Думай о Якутии

Тимира перевели в VIP-палату на третий день после того, как Сокольников впервые появился в больнице. Перевели, разумеется, стараниями самого Юры — Харитонов даже не сомневался, что где-то в административном корпусе клиники сейчас заикается от стресса целая очередь людей, которым доходчиво объяснили, что если пациенту Харитонову не предоставят лучшее из имеющегося, то клиника сменит профиль с лечебного на ритуальный. Палата действительно оказалась отличной. Просторная, светлая, с панорамным окном, из которого открывался вид на больничный парк — березы, клены, ухоженные дорожки, по которым чинно прогуливались выздоравливающие пациенты. Отдельная ванная комната с тропическим душем. Телевизор на стене. Кондиционер. Мини-холодильник. И — что оказалось особенно кстати — койка для сопровождающего в углу, застеленная свежим бельем, с отдельной тумбочкой и даже маленьким светильником. Тимир, когда его перевозили, подумал, что койка — это приятный бонус, но вряд ли пригодится. Ну кто будет сидеть с ним ночами? Коллеги навестят раз-другой и забудут. Юра — тот, может, заглянет еще пару раз, но у него работа, текучка, бесконечные дела. Да и не тот Сокольников человек, чтобы торчать в больнице. Юра — про комфорт, удобство и про то, чтобы все было так, как нравится ему, а не кому-то другому. Поэтому когда на следующий же день после перевода дверь палаты открылась и на пороге возник Сокольников с дорожной сумкой в одной руке и пакетом из ресторана в другой, Тимир удивился по-настоящему. — Ты чего? — спросил он. — Чего «чего»? — Юра поставил сумку на койку для сопровождающего, пакет — на тумбочку, и начал деловито разгружать его содержимое. Контейнеры, столовые приборы, бутылка минеральной воды без газа, даже салфетки — тканевые, не бумажные. — Ужинать приехал. Ты как, нормально? Обезбол еще действует? — Действует, — ответил Тимир, все еще глядя на сумку. — Отлично. Я взял стейки. Тебе можно, я у врача спросил. Кровь восстанавливает, гемоглобин поднимает, все дела. И овощи на гриле. И мусс, но это на потом, когда основное доедим. Он говорил быстро, буднично, будто они не в больничной палате находились, а у Тимира на кухне. Расставил контейнеры, критически осмотрел тумбочку, передвинул стакан с водой на полсантиметра левее, удовлетворенно кивнул. — Ты принес ужин, — констатировал Тимир. — Гениальная наблюдательность. Тебя за это и держат в замах. — Юра даже не обернулся, оценивая импровизированный стол. — И сумку. — И сумку. Ты ешь давай, стейк стынет. Тимир не стал спорить. Стейк был отличный — из тех ресторанов, куда Сокольников иногда захаживал, чтобы потешить свои вкусовые рецепторы. Овощи — идеально приготовленные, с легкой корочкой. Мусс — воздушный. Юра ел молча, сосредоточенно, поглядывая то на Тимира, то в телефон — параллельно разбирая рабочие сообщения. После ужина он убрал контейнеры, протер тумбочку салфеткой, вымыл руки и сел в кресло у кровати. Достал из сумки папку с документами, ноутбук, очки в тонкой оправе (Тимир знал, что Юра их ненавидит и носит только когда никто не видит). И начал работать. — Ты собираешься здесь сидеть? — спросил Тимир. — Я собираюсь здесь работать. Разница есть. — А сумка зачем? — Смена одежды. Я с утра сразу в офис, не заезжать же домой переодеваться. Логично и совершенно не в характере Юры. Тимир смотрел на него — на склоненную голову, на сосредоточенно сдвинутые брови, на то, как Юра покусывает дужку очков, читая какой-то документ, — и пытался понять, что происходит. Сокольников, который во главу угла всегда ставил собственный комфорт, сейчас сидел в жестком больничном кресле, ел из пластиковых контейнеров и собирался ночевать на казенной койке. Добровольно, без принуждения и без какой-либо видимой выгоды для себя. Это было… странно. Очень странно. — Юр, — позвал он. — М? — Ты не