To escape

      — Она снова ничего не сказала, да? — Старший следователь по делу Такакуры обречённо вздохнул. — Ну и дерьмо.       Вечерний воздух кружил голову свежестью, теплом весеннего сезона, ароматом листвы и цветущих деревьев. Солнце закатилось за горизонт, оставляя лиловое послевкусие.       Хигурума безразлично смотрел вдаль. Дым от сигареты вихрем выпущенный из ноздрей, растворился в воздухе. А яркая точка от тлеющей нее в сумерках казалась индикатором напряжения. Эти двое облюбовали место курения куда чаще, чем, например, забегаловки или столовые. Они предпочитали мозговой штурм именно здесь, разворачивая отвлеченные беседы, и то, что касалось работы. Но Хигурума бывал здесь реже. Хотя бы потому что на своем веку обзавелся офисом и предпочитал работать в одиночестве.       Холод начал спускаться за ворот. После тяжёлого дня с деревянной скамейки Дайону встать удалось с трудом. Шиитаке, потушив сигарету, спрятал руки в карманы. Мужчина мимоходом бросил взгляд на своего коллегу и усмехнулся.       Всё-таки Хигурума и Дайон сработались, даже сошлись с характерами. Если говорить о характере, то Дайон мог добиваться своего и был очень проницателен. Впрочем старший следователь выудил из адвокатского отпуска Хигуруму как частного консультанта, а спустя время и пережитого боевого опыта, переманил в качестве коллеги. Ему было не страшно положиться на Хигуруму, да и Дайон был не из пугливых. Но настойчивость репортёров и давление начальства сейчас сшибали ровную почву из-под ног. И как-то не вовремя все это.       — М-да. — Дайон протер устало шею, — как-то не вовремя все это. Представляешь? В департаменте сейчас все на ушах стоит, даже Коичи на цыпочках ходит, а ведь, придурок, больше всех шуму наводил. Руководство сейчас как на иголках. Хм. Репортёров стало больше. Дай-ка вспомнить. А! С четвертого никогдабря! — Он кинул взгляд на здание, будто оттуда выбежит сейчас толпа вынюхивающих вещателей со своими плюшевыми микрофонами и камерами наперевес. — Да и черт бы побрал этих журналюг. На руководство такое давление, что у меня голова гудит. Вот же псы. Причем так не вовремя, говорю же! Когда мы только начали решать дело с контрабандой. Вообще сейчас не до школьных разбирательств.       Хигурума хмыкнул.       Увы. Кэми замолчала. Стоило упомянуть, что Хигурума выяснил сложные отношения между девочками, Кэми сразу замкнулась. В дальнейшем допросе не было смысла. Но Хигурума заметил, что девушка отреагировала на фото. Для юной девушки было неуместно реагировать на свои рисунки с чистой ненавистью. Он ожидал как минимум смущение. Но никак не неприязнь. Ещё для Хироми было важно, чтобы Кэми могла бы сказать правду, или хотя бы то, что она не виновна. Однако как показывает практика, у молчунов есть причины скрывать то, что может указать на них самих.       — Слушай, Хироми. У тебя, в отличие от меня, руки развязаны. Тебе ничего не станет, если ты применишь свои навыки куда полезнее, чем простой допрос для протокола. — Шиитаке корпусом развернулся к Хигуруме, заглядывая тому в глаза. Дайон был серьёзен. И также на грани спокойствия и раздражения. — У тебя два варианта. Либо ты добиваешься от школьницы правды, или хотя бы полуправды. Либо это сделает кто-то другой, кому на эти ранимые чувства наплевать. И поверь, она после этого вряд ли простит эту жизнь.       — Ты сейчас предлагаешь ребенка запугать? Серьезно, Дайон?       — Я тебе предлагаю поторопиться, потому что скорее всего, дальше выбор нам не дадут.       Глаза Шиитаке выглядели устало, намного хуже, чем у Хироми. Глаза Хигурумы ещё горели юношеским блеском для своих двадцати восьми лет, тогда как Дайон старался держать запал только для дела.       — И ещё. — Старший следователь понизил голос, почти заговорщически. — Я видел Митараки Сакуру сегодня утром. Это мать погибшей. Скажу я тебе, та ещё сука. Выходила от начальства с таким холодным лицом. Я почти уверен, она вьет веревки из департамента, как ей вздумается.       — Она хочет крови. — тихо сказал Хигурума. — Возможно, она хочет отстранить инспектора Тацую.       — Отца той девочки? — мужчина ухмыльнулся. — Ему не позавидуешь. Я все думаю: молодежь совсем перестала ценить то, что им дано. Отцу нелегко отдуваться за дочь. И перейти дорогу такой женщине. Считай, что ты на смертном одре.       — Думаешь, департамент позволит так с собой обращаться, м? — Хигурума выдержал взгляд.       — А у тебя что-то есть на нее?       — Есть пара соображений. — Хигурума щелчком отправил окурок в урну. — Но для начала мне нужен психолог Тацуи.

