Звезды в равновесия

**TA 2621 — Весна** Замысел казался благим, покуда существовал лишь в мыслях. Одно из свойств зеркала Галадриэль — являть минувшее, а не гадать о грядущем. Посему Гилриант рассудил: сей сосуд послужит сбору сведений о Сильмарилях. Так он чаял постичь их природу и, возможно, добыть указания, что помогли бы в поисках. Не то чтобы он вовсе не ведал о былом. Нельзя сказать, что он предстал перед зеркалом неподготовленным. Беда крылась в ином: ужасы явленной им правды не передать ни словом, ни песнью. Бездна скорби, муки, отчаяния и смерти, коими была омыта кровавая летопись Камней, ранила душу глубже всякого воображения. Братья его отца — те, кто выжил, — недаром исцелялись столь долго. Гилриант чуть было не молвил, что дед его Феанор, умерший довольно рано, во многом отделался легко. Увы, следить за историей означало следить и за кознями Моргота, и за безумием, что породила Клятва. Он испросил у Галадриэль позволения не вмешиваться, а лишь взирать, даже если понадобится помощь. Фэркоивар (ибо так звался он в ином обличье) не слишком желал объяснять ей свои замыслы. Она согласилась, но с условием: она вмешается, если что пойдет не так. Первые деяния минувшего были безобидны, но вскоре все обернулось тревогой. Гилриант не пытался объять всё сразу — он знал, сколь то было бы безрассудно. Даже разбив видения на многие сеансы не умерило накопительного действия. Начал он с Древ. Конечно, он видывал гобелены Вайрэ, но одно дело — глядеть на тканые узоры, и совсем иное — на то, что явило зеркало. Рождение Древ, их жизнь, их гибель и всё, что удалось спасти после их падения. Он видел Феанора, покуда Древа еще жили: как тот изучал их свет, пытаясь запечатлеть его в тверди; как ковал он Сильмарили. А затем он видел, как люди — и эльфы — взирали на те Камни. Сие было невыносимо. Не только из-за той ревности, с какой Феанор стерег свое творение, но и оттого, как Камни сделались желанной добычей. Как Мелькор обратил похоть обладания и гордость во орудие, дабы всё перевернуть. Нет, то не было единственной причиной распри, но в тот миг все взоры устремились на нее. Многие алкали власти, кою воплощали Сильмарили. Фэркоивар не понимал, почему кто-то вообразил, будто имеет на них право, — но так оно и случилось. Власть не манила его: у него и без того ее было больше, чем он желал. Он хотел лишь, чтобы Сильмарили сломали Клятву и вернули миру равновесие. Скорбь Феанора, когда Мелькор убил Финвэ, и всё, что за нею воспоследовало, причиняли Гилрианту боль. Горе и ярость способны толкнуть любого — даже эльфа — на злодеяния. Из-за них и родилась Клятва. Она была вызовом, кличем к оружию, требованием справедливости. Но то, что из нее выросло, оказалось столь же извращенным, как сам Моргот. Гилриант видел влияние падшего Валы в той магии, что охватила клятвопреемников. То было не столько клятвой, сколько проклятием — и тем более крепким, что приняли его добровольно. Все разрушения, порожденные тем проклятием, были жалкой пародией. Все смерти, все цепи, коими Клятва связала сынов Феанора, заставили их забыть о самом важном — о семье. И это, как ничто иное, сказало Гилрианту, сколь далеко зашла болезнь. Сначала погоня за Морготом, затем — когда Сильмарили оказались в руках эльфов — потрясение от того, что их собственность не будет им возвращена. Клятва толкала их на всё, ценой любой. Страшнее всего было то мгновение, когда Камни отнимали. В сем крылся корень: там, где Камни крали, вослед приходила трагедия. В той или иной мере — скорбь и смерть. Там же, где их отдавали добровольно, открывался путь к чему-то лучшему. Воровство, присвоение — всё это рождало безумие и порчу. Не тем путем надлежало идти Гилрианту. Потому, когда он вернет Камни, они должны быть ему дарованы. Но сие не исключало просьбы. На все это было невыносимо глядеть. Эмоции накалялись, хоть он и растягивал просмотр