор, как он собрал вещи из их общей квартиры и исчез. Йен думал, что за это время воспоминания поблёкли, а чувства выцвели до уровня тупой, ноющей боли, как старый перелом перед дождём. Он ошибался. Микки почти не изменился. Те же тёмные волосы, зализанные назад. Тот же старый шрам над левой бровью. Та же манера стоять — слегка расставив ноги, будто готовый к удару. На нём была кожаная куртка, потёртая на локтях, и джинсы с масляными пятнами на коленях. В зубах — незажжённая сигарета, которую он сунул за ухо, когда вошёл в помещение. Их взгляды встретились. На секунду — одну долгую, тягучую секунду — никто не произнёс ни слова. Потом Микки подошёл ближе, остановился в трёх футах и сказал: — Привет, Галлагер. Мне сказали, у тебя проблемы. Голос был тот же. Ниже, может быть, чуть грубее, но тот же. Йен почувствовал, как что-то внутри — то, что он два года старательно замораживал, — дало трещину. — Привет, Микки, — сказал он. — Проблемы — это мягко сказано. Микки кивнул на дверь секционного зала. — Она там? — Да. Собирался зайти. — Тогда пошли вместе. Он сказал это буднично, как будто они расстались вчера, а не два года назад. Йен не ответил. Он встал, отставил стаканчик на пол и толкнул дверь секционного зала. Внутри пахло формалином и холодом. Лора Холланд лежала на стальном столе, укрытая простынёй до груди. Без одежды, без косметики, без всего, что делало её живой, она выглядела моложе своих двадцати двух — почти подростком. Тёмные волосы, которые в больнице были собраны в небрежный пучок, теперь лежали вокруг головы спутанными прядями. Символ на груди был виден даже под простынёй — три линии, уходящие к рёбрам. Йен подошёл ближе. Он смотрел на неё, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то. Последний разговор. Её слова. Её страх. Ничего. — Ты её знал? — спросил Микки. Он стоял у двери, не подходя к столу. — Она была моей пациенткой. Три недели. Тревожное расстройство. — И всё? — И всё. — Йен помолчал. — Она говорила, что за ней следят. Что её преследуют. Я подумал, что это часть симптоматики. — А теперь? Йен не ответил. Он смотрел на символ, вырезанный на груди девушки, и думал о том, что этот символ нарисовал он сам. Три года назад. В альбоме, который пропал. Кто-то держал этот альбом в руках всё это время. Кто-то ждал. Микки подошёл ближе и встал рядом. Йен почувствовал запах табака и кожи — знакомый до боли, до спазма где-то под рёбрами. — Руссо думает, что это ты, — сказал Микки. — Так? — Да. — А что думаешь ты? Йен поднял глаза. Вопрос, которого он боялся больше всего. Вопрос, который он задавал себе каждую минуту с того момента, как увидел фотографию на столе следователя. — Я не знаю, — сказал он. — Я правда не знаю. Микки долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Тогда давай выясним.