***

Горизонт проглотил последние красные лучи, погрузив во мрак город. Но он никак не хотел грузиться — раз за разом загорались лампочки — в домах, квартирах, фар, зажигались свечи, являлись блики водной глади. И стоял вечный шум моторов. Несмотря на лунную ночь, город засыпать отказывался, как капризный ребенок, или как подросток, в котором энергии было по макушку. И добавить к нему ещё один свет ламп в офисе Хигурумы — ничего существенного не изменилось. Только планы детектива.       Припасенные пачек корма для кошек и готовой еды отлегли на край стола.             Хигурума стянул пиджак с плеч, водружая на вешалку прямо за ярлычок. Он прошел в свой офис, небольшое помещение которого занимали стеллажи с делами, столы, его и помощницы, с принтером, и главное — дурманящий запах кофе, который адвокат поспешно заварил. Ещё чашечка ему сейчас не помешает.       Хигурума подрубил настольную лампу и со свистом сел на мягкий стул. Оглядел всю красоту своего рабочего процесса, который он оставил за собой: записи, заметки, копии документов. Дал себе время прийти в себя. Собрать мысли в кучу.       Итак, Такакура.       Молодой человек возрастом восемнадцать лет, выпускник старшей школы. Рос в полной семье с жестоким отцом, робкой матерью. Изучал паранормальные явления в качестве хобби… Тут и пара вырезок из журналов имеются. Интересовался мрачными достопримечательностями значит. Помимо жутких вещей, собирал всякое, в том числе и рисунки Кэми.       Как же так?       Хигурума наклонился ближе, потерев лицо руками, разгоняя кровь, задумчиво прикрыл рот рукой.       Почему Кэми так странно отреагировала?       У Такакуры не было друзей, которые могли бы быть свидетелями его передвижений, но одноклассницы Кэми утверждают, что их часто видели вместе. Это подтверждают и камеры наблюдения, свидетели кофеен. И почти всегда людные места.       Стоит упомянуть, что Такакура тоже был жертвой буллинга, пока не выпустился. Планов на будущее не имел. В отношениях на то-то момент не состоял, кажется.       Хигурума откинулся на спинку стула. Вперил взгляд в потолок.       Почти портрет Кэми. Получается, нашли друг друга, поделились болью. Тогда Такакура решил отомстить ее обидчикам и напал на Митараки — прямо в торговом центре.       Но после такого не убивают себя. Не сразу, по крайней мере.       И Кэми знает его. Знает или нет?       Хигурума точно был уверен, что у Кэми даже если и был мотив, то против нее использовать это бессмысленно. Нужно доказать то, что она сделала это с Такакурой. Ее молчание выдает только то, что можно интерпретировать как удобно следствию. Но она не сказала ничего, что можно было бы использовать против нее. Она просто закрылась.       Умная или наученная?       Самым главным источником проблемы становились двое: Митараки Сакура и инспектор Тацуя. Если они втянут в противостояние ребенка, то она никогда не сможет рассказать что случилось на самом деле. И тогда точно позволит тем самым взять себя под стражу. Она пока единственный свидетель. И пока до нее не добралась Митараки Сакура она таковой останется.       Только вот, эту свидетельницу до недавнего времени вообще никто не рассматривал. Пока Сакура не приволокла в отдел двух испуганных школьниц. Хигурума прекрасно знал, что такое давление и как оно работает. А на детях будет и подавно.       Хигурума начертил план в записной книжке. Расследование по Такакуре заходит в тупик. Свидетели ведут к Кэми. А девушка отказывается говорить. Если ему удастся создать психологический портрет Кэми, то он сможет застать признание.       А ещё было бы узнать, почему у Митараки был зуб на Кэми. Возможно, получится узнать детали, которые Сакура не хотела бы упустить.       Только вот по портретам у него есть другой специалист. Он решил наведаться утром. В гости. Так будет мудро.