на многие дни. А когда он добрался до конца — до смерти Маэдроса, — чаша его терпения переполнилась. Отчаяние и боль сделались нестерпимы. Он видел, как Атья (Маглор) бросил Сильмариль в море и брел в скорбном забытьи по берегу, но взор Гилрианта был прикован к тому, что творилось у жерла вулкана. Он отшатнулся от бассейна, и видение померкло. Но из памяти оно не ушло. Он отпрянул, охваченный бурей чувств, что должна была выбить его из равновесия. Но то было нечто большее нежели просто чувства — то была сама магия, клокотавшая и перелившаяся, ища выхода. Она бурлила в нем, ибо скорбь разожгла ее сверх меры. Вытянув руки ладонями вверх, Гилриант замер на месте и попятился от встревоженной Галадриэль. Он почти не слышал, как Хедвиг и Немирхон пытались его успокоить. Он чуял тревогу тех, кто через связь с ним ощущал его смятение. Слишком много бремени, слишком много чувств, слишком много всего. Ему нужна была разрядка. Ему нужно было взлететь. Уловив его намерение, Хедвиг и Немирхон взмыли в воздух, и он последовал за ними. Расправив крылья, он понесся стрелой. Серебристо-серым вороном, с ярко-зелеными глазами. По мере полета вихри силы рассеивались в воздухе. Быстрее — нужно было быстрее, нужно было вырваться за пределы Охраны, подальше от сдерживающих чар. Он мчался сквозь деревья, крылья работали на пределе. Он сосредоточился на этом, пока наконец не почувствовал, что давящая тяжесть спала. Но того было мало. Нужно было бежать вновь. Нужно было самому убедиться, что с его дядей всё в порядке. Высоко в ветвях он нашел удобное место и вернул себе человеческий облик. Хедвиг и Немирхон уселись на соседних сучьях и запели ему успокаивающую песнь. Гилриант покачал головой, устроился поудобнее, зная, что древо не даст ему упасть. «Охраняйте меня». С этими словами он погрузил тело в сонный транс, а разум его устремился прочь, словно в сновидении. *** Обычно, входя в Чертоги Мандоса, он являлся в Главный Зал и там разыскивал того, кто был ему нужен. Но не ныне. Ныне, из-за душевной муки и переизбытка силы, он устремился прямо к тому, кого более всего жаждал увидеть. Столько мощи высвободилось, что облик его изменился под напором чувств. Гилриант возник пред Маэдросом и бросился к дяде. — Питья? Что случилось? Благо Маэдрос был эльфом-исполином и мог легко обнять племянника, который почти уткнулся лицом ему в грудь, пряча свой стыд и боль. Не дождавшись иного ответа, кроме того, что Гилриант лишь крепче стиснул его в объятиях, Маэдрос продолжал обнимать молча. «Что бы ни стряслось, я здесь». Когда юный эльф всё не отвечал, Маэдрос запел вполголоса колыбельную, что Маглор когда-то пел Элронду и Элросу, когда те печалились. Голос его звучал тихо и ровно. — Руссо, это Гилриант? Я вижу его всего в серебристом свете. — Фингон был ныне среди гостей. Он приблизился и, не страшась, протянул руку к фигурке, что сжимал Маэдрос. От прикосновения его плоть отвердела, а по руке разлился цвет. — Кузен, что бы ни случилось, я тоже здесь и готов помочь. Внезапное появление юного эльфа в Чертогах вызвало всплеск силы, разлившийся по округе. То привлекло внимание остальных. Феаноринги — ближайшие из родичей, а также один нежданный гость — ворвались в покой. — Гилриант? — Что с ним? — Что происходит? — Я почуял это. Феанор ничего не молвил, лишь перевел взгляд с Маэдроса на Фингона. Тот заговорил первым. «Я не ведаю, дядя. Он явился и сразу припал к Руссо. Не думаю, что он вымолвил хоть слово». Эльф, следовавший за Феанором, был очень схож с Фингоном, и глаза его расширились от удивления. «Что… кто это?» Увидев вопрос в очах Феанора, Фингон пояснил: «Я никому не говорил. Даже Атару. Он просил меня хранить тайну». Он перевел взгляд на отца. «Когда он успокоится, мы спросим его сами». — Идиоты-нолдор. — Голос раздался в комнате, заставив всех вздрогнуть. — Отойдите, вы загораживаете его. — В дверях