Думай о Якутии

Все пошло не так с самого начала. Тимир понял это, едва они выехали. Операция планировалась две недели, и с каждой новой вводной, с каждым уточненным разведданным план становился все более шатким, как карточный домик, который собирали на сквозняке. Клиент требовал результата немедленно. Начальство кивало. Юра бесился, но тоже кивал, потому что клиент платил такие деньги, которые даже по меркам «Сферы» считались неприличными. А за неприличные деньги, как любил повторять Сокольников, можно и потерпеть легкий дискомфорт в виде риска для жизни. Объектом был бизнесмен средней руки, который слишком много знал и слишком мало боялся. Он засел в загородном особняке, обнесенном охраной, как маленькая частная армия, и отказывался выходить на связь. Его нужно было убрать — тихо, аккуратно, без лишнего шума. Но шум все равно случился. Тимир с самого начала знал, что что-то пойдет не так. Знал — и все равно поехал. Он мог отказаться. По статусу ему давно не положено было участвовать в полевых операциях. Они с Сокольниковым свое отбегали еще в нулевые, когда сами ходили на задания, сами марали руки и сами вытаскивали друг друга из-под огня. Сейчас у них были другие задачи — планирование, координация, контроль. Но когда разведка доложила, что у объекта шестнадцать человек охраны, а собственные бойцы, которых выделил отдел, были откровенно зелеными (остальные были на раскиданы по другим операциям), Тимир молча взял снаряжение и сел в машину, проклиная начальство. Юра тогда посмотрел на него странно — долгим, изучающим взглядом, который ничего хорошего не предвещал. — Ты уверен? — спросил он только. — Кто-то должен проследить, чтобы эти щенки не перестреляли друг друга, — ответил Тимир. — Я поеду с тобой. — Нет. Ты нужен здесь, на координации. Если что-то пойдет не так — вытащишь нас. Юра хотел возразить — Тимир видел это по его лицу, по тому, как дернулся уголок рта, как сузились светло-серые глаза. Но Сокольников был профессионалом, а профессионализм у него, при всех его многочисленных пороках, стоял на первом месте. Он кивнул и Тимир уехал. --- Особняк встретил их тишиной, которая опытному человеку говорила больше, чем выстрелы. Тимир вел группу из шести человек — хороших ребят, но молодых, необстрелянных, с тем самым блеском в глазах, который появляется у тех, кто еще не понял, что реальная операция — это не кино. Они двигались за ним цепочкой, стараясь не шуметь, и Тимир слышал их дыхание в наушниках — частое и взволнованное. Он сам дышал ровно. Сердце билось в обычном ритме. Он давно научился отключать эмоции перед выходом, оставляя только расчет и рефлексы. То, что разведка ошиблась, выяснилось на восьмой минуте. Охраны было не шестнадцать человек. Их было двадцать четыре, и восемь из них оказались не просто охранниками, а хорошо обученными наемниками, которые знали, что делают. Они ждали. Не конкретно группу Тимира — но ждали кого-то вроде них. И когда первая пуля ударила в стену в сантиметре от головы Харитонова, он понял: будет жарко. Дальше все слилось в единый, бесконечный момент. Тимир орал в рацию, координируя отход. Его люди отстреливались, перемещаясь короткими перебежками. Он прикрывал их — огромный, неповоротливый на вид, но двигавшийся с той особой, хищной плавностью, которую дает только многолетний опыт. Двоих наемников он уложил сам. Третьего взяли его ребята. Но силы были неравны. Когда группа начала отходить к точке эвакуации, их зажали в коридоре. Пули крошили штукатурку, в воздухе висела кирпичная пыль, кто-то из молодых вскрикнул — ранили, кажется, в плечо. Тимир принял решение за секунду. — Уводите раненого, — рявкнул