обязан здесь сидеть. Юра поднял глаза от бумаг, посмотрел на Тимира поверх очков, которые успел нацепить на нос. — Я знаю, — сказал он. — Я ничего не делаю из того, что обязан. Я делаю то, что хочу. А сейчас я хочу быть здесь. Вопросы? Вопросов у Тимира было много. Но он промолчал. Вечером Юра принял душ, переоделся в домашнее (оказывается, он притащил с собой не только офисный костюм, но и пижамные брюки с футболкой). Выглядел он в этом наряде почти трогательно — если слово «трогательно» вообще можно применять к Сокольникову. — Ложусь, — объявил он, забираясь на койку для сопровождающего. — Если что-то нужно ночью — буди. Воду там, медсестру позвать, утку подать. Я серьезно, не геройствуй. — У меня есть кнопка вызова медсестры, — напомнил Тимир. — Медсестры работают по расписанию. А я — круглосуточно. Всё, спать. Он отвернулся к стене, натянул одеяло до ушей и замолчал. Через пять минут Тимир услышал ровное, глубокое дыхание — Юра спал. Утром Сокольников ушел рано, до обхода врачей. Проснулся без будильника, оделся в свежий костюм (тот самый, что принес в сумке), выпил кофе из автомата в коридоре и исчез. Тимир окончательно проснулся от звука закрывающейся двери и еще долго лежал, глядя в потолок и пытаясь переварить произошедшее. На следующий день все повторилось. Сокольников приехал после работы — на этот раз с пакетом из другого ресторана, итальянского. Паста, ризотто, тирамису. Расставил контейнеры на тумбочке, привычно вымыл руки и сел в кресло. — Как самочувствие? — спросил он. — Лучше. Врачи говорят, динамика положительная. — Отлично. Ешь давай. Поели. Юра достал ноутбук, разложил бумаги. Работал до полуночи, иногда вполголоса матерясь на кого-то из подчиненных. Тимир лежал, смотрел телевизор без звука и слушал его бормотание. Это было… уютно? Пожалуй, да. Странно, но уютно. На третий день Юра явился не один, а с портным. — Ты чего? — Тимир приподнялся на подушках. — У тебя пижама больничная — убожество, — заявил Юра, пропуская в палату субтильного мужчину с сантиметром на шее. — Я заказал нормальную. Сейчас снимут мерки, через два дня привезут. Лежи, не дергайся. Портной, испуганно косясь то на мрачного якута в кровати, то на улыбающегося Сокольникова, быстро снял мерки и исчез. Тимир проводил его взглядом и перевел глаза на Юру. — Ты заказал мне пижаму. — Кашемировую. У тебя аллергия на синтетику, я помню. — Юра сел в кресло и открыл ноутбук, показывая, что инцидент исчерпан. — Откуда ты знаешь про аллергию? — Я все знаю. Ты не дергайся, швы разойдутся. На четвертый день Сокольников кошмарил медсестер. Тимир проснулся от того, что за дверью палаты раздавался знакомый голос — ледяной, с теми бархатными нотками, которые обещали собеседнику мучительную смерть. — Я вас спрашиваю не из праздного любопытства, — говорил Юра. — Я вас спрашиваю, потому что в карте пациента указан препарат, который он должен получать в десять утра. Сейчас десять пятнадцать. Где препарат? — Юрий Сергеевич, у нас смена задержалась… — Ваша смена меня не интересует. Меня интересует, чтобы пациент Харитонов получал лечение вовремя и в полном объеме. Если для этого нужно, чтобы я лично стоял у вас над душой каждое утро, — я буду стоять. Вы этого хотите? — Нет, Юрий Сергеевич… — Тогда препарат. В палату. Через две минуты. Дверь открылась, и в палату вплыла медсестра с подносом — бледная, с трясущимися руками. Быстро поставила капельницу, проверила показатели, пискнула что-то неразборчивое и вылетела в коридор. Юра вошел следом — спокойный, будто ничего не произошло. — Доброе утро, — сказал он. — Как спалось? — Ты запугал медсестру, — ответил Тимир. — Я ее простимулировал. Разница есть. — Она теперь будет бояться заходить в палату. — Будет. Но препараты будут приносить вовремя. Безопасность пациента превыше всего, — он улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой и сел в кресло. Через три дня Сокольников перевез в палату несколько своих костюмов. Тимир наблюдал за этим процессом с чувством глубокого сюрреализма происходящего. Юра собственноручно развесил пиджаки в шкафу для одежды, расставил обувь, пристроил на полку дорожную косметичку. — Ты переезжаешь? — поинтересовался Тимир. — Я оптимизирую логистику. Зачем мне мотаться домой за одеждой, если можно хранить ее здесь? Тимир посмотрел на него долгим взглядом. Юра выдержал взгляд с той же невозмутимостью, с какой обычно смотрел на подчиненных перед тем, как разнести их в пух и прах. — Ты почти живешь в этой палате, — сказал Тимир. — Ну да. А что? — Ничего. Просто констатирую факт. — Констатируй молча. И ведь что самое поразительное — за все это время ни одного «давай встречаться». Ни одного «чисто по-братски». Ни одного «ну Тими-и-ир». Вообще ничего. Сокольников, который еще месяц назад выносил ему мозг ежедневно и ежечасно, сейчас вел себя так, будто этой темы никогда не существовало. Он был… внимательным. Заботливым. Нормальным. В пределах своего диагноза, разумеется. Он интересовался состоянием Тимира, обсуждал с врачами план лечения, следил за приемом препаратов, привозил еду из лучших ресторанов Москвы, но не позволял себе ничего лишнего. Ни одного намека или провокации. Как будто кто-то выключил в нем тумблер «Добивайся своего любой ценой». Тимир поначалу ждал подвоха. Ждал, что однажды вечером Юра отложит ноутбук, посмотрит на него своим фирменным взглядом и скажет: «Ну что, теперь-то ты видишь, какой я хороший? Теперь-то ты согласен?» Но проходили дни, складывались в недели, а подвоха не было. Это сбивало с толку. Когда Сокольников демонстрировал свои редкие человеческие качества в моменте — ну, например, когда развалил тех наемников, — это было понятно. Это укладывалось в схему. Юрочка вообще существо мстительное и с нездорово богатой фантазией на способы эту месть причинять. Если кто-то трогал то, что Сокольников считал «своим», он реагировал мгновенно и жестоко. Это был инстинкт, рефлекс, базовая прошивка его психопатической натуры. Он не думал в такие моменты — он действовал, как действует хищник, защищающий территорию. Но вот это — третья неделя в больнице, на неудобной койке, с ресторанной едой вместо домашней, с бумажной работой в жестком кресле вместо любимого кабинета, — это было другое. Это требовало не вспышки ярости, а постоянного, методичного усилия. Тимир поискал подходящее слово — жертвы. Очень точно подошло. А жертвовать своим комфортом Сокольников не умел и никогда не хотел. Комфорт для Юры был на третьем месте в списке самых прекрасных вещей, ради которых стоит жить эту жизнь, после немотивированного насилия и денег. Он любил мягкие диваны. Любил вкусную еду. Любил тишину и чистоту. Любил, чтобы все было так, как нравится ему, Юрочке и никак иначе. И вот этот человек, этот гедонист и нарцисс, третью неделю спал на казенной койке, ел из пластиковых контейнеров и мылся в больничной душевой. Ради кого? Ради друга. Друга же, да? Тимир смотрел на него вот прямо сейчас, вечером двадцать первого дня, и пытался найти ответ. Юра сидел в кресле, закинув ноги на край тимировой кровати. Ноутбук балансировал на коленях, очки сползли на кончик носа. Он читал отчет и беззвучно шевелил губами — привычка, о которой Тимир знал уже много лет. Свет от экрана падал на юрино лицо, делая черты резче, острее. Он выглядел уставшим, но не раздраженным, а скорее сосредоточенным на чем-то, что было важнее собственной усталости. — Юр, — позвал Тимир. — М? — Зачем ты это делаешь? Юра поднял голову, блеснув стеклами очков в свете лампы. — Что именно? — Это все. Ты здесь уже три недели. Зачем? Юра снял очки, отложил их на тумбочку. Посмотрел на Тимира долгим, изучающим взглядом. — А ты как думаешь? — Если бы я