стояла хрупкая рыжеволосая эльфийка, и взгляд ее был прикован к Гилрианту. Все выглядели оскорбленными, но всё же отступили. Некоторые вышли в коридор, но остались у двери. — Не ты, — сказала она Фингону. — У тебя хоть какой-то здравый смысл есть. — Наринзель, — приветствовал ее Маэдрос, когда она подошла к Фингону с другой стороны. Она кивнула ему и вновь обратила взор на юного эльфа. Голос ее был мягок и нежен. — Никто не заставит тебя отпустить Маэдроса. Гилрианту, чье тело не нуждалось в дыхании, всё же выдохнуть, и напряжение в нем чуть спало. Он повернул голову к ней. Наринзель чуть улыбнулась. — Твои сородичи немного встревожились, когда ты явился. Они просто волнуются за тебя. Он глянул поверх нее на деда и на того, кто стоял рядом. Гилрианта не удивило, что Феанор отказался выходить из комнаты. Но стоявший подле него эльф глядел озадаченно. Гилриант вопросительно повернулся к Фингону. «Раз они не могут прийти к нам, мой отец ныне навестил брата». Выражение прояснилось, и юный эльф вновь взглянул на вошедшего. Через мгновение он высвободил одну руку и протянул ее Фингону. — Атто, возьми его за руку, и ты сможешь разглядеть его как следует. — Фингольфин медленно шагнул вперед и простер руку. На лице его было недоумение: он не до конца понимал, что творится. Когда Гилриант оказался достаточно близко, он сжал его ладонь, слегка потянул к себе и отпустил. Тихий вздох подсказал ему, что двоюродный дед отныне видит его ясно. — Прости за дурное первое впечатление. Боюсь, я не осознавал, сколь тяжелы могут быть последствия моего выбора. — Какого выбора? — наконец спросил Феанор, нахмурясь. Гилриант вздохнул, не отрываясь от Маэдроса. — Дедушка, тебе это не понравится. — Разумеется, не понравится, если это тебя расстроило. Сие вызвало у Гилрианта мимолетную улыбку. — Мне нужны были сведения. У Галадриэль, что зовется Артанис, есть зеркало, в коем, помимо прочего, видно минувшее. Маэдрос побледнел. «Питья, прошу, скажи, что ты этого не делал». Гилриант поднял на него взгляд и выдавил из себя слабую улыбку. «Прости, дядя. Мне нужно было знать». «Нет, ты слишком юн. Да если б и не так — никому не должно такое видеть». Теперь уже Маэдрос прижал племянника крепче. На лице Феанора проступило подозрение. «Ты изучал Сильмарили. Зачем?» Гилриант долго молчал, обдумывая слова. — Ныне у меня нет сил для полного ответа. Я объясню в другой раз. Скажу лишь: я стремился познать всю их историю. — Феанор побледнел, как и прочие эльфы, кто мог его слышать. Маэдрос издал страдальческий стон. Закрыв очи, Гилриант тихо продолжил: — То, что вы все пережили, разрывает сердце. После сих слов воцарилась полная тишина. Чувствуя на себе их взоры, он моргнул и поглядел на Наринзель. Она чуть покачала головой. «Полагаю, они ждали от тебя осуждения». Сие лишь сильнее озадачило Гилрианта. «Что ж, я уже высказал им свое мнение о случившемся. И увиденное лишь укрепило меня в нем. Все пострадали, но подлинный злодей в этой повести — Моргот. У всех остальных были мгновения, когда они поступали опрометчиво и глупо». — Я вижу, ты много времени проводишь с моим супругом, — заметил Фингольфин не без удивления. — Ты относишься к нам лучше, чем мы того заслуживаем, питья. — Маэдрос поцеловал Гилрианта в лоб. — И все же я никому не пожелал бы пережить то, что пережил ты. Особенно такому юному созданию. Гилриант, одной рукой всё еще держась за Маэдроса, начал расслабляться. Он досадливо вздохнул. — Я уже не эльфленок, мне сто тридцать лет. Феанор усмехнулся и приблизился, дабы обнять юношу. «Ты всё еще эльфленок, только чуть взрослее. Ты взвалил на себя слишком много». Фингольфин глядел с легким ужасом — взглядом человека, что начал читать книгу не с начала, а с середины и уловил лишь смутные очертания сюжета. Фингон приблизился к отцу и зашептал ему на ухо, отчего старший эльф резко взглянул на сына и кивнул. Даже в