он в рацию. — Я прикрою. — Тимир Васильевич… — Это приказ, блядь! Уводите! Они ушли. Он остался. Тимир помнил, как стрелял — одиночными, потому что патроны кончались. Помнил, как уложил еще одного. Помнил, как что-то горячее ударило в грудь — бронежилет выдержал, но удар был такой силы, что на секунду потемнело в глазах. Помнил, как ныло плечо — зацепило, кажется. Помнил, как кончились патроны и он пошел в рукопашную — и это было почти облегчением, потому что в рукопашной он был хорош. Он вытащил своих людей. Клиента убрали — кто-то из группы все-таки добрался до цели, пока Тимир держал коридор. Когда он, шатаясь, выбрался к точке эвакуации, его встретили бледные лица и чьи-то руки, подхватившие его под плечи. — Тише, Тимир Васильевич, тише… Скорую вызвали, все будет хорошо… Он хотел сказать, что все уже хорошо. Что операция прошла успешно. Что все живы. Но изо рта вырвался только хрип, а потом темнота — глубокая, вязкая, как вода Байкала в январе. --- Очнулся он в реанимации. Пахло больницей — той особой смесью антисептиков, лекарств и чего-то неуловимо тревожного, что всегда витает в этих стенах. Пикали приборы. Где-то рядом что-то гудело. Тело было чужим, тяжелым, непослушным — Тимир попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом: боль волной прошла от плеча по всей левой стороне, заставив стиснуть зубы. — Очнулся, — произнес кто-то рядом. Женский голос, спокойный, профессиональный. — Тимир Васильевич, вы в больнице. Не двигайтесь, у вас множественные повреждения. Операция прошла успешно, состояние стабильное. — Мои? — выдавил он. — Ваши люди в порядке. Ранены, но легко. Все живы. Тимир закрыл глаза и выдохнул. Все живы. Это было главное. Потом он снова провалился в сон — на этот раз спокойный, без сновидений. --- Первое, что он увидел, когда его перевели в отдельную палату, — это отсутствие Юры. Нет, он не ждал, что Сокольников будет сидеть у его постели с цветами и корзинкой апельсинов. Это было бы настолько не в характере Юры, что Тимир скорее испугался бы, чем обрадовался. Но он ожидал хотя бы какого-то присутствия. Звонка. Сообщения. Чего угодно, что напоминало бы о привычном мире, в котором Юра был всегда — рядом, за плечом, в поле зрения. Вместо этого была тишина. Врачи сказали, что он провел в отключке почти трое суток. Трое суток — это много. За трое суток можно умереть, воскреснуть, передумать, снова умереть. За трое суток Сокольников мог перевернуть вверх дном пол-Москвы. И, судя по тому, что рассказывали навещавшие его коллеги, именно это он и сделал. Первым пришел Гена Волобуев, начальник аналитического отдела. Вид у него был такой, будто он постарел лет на десять за последние дни. Он сидел на краешке стула, мял в руках какую-то бумажку и старался не смотреть Тимиру в глаза. — Юрий Сергеевич… он… в общем, он дал нам пиздюлей, Тимир Васильевич. — Кому — нам? — Всем. Всему отделу. Он построил нас в конференц-зале и… — Гена сглотнул. — Я думал, он нас убьет. Честное слово. Я думал, он нас всех прямо там и положит. Он сказал, что операция была провалена. Что мы едва не потеряли лучшего заместителя в истории «Сферы» — это он про вас, Тимир Васильевич. Что мы бездари, что наша разведка — дерьмо, что если бы не вы, мы бы сейчас хоронили шестерых. Он сказал… — Гена запнулся, покраснел. — В общем, он сказал, что если еще раз кто-то из нас проебется так же, он лично отрежет нам яйца и заставит их съесть. Цитирую дословно. Тимир молча слушал. Он мог представить эту картину в деталях: Юра, мечущийся перед строем перепуганных сотрудников, брызжущий ядом, страшный до дрожи. В такие моменты он был не человеком — стихией. Ураганом, который