знал, я бы не спрашивал. — Ну подумай. Ты умный, поймешь. Тимир помолчал. Ответ у него был — тот самый, которого он боялся и который одновременно казался единственно возможным. Но он не хотел произносить его вслух. Потому что если произнести — это станет реальностью. А Тимир не был уверен, что готов ли он к такой реальности. — Ты же не из тех соображений, — сказал он наконец. — Не из тех, о которых ты говорил раньше. — Нет, — согласился Юра. — Не из тех. — А из каких? Юра вздохнул по-настоящему устало. Откинулся на спинку кресла, потер переносицу. — Когда ты лежал в реанимации, — сказал он, — я кое-что понял. Я сидел в коридоре, ждал врачей и думал. У меня было много времени подумать, пока я искал тех ублюдков. Знаешь, что я понял? — Что? — Что все, чего я добивался раньше, — вся эта хуйня с «давай встречаться», с «чисто по-братски», — это было не про тебя. Это было про меня. Я решал свою проблему. Проблему одиночества, проблему с бабами, проблему с мужиками — неважно. Я просто пришел к выводу, что ты — самый удобный вариант, и начал тебя продавливать. Тимир молчал. — А потом тебя едва не убили, — продолжил Юра, глядя в стену. — И я вдруг понял, что если бы тебя убили, мне было бы не просто «неудобно» или «обидно». Мне было бы… — он запнулся, подбирая слово. — Никак. Мне было бы никак. Как будто выключили свет. — И ты решил, что теперь будешь просто сидеть у моей кровати? — Я решил, что теперь буду просто… рядом. Без «давай встречаться». Ты двадцать лет терпел меня таким, какой я есть. Ты тащил меня на своем горбу, когда любой нормальный человек давно бы послал меня нахуй и забыл. Ты — единственный, кто не сбежал. И, наверное, — он криво усмехнулся, — я наконец-то понял, что ты заслуживаешь чуть большего, чем быть моим «удобным вариантом». В палате стало тихо. Где-то в коридоре прозвучали и затихли шаги. За окном шумел ветер в деревьях. — Это самое человеческое, что ты когда-либо говорил, — сказал Тимир. — Я знаю. Меня самого тошнит. — Я серьезно. — Я тоже серьезно. — Юра повернул голову и посмотрел на Тимира. — Я не перестал быть мудаком, Тим. Я все еще социопат, психопат и вообще все те диагнозы, которые ты обычно используешь, когда говоришь обо мне. Я не изменился. Я просто… пересмотрел приоритеты, скажем так. Ты оказался важнее, чем я думал. Важнее моего комфорта и моих хотелок. И я не знаю, что с этим делать, поэтому я просто сижу здесь и слежу, чтобы тебе было хорошо. Без каких-либо ожиданий. Просто так. Тимир долго смотрел на него. Потом откинулся на подушки и закрыл глаза. — Ты все-таки ебанутый, — сказал он. — Я знаю. — Но… спасибо. — Не за что. — Юра снова взял ноутбук и водрузил очки на нос. — Лежи и не дергайся. Швы разойдутся. На двадцать пятый день Тимир начал полноценно ходить. До этого, чтобы не тревожить руку, он в основном передвигался только по палате под чутким присмотром Сокольникова. Врачи разрешили короткие прогулки, если силы позволят, по больничному парку. Юра воспринял это известие с энтузиазмом, который совершенно не вязался с его обычным цинизмом. Он лично проинспектировал маршрут прогулки. Медсестры шарахались от него, как от чумы. — Ты ведешь себя как наседка, — заметил Тимир, когда Юра поправил ему плед на коленях. — Я веду себя как ответственный человек. — Ты никогда не был ответственным человеком. — Я расту над собой. Не мешай. Они вышли в парк. Был теплый осенний день — один из тех, что случаются в Москве нечасто и воспринимаются как подарок. Солнце пробивалось сквозь желтеющие кроны, воздух пах прелой листвой и свежестью. Тимир шел медленно — плечо еще болело, общая слабость давала о себе знать, но идти было приятно. Юра шагал рядом, подстраиваясь под его темп, и молчал. Они сели на скамейку. Тимир перевел дыхание, огляделся. Парк был почти пуст — только вдалеке прогуливалась пара. Обычная