объятиях Феанора Гилриант продолжал крепко сжимать руку Маэдроса. «Ты видел, что сталось со мной тогда». — Тихие слова привлекли внимание всех. Старший сын Феанора никогда прежде не говорил с ними о своей смерти. «Да». Юный эльф разжал пальцы, что всё еще держали руку дяди. «Разумом я понимал, что с тобой всё в порядке — насколько это возможно в таких обстоятельствах. Но мне нужно было увидеть это самому». Он опустил взор. — Тем более… с тех пор… — Вероятно, многое из того, что здесь есть, напоминает тебе о прежних жизнях, — молвил Намо, возникая в дверях. При его появлении многие эльфы, привлеченные шумом, разбежались по комнатам или затаились в глубине коридора. Владыка Чертогов ведал прошлое каждого, кто входил сюда. В том числе и Гилрианта. — Эленриано, я рад, что ты можешь достичь любой части моих Чертогов, коли нужда придет, но меня встревожило, что облик твой ныне не таков, как обычно. — Помедлив, добавил: — И я рад, что сейчас, похоже, ничего не горит. Покуда прочие эльфы относились к Айнур по меньшей мере с настороженностью, Гилриант не ведал подобного чувства. Наконец он выпустил Маэдроса, подошел к Вале и обнял его. Намо ответил на объятие, затем отстранился и с тревогой поглядел на Гилрианта. «Я не стану спрашивать, всё ли с тобой в порядке, — и так ясно, что феа твоя скорбит». Юный эльф не стал кривить душой. «Я многому научился, в том числе и тому, что разумное постижение не готовит душу к удару чувств». Он, верно, повторит это еще многим. — Не принуждай меня устанавливать новые законы. Я не хочу, чтобы ты вредил себе в своей жажде знания. Сие было бы несправедливо, но… — Это трудно. Я стараюсь не перегружать себя. Но в то же время нечто внутри меня толкает вперед. Оно шепчет, что у меня меньше времени, чем думают другие. Намо пристально посмотрел на него. — Если ты навредишь себе, то никому не сможешь помочь. Ты уже на пределе. Отдохни. Иди успокой тех двух эльфов. Гилриант склонил голову набок. «Ныне при мне только один якорь». На лице Валы мелькнуло едва заметное веселье. «Я знаю. Но они тебе пригодятся». Юный эльф моргнул. «Верно. Ладно». Он покачал головой. «Со мной всё будет в порядке. Не волнуйся, Атто». Всё началось с шутки: Намо называли уменьшительным именем на языке Квэнья, что означало «отец» — отчасти из-за того, что для многих в Чертогах он был отцом по духу, если не по крови. Вало наконец вздохнул. «Ты знаешь, что мои майар доставляют куда меньше хлопот, чем ты. Иди успокой свою семью, а после отдохни». Владыка Чертогов развернулся и вышел вон. С чуть заметной улыбкой Гилриант повернулся к Маэдросу и прочим. Он наклонился к Наринзель. «Большинство из них привыкли к моим непринужденным обращениям с Намо, да?» Она изящно приподняла бровь. «Непринужденным — да. Но не думаю, что они когда-либо слышали, как я называю его Атто. Король Фингольфин — тем более». Она была единственной из присутствующих, кому Гилриант открывался ранее, и потому лучше всех ведала, как они общаются. Как она и сказала, бывший Верховный Король был совершенно обескуражен. — Отличный вопрос. — Гилриант поглядел на Фингона. — Прости, если я расстроил твоего отца, кузен. Фингон встрепенулся и выдавил слабую улыбку. — Я вижу, Тильпе и Мэглин не преувеличивали, когда говорили о хаосе, что следует за тобой по пятам. То был не первый и, верно, не последний раз, когда он слышал нечто подобное. «Большинство, похоже, полагают, что сие оттого, что меня воспитал кто-то из Дома Феанора». Сие наконец заставило Фингольфина выйти из оцепенения и рассмеяться. «Определенно, это в твоем духе, брат». К счастью, в голосе его звучала нежность. Феанор же, казалось, заострил внимание на ином лакомом куске. «Что Намо имел в виду, говоря о „твоих двух эльфах“?» — почти требовательно спросил он. «Вероятно, он говорил о Халдире. Я упоминал о нем прежде, не так ли?» «Да, о твоем учителе, веде и друге», — сухо