***

      Аой обладала эффектной внешностью. Черные глаза, иссиня-черные волосы, спокойный, мягкий голос. Она приковывала к себе внимание своей сущностью, как и давала пространство чувствовать себя спокойно.       В кабинете жил цветочный лавандовый аромат, на подоконнике и на стеллажах — цветы, распустившиеся под весенний аккомпанемент. И по большей части тропические растения с широкими листьями погружавшие в древнее чувство свободы и единения с природой. По крайней мере, это было тем впечатлением, которое Аой хотела воспроизвести после поездки на гору Фудзи. Пространство не было лишено уюта.       Но было немного тоскливо без цвета. Возможно что только с компенсацией перестаралась.       Для Аой, которой было важно пространство, в утренней жаре она нужен был воздух. Окно настежь, убранные занавески, и дверь, намертво прикованная к стене — чтобы не хлопала.       Хигурума сидел напротив кабинета в кресле для посетителей — нога на ногу, два пальца приложены к гудящему виску. Утопая в удобстве, не мешая процессу, занимался наблюдением. Мысли медленно текли, почти в полудрёме, будто мысли подхватывали облачка… Но фокус он держал крепко.       Сато работала. Мягко улыбалась, задавая вопросы, кивала, делала пометки. Держала зрительный контакт, но не навязывалась. Менялась на глазах, когда выискивала что-то важное для себя — у нее загорались глаза, и нежные руки дважды проводили черту под записью. Все говорило о том, как работа приносит удовольствие. Наверное, это можно назвать призванием?       Аой заметила его случайно — наткнулась взглядом на наблюдателя.       Она задержала взгляд на нем больше, чем следовало профессионалу. На мгновение — короткое, как выдох — потеряла нить разговора. Опустила робко глаза. Вытянулась. Заправила прядь за ухом.       Следующая ее фраза прозвучала чуть тише. Хигурума уловил, как дрогнул голос, совсем незаметно.       «Интересно», — подумал он, стряхивая морок.       Аой пришла в себя, взглянув на часы, висевшие над дверью.       — Ах, — женщина начала закрывать папку, лежащую на столе, — вот мы и не заметили, как время пролетело. Я надеюсь, что мы свами сможем встретиться в оговоренное время на следующей неделе. Я буду ждать ваших успехов. Верьте себе, не позволяйте усомниться в том, в чем вы уверены.       На спешный словесный водопад пациент что-то ответил невнятное, но поднимающаяся фигура Аой дала намек, что пора закругляться. Парнишка сник, обречённо плелся к выходу и едва не столкнулся со следователем, которого даже не заметил в проёме двери.       Хигурума усмехнулся тому, насколько растерянным выглядел парнишка: переводил рассеянный взгляд с Сато на Хироми. И тяжело вздыхал. Часы удовольствия от компании Аой закончились. Ему бы наверняка хотелось задержаться ещё на чуть чуть.       Хироми проводил его взглядом, пока тот не исчез за поворотом. Затем просто деловито поинтересовался: как успехи?       Аой тяжко вздохнула и расслабила плечи. На ее лице появилось сожаление.       — Я говорю с ней о разном. Иногда мне кажется, что она увиливает.       — А она увиливает?       Аой вздохнула ещё раз.        — Нет. Не увиливает.       Обречённый голос Сато, становясь тише, будто открывая тайну, излагал одну простую истину.       — Она пациент. И у нее есть пару механизмов защиты психики. Которую, кстати говоря, Хироми, — она взглянула строгим взглядом черных глаз, — я тебе не должна раскрывать. Но я думаю, что это ее защитит. Она мне нравится, она хороший человек. — Пальцы Сато начали перебирать край блокнота — жест, который Хигурума научился читать как «уязвимая зона». Женщина говорила с теплом о тех, за кого решила бороться. И ее чувства были искренние, что подкупало таких, как Хироми. — Она любит животных, читает книги. Она такая наблюдательная, что может подстроиться под собеседника, чтобы было комфортно. Хироми, у нее вытесненная память. Травма. Она могла забыть целые куски свои жизни.       Хироми смотрел почти в упор. Не глядя. Куда-то за кулисы. Будто там сейчас начнется сцена. Сцена как Хироми надевает на руки Кэми наручники и подводит к краю виселицы. Невиновного, блядь, человека.       Хигурума протер устало переносицу двумя пальцами.       — Есть кофе? — Хироми зажмурился, отгоняя сон наяву. — Расскажи, пожалуйста, поподробнее как именно это проявляется.       Мел скрипел на доске, шурша по поверхности, перестуком выводя буквы. Учительница всегда с нажимом пишет, и у нее быстро устает рука. Тему урока она объясняет хорошо, но писать она не любит. Наверное, это со школы или университета? Кэми ведёт ручкой по тетради, бумага начинает мягко пропитываться чернилами, и пахнуть по-другому. Она вывела слово. Знакомое. Настолько знакомое, будто за ней последует череда событий, историй, эмоций. И только это слово способно открыть будущее. Кэми замерла.       Она испытывает дежавю сейчас. Как чих, который никак не выходит.       