жизнь, от которой он отвык за месяц больничных стен. — Я скучал по этому, — сказал Тимир. — Понимаю. Я бы тоже скучал. — Ты-то не в больнице. — Я в больнице двадцать пять дней, — напомнил Юра. — И я выхожу только на работу. Всё остальное время я здесь. — Зачем? — снова спросил Тимир. — Я уже отвечал. — Ты отвечал, но я не до конца понимаю. Ты жертвуешь комфортом. Своим комфортом, Юра. Тем, что для тебя всегда было на первом месте. Ты спишь на казенной койке, ешь из контейнеров, работаешь в жестком кресле. И ты делаешь это почти месяц. Я знаю тебя двадцать лет, и такого не было никогда. Ни ради кого. Юра помолчал, глядя на аллею перед собой. — Я же сказал. Ты оказался важнее. — Это не объяснение. — Ну, другого у меня нет. — Юра повернулся к нему, и в его светло-серых глазах мелькнуло что-то, похожее на беспомощность. — Я не знаю, Тим, как это работает. Я не знаю, что это за хуйня. Я просто знаю, что хочу быть здесь. Не потому, что я что-то от тебя жду. Не потому, что я пытаюсь тебя продавить. А потому, что когда я не здесь, я думаю о том, как ты тут. И это мешает. Я не могу работать, не могу спать, не могу жрать. Меня бесит это, если честно. Я не привык… ну, к такому. Но ничего не могу с собой поделать. Так что давай ты просто примешь это как данность, и мы не будем больше это обсуждать. Тимир усмехнулся. — Ты влюбился, что ли? Это был вопрос-шутка, вопрос с подковыркой, из тех, которыми они обменивались годами. Тимир ожидал, что Юра фыркнет, пошлет его нахуй, скажет что-нибудь язвительное — и разговор вернется в привычное русло. Но Юра не фыркнул. Он сидел на скамейке, глядя вдаль, и молчал. Молчал долго, так долго, что Тимир начал беспокоиться. — Юр? — Я не знаю, — сказал Сокольников наконец. Голос у него был странный — тихий и растерянный. — Я правда не знаю. Я никогда не был влюблен. Я не уверен, что умею это — любить. Но если то, что я чувствую сейчас, — это оно, то… блядь. То я понимаю, почему люди так убиваются из-за этой хуйни. Это же невыносимо. Он замолчал. Тимир молчал тоже. В парке шелестели листья. — Пойдем, — сказал наконец Тимир, поднимаясь со скамейки. — Холодно становится. --- Ночью Тимир не мог уснуть. В голове по кругу, без остановки крутились одни и те же мысли Он смотрел в потолок и думал о том, что произошло за эти двадцать пять дней. О том, как Юра сидел у его постели в первую ночь — грязный, окровавленный, вымотанный до предела. О том, как перевез свои костюмы в больничный шкаф. О том, как кошмарил медсестер и заказывал кашемировую пижаму. О том, как сказал сегодня на скамейке: «Я правда не знаю. Я никогда не был влюблен». И еще он думал о том, что за все двадцать пять дней Юра ни разу не спросил: «Ну так что, Тим? Ты согласен?» Ни разу не попытался превратить свою заботу в разменную монету. Ни разу не напомнил о своем предложении. Это было настолько не в характере Сокольникова, что Тимир до сих пор не мог в это поверить. Сокольников, который всегда, всегда добивался своего, который использовал любые средства, который не гнушался ни манипуляциями, ни откровенным шантажом, — этот человек вдруг отступил. Не потому, что сдался. А потому, что решил, что Тимир заслуживает большего. И это… это что-то меняло. Тимир повернул голову и посмотрел на соседнюю койку. В темноте угадывался силуэт — длинное тело, закутанное в одеяло, темные волосы на подушке. Юра спал, дыша ровно и глубоко. Ему, наверное, было неудобно на этой койке — жесткой, коротковатой для его роста. Но он спал здесь двадцать пятую ночь подряд, и ни разу не пожаловался. Тимир закрыл глаза. Он все еще не знал ответа. Все еще не понимал, что чувствует сам. Все еще не был готов к тому, что, кажется, надвигалось — медленно, неотвратимо, как зима в Якутии. Но где-то глубоко внутри себя он уже решил: после всего, что случилось, «нахуй» больше не работает.