сносил все на своем пути, не разбирая правых и виноватых. И Гена, с его вечно потеющими ладонями и привычкой вздрагивать от резких звуков, был идеальной мишенью для этого урагана. — Дальше, — сказал Тимир. — Что было дальше? — А дальше… — Гена замялся. — Дальше он исчез. — Как — исчез? — Ну, в прямом смысле. Вышел из конференц-зала, сел в машину и уехал. И три дня его никто не видел. Не отвечал на звонки. Не появлялся в офисе. Мы уже думали… ну, всякое думали. А вчера он объявился. Пришел утром, весь в каком-то… ну, не в офисном. В тактичке. Грязный, злой. Сказал только: «Вопрос решен, но остались детали». И ушел. А потом мы узнали… — Гена понизил голос. — В общем, те наемники, которые вас там… которые на объекте были… Их больше нет. Тимир долго смотрел на Гену. Тот ежился под его взглядом, но не уходил — видимо, боялся, что Сокольников узнает, что он не навестил раненого зама, и тогда вторая порция пиздюлей обеспечена. — Понятно, — сказал Тимир наконец. — Спасибо, Гена. Можешь идти. Волобуев исчез с такой скоростью, будто за ним гнались. Тимир остался один. Лежал, смотрел в белый больничный потолок и переваривал услышанное. Итак. Сокольников не пришел. Вместо этого он разнес отдел в щепки, а потом исчез на три дня, чтобы устроить кровавую расправу над теми, кто едва не убил его зама. Тимир закрыл глаза и невольно усмехнулся. Это было настолько в духе Юры, что даже не удивляло. Удивляло другое: то, как Юра это сделал. Не приказ отдал — сам пошел. Сам, своими руками, как в старые времена, когда они еще не были начальниками, а были просто двумя парнями, которые работали в паре и прикрывали друг другу спины. Начальник отдела зачисток, правая рука директора, человек с зарплатой топ-менеджера — и лично выехал на мокруху. Лично мочил наемников, которые посмели тронуть его людей. Его Тимира. Это было… Тимир подбирал слово. Трогательно? Нет, для Сокольникова это слово не подходило. Это было как если бы бешеная собака, которая кусает всех без разбора, вдруг начала защищать своего хозяина. Не потому, что любит. А потому, что это ее хозяин, и трогать его позволено только ей. Он усмехнулся снова — и тут же поморщился от боли в плече. Когда пришла медсестра, чтобы проверить капельницу, Тимир спросил: — Можно мне телефон? — Вам нужен покой, Тимир Васильевич. — Мне нужен телефон. Пожалуйста. Телефон ему принесли. Он набрал номер Сокольникова — длинные гудки, тишина, «абонент недоступен». Сбросил. Ладно. Значит, еще не закончил. Или закончил и теперь отлеживается. Или… Он оборвал эту мысль. Юра справится. Юра всегда справлялся. --- Сокольников появился на четвертый день. Был вечер. За окном сгущались сумерки, в палате горел приглушенный свет. Тимир дремал — сон был поверхностный, прерывистый, какой обычно бывает после тяжелых операций, — когда дверь палаты открылась. Он открыл глаза. На пороге стоял Юра. Вид у него был такой, будто он четыре дня не спал, не ел и не переодевался. Тактический костюм — тот самый, о котором упоминал Гена, был покрыт засохшей грязью и пятнами, о происхождении которых Тимир предпочитал не думать. Лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли черные тени. На скуле красовался свежий порез, кое-как заклеенный пластырем. Волосы, обычно уложенные с той идеальной небрежностью, которая требовала получаса перед зеркалом, сейчас торчали в разные стороны сальными прядями. От него пахло потом, порохом и чем-то металлическим. Но глаза были те же — светло-серые, холодные, смотрящие на Тимира со странным, почти голодным выражением. — Живой, — сказал Юра. Это был не вопрос. Это была констатация факта, в которой Тимир