заметил Гил-Галад с порога. Элуред и Элурин прятались за его спиной. «Дедушка, мне жаль, что и тебя потревожили». Гилриант улыбнулся, когда Гил-Галад приблизился обнять его. — Не за что извиняться. — Старший эльф глянул куда-то мимо него. — Не смотри на меня так, Феанор, мы уже это обсуждали. Нужно делиться. — Элуред и Элурин прыснули со слов Гил-Галада, но всё же обняли Гилрианта. — Я думал, Намо запретил вам двоим общаться с иными близнецами. — Те ухмыльнулись. — С кем, с нами? — Ныне мы беседуем с нашим любимым и вечно напряженным племянником. — Тот пожар вышел случайно. Я не пойму, из-за чего он так шумит. Гилриант пристально посмотрел на них. — Я уверен. «Мы сразу пришли, но узнали лишь столько, чтобы понять, что творится. Не хотели отвлекать», — пояснил Гил-Галад. — «Хотя, признаюсь, мне тоже любопытно, кто этот второй эльф, что, видно, принадлежит тебе». Гилриант мысленно пообещал себе как-нибудь досадить Намо за эту фразу. Может, научить обе пары близнецов эльфийской версии песни «Мир тесен»? Этого было бы довольно. С другой стороны, это помогло бы всем отвлечься от его скорби. — Полагаю, он имел в виду моего сына Леголаса, — сообщила Наринзель. — Леголас — мой лучший друг, не считая Халдира. Хотя я не назвал бы его „моим эльфом“. — Гилриант задумчиво наморщил нос. — Вот почему Трандуил потребовал, чтобы ты взял его с собой в странствие, ибо он слишком мрачнел, когда не сопровождал тебя. — Сухо ответила эльфийка. — Что ж, никому не нравится оставаться в стороне. — не удержался он. — Я уверен, что так и было. — Он вправду уловил нотку сарказма в ее голосе. — В любом случае Владыка Намо был прав. Тебе стоит провести с ними время. Не гляди эту трагедию вновь, — мягко вмешался Маэдрос. — И я не уверен, что хочу знать, почему она напомнила тебе о твоем собственном прошлом, пусть и отдаленно. Клянусь, что бы ни случилось, ты заслуживаешь лучшей жизни. Я рад, что мой брат смог дать тебе это. — Гилриант вновь припал к дяде. — Я не стану глядеть ее снова. И то была чистая правда: он уже просмотрел всю сагу от начала до конца. Эльфы вообще обладают острой памятью. Он, конечно, не собирался обещать, что не будет о том думать. Сведения были ему нужны, невзирая на чувства, что пробудило видение. — И да, моя жизнь стала лучше, чем я мог вообразить. — Он чуть улыбнулся Маэдросу. — В том числе благодаря многим, кто желает называть меня своим. Иногда мне это кажется диковинным. Гилриант, возможно, продолжил бы, но нечто остановило его. Нечто встревожило, и лицо его омрачилось. — Питья, что случилось? — Кажется, Халдир пытается связаться со мной. — На лице его отразилась вина. — Я был слишком расстроен и, боюсь, напугал их. Маэдрос чуть улыбнулся. — Конечно, он волнуется. Особенно если Владыка Мандос называет его твоим эльфом. «Мне не нравится, что мы не можем встретиться ни с одним из них. Откуда нам знать, что они достойны тебя?» Наринзель бросила на Феанора острый взгляд. «Один из них — мой сын, так что следи за словами». К счастью, дальнейшая перепалка была прервана, ибо воздух вокруг них заколебался. Вихрь взметнул пыль, покуда не сформировался в полноценный пылевой столп. Золотисто-коричневый феникс с зелеными искрами издал торжествующий крик, покружил и опустился на плечо Гилрианта. — А ты умница, Сартамар. Ты последовала за Халдиром, ибо связана со мной. — Хедвиг — птица волшебная, и, когда Гилриант навещал Чертоги Мандоса, она несколько раз сопровождала его, и они всегда могли беседовать. Как и ее дочь. Феникс Земли тотчас принялась выражать ему свою тревогу. «Со мной всё будет ладно. Мне просто нужно было повидать кое-кого». В ответ она обвела взглядом собравшихся эльфов и вновь сосредоточилась на нем. Тут же рядом закружился второй вихрь, и из него возникла желтая птица с бледно-зеленым отливом. Она тотчас села на другое плечо Гилрианта и защебетала. «Конечно, ты