To escape

      Кэми рефлекторно заламывала свои пальцы — снова и снова, пока они не побелели. Пальцы были влажными от волнения. Стены казались серыми и тесными в этом холодном люминесцентном свете, который лился с потолка. Она хотела прийти в себя, стряхнуться из-за чертового недосыпа. Коридор пах дешёвым хлором в перемешку с запахом чернил в принтере.       «Хуже, чем в школе» — мелькнуло у нее, и от этого стало тошно.       Она стояла перед кабинетом, куда ее невольно привели «конвоиры». Родители и следователь. У того был скучающий взгляд, серый, как пепел, и пропахшая табаком рубашка, от которой разило потухшими нервами. Девушка подумала, что такие люди работают в полиции только потому, что в доме их ничего не держит.       Мама пыталась унять дрожь в руках. Она обнимала себя за плечи, и в порыве нежности касалась дочери, чтобы затем резко отстраниться, боясь заразить волнением. Кэми чувствовала как тепло и запах ее духов смешивался с потом, делая страх осязаемым.       Отец изредка успокаивал Кэми поглаживаниями по спине. Его широкая ладонь была теплой, и это почти успокаивало — почти. Кэми видела как дёргается его кадык, когда он говорил, что все будет хорошо. Отец посылал честные взволнованные взгляды на свою жену. Но несмотря на то, что он являлся офицером полиции, дело было гласное. Он ничего не мог сделать.       Кэми честно не хотела доставлять неудобства. Но они ее поддержали — даже сквозь их обычную взрослую отстранённость.       Зачем она здесь?       Как нелепо. Кэми любила своих родителей. Любила их внимание, доброту, заботу — все то, что делало ее счастливой. Однако переходный возраст, непонимание, вечные переживания — все это в конце концов привело к изоляции. Кэми чувствовала себя не в своей тарелке. Будто одежда, в которой видят ее родители, давно ей мала. Кэми давно чувствовала себя взрослой. Но родители все ещё видели в ней ребенка — нелепого, неумелого. Им и в голову не могло прийти, что их дочь могла быть замешана в чем-то, что очернит репутацию всей семьи.       Выкрашенная в темно-зеленый холодный тон дверь пропускала жёлтую полоску света, и голоса, которые доносились за ней, звучали приглушённо, неразборчиво. Весь консилиум решал чью-то судьбу.                   Становилось одновременно любопытно и страшно находится в ожидании. И вот дверь в допросную открылась.       Большая, высокая фигура в проёме, обратилась к супругам, смерив девушку взглядом, в котором была лишь большая усталость. Но его голос был бархатным.       — Здравствуйте, спасибо, что пришли. Мы с вами созванивались. Хигурума Хироми, следственная группа по делу Такакуры. — Хигурума поклонился вежливо, как следует формальности, слегка наклонив корпус и голову — официально и сухо. — Мы анализируем круг контактов подозреваемого за последние полгода. Ваша дочь в этом круге.       Отец на мгновение потерял цвет лица, а мать тревожно подняла брови.       — Мне нужно задать ей несколько вопросов, чтобы уточнить характер их встреч. С вашего разрешения — наедине.       Папа с мамой переглянулись, робко подтолкнули дочь. Они боялись сейчас расставаться. А ещё хуже боялись того, что родная кровь могла бы быть частью темного заговора. Они отдали Кэми «в руки» правосудию, молясь, чтобы капризная Фемида стала зрячей хотя бы на минуту.       У девушки тряслись колени, по спине скакали табуны мурашек без остановки, будто подгоняемые гулкими шагами высокого мужчины в костюме. Жёлтый свет забрал в свои покои, а когда закрылась дверь, Кэми поняла. Назад пути нет. Как и не было его в ту роковую и странную встречу.       Она иначе представляла допросную комнату — как в детективах, где грубые следователи в темной комнате выжигают глаза лампой, а еду дают только через два дня. Кэми удивилась тому, что комната была чистой, озаряемая светом холодных гудящими электричеством ламп. Из мебели был деревянный стол и пара стульев.       