уловил облегчение — тщательно спрятанное, но все же заметное. — Живой, — подтвердил он. Юра сделал два шага в палату. Дверь за ним закрылась. Он прошел к креслу, стоявшему у кровати, и тяжело, всем весом рухнул в него. Кресло жалобно скрипнуло. — Пиздец, — сказал он. — Ну и пиздец. Тимир ничего не ответил. Он смотрел на Юру, и то, что он видел, говорило ему больше любых слов. Сокольников был вымотан до предела — до той степени, когда даже его вечный двигатель, бесконечный запас яда и энергии дал сбой. Он сидел в кресле, запрокинув голову, и смотрел в потолок. Потом вдруг наклонился вперед, взял руку Тимира и сжал ее. Ладонь у него была холодная и шершавая, с мозолями, которых не должно быть у начальника отдела зачисток, работающего из кабинета. — Ты идиот, — сказал Юра тихо. — Ты полный, законченный идиот, Харитонов. Тебе по статусу не положено в поле ходить. У тебя должность кабинетная. Ты должен сидеть в кресле и кофе пить, а не под пули лезть. Какого хера ты полез? — Кто-то должен был, — ответил Тимир. — Кто-то, но не ты! — Юра повысил голос, и Тимир услышал в нем ту самую ярость, которую Гена описывал с дрожью в голосе. — Ты не «кто-то»! Ты — ты! Ты единственный, кто… — он осекся. — Единственный, кто тебя терпит? — подсказал Тимир. — Заткнись. — Я серьезно. Я единственный, кто тебя терпит. Вот ты и бесишься. Юра посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг обмяк, будто из него выпустили воздух. Плечи опустились, голова склонилась — он прижался лбом к руке Тимира, которую все еще держал, и замер. — Я не бешусь, — глухо сказал он. — Я испугался. Когда мне доложили, что ты в реанимации, я… я не помню, что было. Честно. У меня провал в памяти на несколько часов. А потом я очнулся уже в машине, и рядом были мои, и они смотрели на меня так, будто я сейчас их убью. Наверное, я и правда выглядел так, что они подумали — убью. — А ты? — спросил Тимир. — Я не убил. Они не виноваты. Это не их вина, что разведка проебалась. Я им вломил для профилактики, но убивать — нет. — Он помолчал. — Убивал я других. Три дня. Я их нашел. Тех, кто стрелял в тебя. Всех. Там было… неважно. Я их нашел. Тимир молчал. Он не спрашивал деталей. Они были не нужны. Он знал Юру достаточно, чтобы представить картину, и этого было более чем достаточно. — Тебе не обязательно было это делать, — сказал он наконец. — Обязательно. — Юра поднял голову и посмотрел на него. В светло-серых глазах стояло что-то, чего Тимир никогда раньше не видел. Не ярость. Не холод. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия. — Ты — единственный. Ты понимаешь? Единственный. Если бы тебя не стало, у меня бы никого не осталось. Вообще никого. Даже моя мать, — он криво усмехнулся, — с удовольствием придушила бы меня, если бы могла. Но не ты. Ты — единственный, кто меня терпит. И я не позволю каким-то ублюдкам тебя забрать. Ты мой. Мой, блядь, и никто тебя не тронет. Тимир смотрел на него. В палате было тихо, только мерно пикал кардиомонитор, отсчитывая удары сердца — ровные, спокойные, как все, что делал Тимир. — Я не твой, — сказал он. — Ты мой. Ты просто еще не понял. — Юра… — Заткнись. Я устал. Я три дня не спал. — Он снова уронил голову на их соединенные руки и закрыл глаза. — Дай мне пять минут. Просто пять минут. Я посижу здесь, и все. Потом я пойду. Просто пять минут. Тимир мог бы отнять руку. Мог бы сказать что-то отрезвляющее — в его арсенале было достаточно фраз, способных привести Юру в чувство. Но он не сделал ни того, ни другого. Он смотрел на макушку Сокольникова — грязную, с прядями, слипшимися от пота и бог знает чего еще, — и чувствовал, как тепло его дыхания проникает сквозь ткань больничной пижамы. Пять минут, сказал Юра. Он проспал до утра. Тимир не стал его будить. Он лежал в больничной кровати, смотрел в темный потолок и слушал ровное, глубокое дыхание человека, который три дня охотился за теми, кто едва не убил его зама. Его друга. Его… кого? Тимир не знал, какое слово здесь подходит. Может, никакое. Может, для того, что между ними было, еще не придумали слов. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь больничные жалюзи, Юра пошевелился. Поднял голову, поморгал, огляделся с тем особенным выражением лица, которое бывает у человека, проспавшего всю ночь в неудобной позе и пытающегося вспомнить, где он находится. — Блядь, — сказал он хрипло. — Я, кажется, вырубился. — Ты храпел, — сообщил Тимир. — Я не храплю. — Храпишь. Еще как. Я всю ночь слушал. Юра посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. Устало, почти нежно. Так, как не улыбался никогда и никому. — Не гони, — сказал он. — Я не храплю. — Храпишь. — Ты мне снился, — вдруг сказал Юра, и улыбка стала чуть шире. — Во сне. Я тебя искал. По какому-то долбаному лабиринту. И не мог найти. А потом нашел, а ты сидишь на кухне и пельмени лепишь. Говоришь: «Чего так долго? Я уже заждался». И я сел за стол, и ты поставил передо мной тарелку. И было нормально. Тимир ничего не ответил. Он смотрел на Юру и думал о том, что этот человек — психопат, социопат, конченая мразь, которая разрушает все, к чему прикасается, только что в одиночку уничтожил группу наемников ради него. Думал о том, что Юра сидел у его постели всю ночь, держа его за руку, и ему снились пельмени и его, Тимира, кухня. — Тебе нужно домой, — сказал он наконец. — Помыться. Поспать по-человечески. Ты выглядишь как бомж. — Я выгляжу как герой, — возразил Юра, но в голосе не было обычной задиристости. — Герой, который спас своего зама. Ты должен мной гордиться. — Я тобой горжусь. Иди домой. Юра встал. Потянулся, хрустнув позвонками, поморщился — видимо, собственное тело тоже болело после трех дней интенсивной работы. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Но я вернусь. Ты тут не скучай. — Куда я денусь. Уже у двери Юра обернулся. — Тим, — позвал он. — М? — Я серьезно. То, что я вчера сказал. Ты мой. Я никому тебя не отдам. — Я не твой. — Это ты так думаешь. — Юра улыбнулся, на этот раз своей обычной, хищной улыбкой, которая обещала продолжение дискуссии. — Но я упрямый. И ты это знаешь. Он вышел. Дверь за ним мягко закрылась. Тимир остался один в палате, глядя в потолок и слушая тишину. Он думал о том, что когда Юра держал его за руку, он не отнял руку. О том, что когда Юра сказал «ты мой», где-то глубоко внутри у него что-то дернулось — не протест, не раздражение, а что-то другое. Что-то, чему он не мог дать названия. Или не хотел. Был ли Харитонов удивлен тем, что сделал Сокольников? Да как будто бы нет. Это было в духе Юры. В его извращенной, психопатической, но все-таки существующей логике поступок имел смысл. Сокольников не умел любить, но умел защищать свое. А Тимир, видимо, был для него «своим». И это было по-своему трогательно. Тимир закрыл глаза. Завтра, наверное, снова начнутся разговоры про «давай встречаться» и «чисто по-братски». Завтра он снова будет посылать Юру нахуй — ровно, спокойно, без злости. Но сегодня… сегодня он разрешил себе не думать. Просто лежать и помнить тепло чужой ладони в своей руке. Пикал кардиомонитор. За окном вставало московское утро. Где-то за стенами больницы жил своей жизнью город. А в палате было тихо и почему-то уютно, как дома. Как на кухне у Тимира, куда Юра обязательно вернется. Потому что он всегда возвращался.