Она хочет что-то вспомнить, что-то конкретное, за что можно было уцепиться, но оно ускользает, уползает в тень с той скоростью, с которой за ней гонишься. И это чувство перерастает в настойчивый зуд.       Кэми проморгалась. Протёрла переносицу, унимая давление.       Перемена длилась минут десять. За это время Кэми обычно выбирается из класса и бродит в одиночку за поиском непримечательных, но красивых вещей: за тем, как свет в окне переливается, переползая с одной стены на другую, за тем как настойчиво открывается дверь на улицу, наблюдает за детским криком, полным ажиотажа. Стены, плакаты, пожарный щит. Объявления о фестивалях.       И вдруг замечает.       На подоконнике маленький стикер, настолько мелкий, что не заметить. На нем нарисована смешная рожица.       Ее почерк.       Кэми бросает взгляд к стене, напротив ещё один. С тем же выражением лица. С тем же посылом. У Кэми заложило уши на мгновение, подняв мурашки со дна спокойствия. Чуть левее на лестнице тоже стикер, маленьким квадратом прямо на перилах, которые ведут на крышу. Это что, Кэми сама себе хлебные крошки порассыпала?       — Она говорит, что находила свои рисунки по всей школе. — Аой перелистнула страницу в блокноте. — Как маячки. Она не помнила, что оставляла их, зачем оставляла. Но они привели ее на крышу. Там она нашла брелок, который потеряла месяц назад.       Ветер трепал волосы, запутывая. За ограждением из металла — проплывали пушистые облака на синем небе. Солнце во всю разошлось, перегревая осень, отражалось бликами на окнах. Кэми держала брелок в руке, потёртый слегка, извазюканный. Она вспомнила, что купила его в день экзаменов, просто так, на удачу.       Как он здесь оказался?       Но внутри что-то щелкает. Теплое и радостное чувство, что паззл сошёлся. Что маленькая загадка решена, и что маленькое расследование по поиску привели именно на крышу, откуда виден ее дом. Он выглядит совсем маленьким, в низине, огражденный забором, в центре которого деревянные стены выкрашены в молочный цвет. Отсюда он был маленьким и красивым. Она вспомнила, что брелок хотела подарить кому-то и кажется, подарила… Но не помнит кому. Но точно помнит, что в тот день ей было радостно.       Кэми поспешила в класс в воодушевлении. Она планировала ради веселья нарисовать ещё пару рожиц, и раскидать по школе.       — Она вернулась в класс. И тогда получила подножку.       Удар пришелся по голени. Резкий, словно из ниоткуда. Кэми не успела выставить вперёд руки — резкая боль от встречи с полом. Затем мокрая дорожка покатилась по губам с металлическим соленым привкусом — Кэми разбила нос. Боль ещё такая глухая, а потом нарастает, что щиплет в глазах от слез, а потом ещё больнее щиплет от слез уже в носу. Дико неловко, больно, обидно.       И этот смех позади. И такой неявный.       — Ой, извини, я думала, что ты умеешь перешагивать. Или ты маленько не доросла, чтобы под ногами путаться?       Кэми старалась сдержать обиду и выступающие слезы, но кровь сдержать не получилось, она продолжает течь с новой силой. Митараки даже не изобразила сожаления. Кэми встретила лишь скалящиеся лица, в которых не было ни капли совести и стыда.       Кэми застыла. Она снова поймала чувство дежавю. На этот раз чётче, чем было в первый. Это было чувство ненависти.       Но это чувство было чужим, будто навязанным. Будто ее чувства должны были принадлежать только одному человеку.       Митараки.       — Аой, — Хироми несколько выдержал паузу прежде чем обратиться к женщинн, — спасибо, что помогаешь. — Хигурума благодарно улыбнулся. В ответ он получил мягкую улыбку.       — Господин следователь, я вам готова помочь в этой ситуации, наши цели всё-таки совпадают. Не хотите ли мэтча побольше? Я всё-таки была бы рада отужинать с вами неподалеку.

***

      Хигурума уже собирался выходить, когда на пороге столкнулся с Кэми. Она напевала что-то себе под нос — и резко замолчала, узнав его. Лицо переменилось, брови сошлись на переносице: недовольство, подозрение и лёгкая растерянность. Хироми поднял руки.       — Я не за этим, знаешь ли. Я просто навестил старую знакомую.       — Не эта ли «старая знакомая» нас и свела? — Кэми странно подалась на игру, в которой Хигурума решил озвучить правила.       — Тацуя-сан, я не собираюсь тебе вредить. Но если ты будешь смотреть на меня волчком, я решу, что ты что-то от меня скрываешь.       Кэми вздёрнула подбородок.       — О, господин следователь, мы с вами уже в таких близких отношениях, что играем в доверие? И предательство?       Хироми опешил.       Кэми, задрав нос, прошла мимо гордой походкой, ведь только что утерла крючковатый нос следователя.       Но сделав несколько шагов, Хигурума обернулся и сказал ей в спину:       — Тацуя-сан. Если вам интересно, вы можете узнать обо мне у Сато-сан. Будем в расчёте.       — Я вам не верю, — бросила она через плечо.       — Мне и не обязательно, но вы должны верить Сато-сан.