И гнетущая тишина.       Под взором ещё двух мужских фигур, стоящих по углам, подпирая блеклые стены черными туфлями. Их внимание прожигало.       Мужчина пригласил сесть за стол и опустился напротив. Не спеша, не глядя на нее — или почти не глядя. Кэми ненароком разглядела его, прежде чем опустить глаза. По сравнению с людьми, которыми ей приходилось встречаться, этот мужчина в черном официальном костюме был моложе. Все пуговицы предельно застегнуты, строгий галстук прятался за черным тканевым пиджаком. Волосы аккуратно зачесанные назад подчеркивали высокие скулы и четко очерченный подбородок. Но больше выделялся орлиный нос с горбинкой, выше которого грустный разлет бровей, и полуприкрытые веки с длинными ресницами над большими черными глазами. Кэми заметила темные круги под глазами, явно нормально не спавшего человека.       «Меня что… Будет допрашивать симпатичный мужчина? Хоть бы не мудак. Жаль, что на свидание это не похоже. Будь я старше, конечно.» — И Кэми смущённо запихнула мысль обратно.       Взгляд детектива скользил по бумагам, к которым он прикасался бережно, и тут Кэми заметила, что он достал записную книжку, в которой широким, понятным только ему, почерком был намечен план.       Интересно, о чем его записи? О Такакуре? Или о ней?       Тревога нарастала, но Кэми не знала каков будет вопрос. Он явно хочет выудить информацию, которая могла быть потенциально опасной. Все, что касалось Такакуры, обезличивало ее как хорошего человека, которому хочется верить.       Поднять взгляд Кэми не решилась. Ее глаза вымученно изучали его руки, в которых она, как художник, заметила настолько привлекательные рефлексы и тени, выделявшие на свету его синие вены на светлой коже. Пальцы казались грубоваты, но настолько искусно исчерчены, что на Кэми внезапно нахлынул стыд. На среднем пальце правой руки ниже третьей фаланги она заметила мозоль, которую следователь явно приобрел за свою долгую работу.       — Тацуя — сан, — вежливый голос Хигурумы вывел ее из любования. Но будто назло в этом непримечательном мужчине ей хотелось зафиксироваться. Потому что на двух других было ещё страшнее.       — Мне передали, что вы всё ещё посещаете психолога. Мне очень жаль, что вам снова приходится сталкиваться с ужасными воспоминаниями.       Оцепенение леденяще сковало ее ноги. Ей не нравилось, что упомянули психолога, который не смог разговорить Кэми. Добрую часть сеансов психолог старался вычленить реакцию Кэми и выудить все переживания. А точнее все, что было связано с Такакурой. Кэми все бесило. Стоило какому-то психу с ножом выбежать в торговый центр на прохожих, так все сразу вспомнили, что ей нужна психологическая поддержка, а как стоит упомянуть школьный буллинг, так взрослые просят пережить это дерьмо самостоятельно. Лучшие лицемеры.       Кэми не сдержалась — и ее взгляд исподлобья Хигурума выловил. Сделал пометку.       «Ладно, — рассудила Кэми, — если он сейчас начнёт нести бред про «я просто хочу помочь» — я намертво увильну. Не ожидала, что буду думать как настоящая преступница. Но по сути, на мне нет вины, которую они хотят навязать. Мне стоит молчать.»       К тому же, именно из-за психолога Кэми здесь и оказалась.       — Вам, к сожалению, выпало быть свидетелем того, что Такакура сошёл с ума и сотворил убийство. — Голос мужчины был ровным, выдерживал паузы — и было не похоже, что разговор касался вас двоих. А так, будто для протокола. — Ваши первые показания, где Такакура встретил вас в первый и последний раз в торговом центре, стали разниться с тем, что вы сказали позже. Вы сказали, что вы не знаете его.       Кэми молчала. Да, девушка солгала позже, испугавшись, что ее могут принять за подстрекателя. Взрослым было не важно, говорит Кэми правду или нет. Всё равно перемешают в одно тесто.       