последовала за сестрой, Агалоспен. Полагаю, Леголас тоже обо мне тревожится». Наринзель тихо спросила: «Она принадлежит Леголасу?» Воздушный феникс повернул голову к эльфийке и издал приветственную трель. Гилриант протянул руку, чтобы погладить птицу по голове — так он делал и прежде, — и был вознагражден тем, что та радостно подставила голову под его ладонь. «Они бы сказали, что это мы — их эльфы. Хотя я сказал бы, что эти двое считают меня братом, как и Хедвиг считает меня своим птенцом». К счастью, сейчас фениксы, казалось, не собирались ссориться. — Гилриант вновь стал серьезен. — Мне лучше уйти, пока они не встревожились еще пуще. Агалоспен отстранилась от руки Наринзель и начала приводить в порядок перья. Найдя выпавшее перо, она протянула его эльфийке. Гилриант кивнул, и Наринзель взяла перо. «Будь с ним очень осторожна. Покуда оно у тебя, Агалоспен сможет найти тебя, где бы ты ни была». Он легонько постучал по клюву воздушного феникса. «А ты будь осторожна в том, что передашь Леголасу. Я по-прежнему не должен об этом говорить. К счастью, он всё еще учится понимать тебя». Феникс понимающе кивнул. — Идите, я скоро последую за вами. — Два феникса взмыли в воздух и исчезли в вихрях своих стихий. Гилриант обвел взглядом собравшуюся семью и чуть улыбнулся. — Прежде чем вы что-то скажете: да, я хочу хорошо отдохнуть перед возвращением. Спасибо вам. *** Высоко на древе, сразу за пределами охранительных границ Лотлориэна, пара эльфов с тревогой ждала и вглядывалась в лес. Когда связь с Фэркоиваром оборвалась, они тотчас отправились на поиски. Буйный полет Серебряного Ворона не остался незамеченным, и многие указали им путь к юному эльфу. В поисках помогали и их пернатые спутники. Немалое облегчение было достичь того места, но то, что Гилриант находился за границей Охраны, вызывало тревогу. Фениксы Льда и Вод всё еще стерегли «спящего». Они позволили обоим приблизиться, но не сдвинулись с мест. Было видно, что разум Фэркоивара перешел к Гилрианту — сие не вызывало опасений, в отличие от состояния юного эльфа. Даже в глубоком сне он казался хрупким, и это терзало сердце. Халдир наконец решил проверить, сможет ли он через их связь передать свою тревогу. Он протянул руку и легонько коснулся груди Гилрианта. К их великому удивлению, Сартамар склонила голову набок, словно изучая обстановку, затем взмыла в воздух и телепортировалась прочь. Агалоспен, не желая отставать, вскрикнула и последовала за сестрой. Но Халдир не отвлекся. Птицы вернулись довольно быстро, радостно щебеча, и устроились рядом со своими эльфийскими спутниками. Леголас поглядел на них, затем вновь перевел взор на Гилрианта, ожидая ответа. Их терпение было вознаграждено: юный эльф пошевелился и открыл глаза. Он слабо улыбнулся, когда Халдир протянул руку и погладил его по щеке. — Прости, что встревожил тебя. — Смотритель Границы пристально смотрел на него. — Впредь, если ты расстроен, говори, что делаешь. *** Всем привет! Надеюсь, у вас все хорошо На то, чтобы написать что-то очень эмоциональное, у меня уходит немного больше времени, потому что иногда я слишком много думаю. Или застреваю на чем-то. Прошу прощения за небольшую задержку с выходом этого обновления. Мое нелепое чувство юмора — одна из тех вещей, которые легко описать *смеется* История Сильмарилей, с какой стороны ни посмотри, полна трагедий и насилия. Даже зная о событиях прошлого, я не верю, что что-то может подготовить вас к тому, что вы увидите. Бывший ребенок-солдат не сделает просмотр фильма проще, а в каком-то смысле даже усложнит его, ведь у него самого есть психологические травмы из прошлого. Фингольфин просто пытался наладить отношения с братом. Он понимал, что сейчас не время требовать ответов. Но после он, конечно, устроил Фингону допрос с пристрастием. Намо по-прежнему использует квейнанский эквивалент имени Гилрианта. Потому что он такой.