Кэми смотрела на его мозоль и пыталась разглядеть жилы через кожу рук. Будто там, в них, она смогла бы затеряться, как в лесу.       — Нам нужна ваша помощь, Тацуя-сан. — В ровном тоне появилась нотка досады. Хигурума был разочарован тем, что Кэми не смотрит в глаза. — В этом деле может быть замешан не только Такакура. Мы считаем, что за ним кто-то мог стоять.       «То есть кто-то вроде меня? Он проверяет. Смотрит, как я отреагирую.» Кэми не дрогнула. Но внутри всё сжалось.       «Кто, черт возьми, мог надоумить, что я могла быть в этом замешана. А иначе почему тогда такой явный интерес?»       Для Хигурумы молчание было ожидаемым. Он рассматривал Кэми, ловя каждую мимику, дрожь ресниц, движения плеч, будто тело выдаст детали. Ему не оставалось ничего кроме как давать ей карты в руки, и выискивать эмоции. Как в покере: на каждый факт — плохо завёрнутый блеф. Пряди девушки почти прикрывали лицо. Но Хигурума явно хотел увидеть глаза. Насколько в них плескались ответы на вопросы где-то в глубине. В Хигуруме разгорался интерес.       — Только два вопроса, Тацуя — сан. Вас видели вместе в момент нападения. Он вам что-то сказал? Между вами была связь?       Кэми молчала, Хигурума вздохнул. Следователь вытянул фото из раскрытой бежевой папки и положил перед ее лицом.       — У нас есть основания полагать, что вы и Такакура были знакомы ближе, чем вы показываете.       Голос Хигурумы был всё так же ровен. Кэми узнала фото. Лист из личного скетчбука. Тот самый, с рисунком мужской спины, на котором Кэми неровным штрихами пыталась выцарапать тату, пока память была ещё свежа. Тот, что Кэми сделала в кафе за полгода до нападения, сидя с истерикой.       — Это ваша работа? — Не утверждает. Спрашивает. Будто не знает наверняка. Ему нужно было проверить насколько Кэми будет с ним откровенна. Или спрячется.       Кэми молчала. Горло сжалось.       «Да, моя. Но он не мог его украсть. Я не брала скетчбук в тот день. Я оставила его дома… или в школе?..»       — Мы нашли это в квартире Такакуры, — добавляет он. — И не только это. Несколько ваших рисунков. Он хранил их как… — Хигурума запнулся, будто подбирая слово более тактичное, — коллекцию.       Тишина вдруг стала осязаемой. Ей дают осознать.       «Коллекцию. Боже. Он забирал мои рисунки. Когда? Как?»       Кэми ничего не осталось кроме как пойти ва-банк. Было тяжело осознавать факты, которые она не знала. Одержимость Такакуры прекратило быть сталкерством. К тому же, ситуация становилась все хуже. И кто-то мог про нее наговорить лишнего. Надо лишь узнать, насколько много известно следствию.       — Одно… Одноклассники… — робкий голос, превратившийся в полушепот, в этой гнетущей тишине зазвучал как живительная влага после засухи.       Хироми вскинул брови, его плечи будто подались вперёд, внимая. — Я была в тот день с одноклассницами. Мы вместе… — Кэми решила подобрать более дружелюбный тон, — мы вместе прогуливались. Потом подошёл Такакура. Он был странным типом. Мы решили, что он псих и хотели уйти. Но он выхватил нож и побежал на нас. Я не видела ничего, когда бежала. Услышала только крики. Когда обернулась — кто-то кричал. Я убежала домой.       — Тацуя — сан, — следователь будто прицеливался задать вопрос, от которого ей стало хуже, — вы знали, что Такакура покончил собой? — Это было в новостях. — Сказала девушка, понимая, что его поступок был отчаянным, и, пожалуй, ожидаемым.       — Вы знали, что Такакура ранил Митараки?       — Мне сказали, что она ранена и лежит в больнице. — девушке прекрасно донесли подруги Митараки: это из-за нее та, что травила, теперь в реанимации.       — Мне сообщили сегодня, что Митараки-сан скончалась в больнице.       — Что? Вы поэтому… Поэтому меня вызвали?       — Тацуя-сан, я сожалею, но вы теперь становитесь не просто свидетелем в этом деле…