Думай о Якутии

Совещание обещало быть томным. Юрий Сергеевич Сокольников, тридцати восьми лет от роду, владелец исключительно дорогих часов и столь же дорогой, генетически безупречной морды, восседал во главе стола. Восседал он, правда, по-своему — развалившись в кресле так, что спина находилась где-то в районе сиденья, а ноги в начищенных до зеркального блеска оксфордах покоились на столешнице из мореного дуба. Носки на нем сегодня были бордовые, с крошечным вышитым драконом, и Юра искренне считал это единственным светлым пятном во всем этом убогом утреннем сборище. Убогое сборище в составе пяти человек — руководителей отделов его же собственной «Зачистки» — сидело, не шелохнувшись. Тишина в конференц-зале стояла такая, что можно было услышать, как у кого-то от стресса седеет волос. Сокольников любил эти моменты почти физической тишины. Она пахла страхом. А страх, как известно, лучший дезодорант для рабочей атмосферы. — Итак, — произнес Юра голосом, который не предвещал ничего хорошего, потому что был бархатным и почти ласковым. Все, кто знал его дольше недели, уже мысленно писали завещания. — Я читал ваш сводный отчет за прошлый квартал. Знаете, у меня возникло чувство, сравнимое разве что с тем, что испытывает смотритель зоопарка, обнаружив в вольере с волками гору дерьма, которую волки упорно отказываются за собой убирать. Он обвел взглядом подчиненных. Начальник аналитического отдела, Гена Волобуев, похожий на побитого молью волнистого попугайчика, втянул голову в плечи. Гена был хорошим аналитиком, но патологически боялся своего начальника. Это делало его еще более хорошим аналитиком, потому что страх заставлял его мозги шевелиться быстрее. — Шесть инцидентов, — продолжал Юра, — которые стали известны широкой общественности. Шесть! За квартал! Вы там совсем охуели? Он не повышал голоса. Он улыбался. Улыбка у него была совершенно нечеловеческая — идеальный оскал, который обнажал ровные зубы и не затрагивал глаз. Глаза оставались холодными, светло-серыми, как лед на весенней реке — сверху кажется твердым, а наступишь — провалишься в ледяную бездну. — Кто-нибудь хочет мне объяснить, почему заказчик на Петроградке теперь нервно вздрагивает от каждого звонка в дверь, а его бизнес-партнера вылавливают из Невы в не самом товарном виде? При том что мы обсуждали тихий вариант. Ключевое слово — тихий. Вы вообще знаете значение этого слова? Ответом ему была тишина. Даже у кого-то в животе забурчало — и этот звук показался оглушительным. И в этот момент дверь конференц-зала открылась. Юра не повернул головы. Ему не нужно было поворачивать голову. Он знал эту поступь — тяжелую и основательную — Тимир Васильевич, — пропел он, по-прежнему не оборачиваясь, но обращаясь к вошедшему, — вы всегда опаздываете. Это ваша фирменная фишка? Что на этот раз? Пробка из стада оленей на Невском? В комнате кто-то нервно хохотнул и тут же осекся, поймав взгляд Сокольникова, брошенный через плечо. Шутка про оленей была старой и бородатой, но Юра никогда не упускал возможности напомнить о происхождении своего зама. Не из расизма — Боже упаси, Юра был выше этого. Исключительно из любви к искусству и желанию увидеть, как дергается уголок глаза у обычно невозмутимого Харитонова. Тимир Васильевич Харитонов вошел в помещение так, как входит ледокол в замерзшую бухту — мощно и неотвратимо. Сорок лет, рост под два метра, косая сажень в плечах, огромные ладони, способные, казалось, смять человеческий череп, как пустую банку из-под пива. Якут. Потомок древнего рода, о чем свидетельствовало лицо воина — широкие скулы, тяжелый подбородок, глаза, черные, как воды Байкала безлунной ночью. Эти глаза сейчас смотрели на Сокольникова с выражением бесконечного, усталого терпения. — Совещание в девять, — прогудел он низким, грудным голосом. — Сейчас девять ноль две. Не драматизируй, Юр. — Две минуты, — Юра наконец соблаговолил убрать ноги со стола и развернуться в кресле, одарив вошедшего сияющей улыбкой. — За две минуты, мой дорогой северный друг, можно убить человека. Задушить. Сломать шею. Или, если ты совсем уж неумеха, просто сильно испортить ему день. — Если ты о неумехах, — Тимир спокойно занял свое место справа от Юры, положив перед собой папку, которую до этого держал в руке, — то я как раз хотел обсудить группу Анисимова. Это был удар. Тонкий, почти незаметный, но от этого не менее смертоносный — в самое сердце темы совещания. Юра прищурился, оценив маневр. Тимир умел переводить стрелки, не повышая голоса. Этим он бесил его больше всего. — Ах, Анисимов, — протянул Юра, резко теряя интерес к остальным присутствующим. Он поднялся, одернул пиджак. — Все свободны. Свободны, я сказал! Валите работать, пока я не решил, что вы мне все не нравитесь целиком и полностью! Пятерых руководителей как ветром сдуло. Они вылетели из кабинета, едва не застревая в дверях, словно стадо испуганных газелей. Юра проводил их взглядом, полным пренебрежения, и, когда дверь закрылась, снова рухнул в кресло, на этот раз нормально. Без вызова. Только для Тимира он иногда позволял себе эту роскошь — быть немного живым человеком, а не ходячей угрозой в костюме от Brioni. — Кофе будешь? — неожиданно для себя спросил он. — Твой? Нет, спасибо. Я еще пожить хочу. — Зря. В нем только яд и цианид. Полезно для цвета лица. Итак, Анисимов. Компания «Сфера» официально значилась консалтинговой. В их офис в «Москва-Сити», куда они переехали два года назад, захаживали солидные люди в костюмах и обсуждали солидные вещи: оптимизацию бизнес-процессов, консалтинг в сфере риск-менеджмента, слияния и поглощения. Все это было правдой. Просто методы оптимизации иногда включали в себя оптимизацию физического присутствия конкурента на рынке, а риск-менеджмент — управление рисками, от которых клиенты хотели избавиться любыми способами. Отдел зачисток Юрия Сокольникова занимался самой грязной работой. Конкурент не хочет продавать долю, которую хотят отжать рейдеры? Жена олигарха слишком много знает и грозится разводом? Топ-менеджер сливает информацию? За всем этим шли к Сокольникову. И Сокольников решал вопрос. Всегда. Эффективность его отдела колебалась, приближаясь к ста процентам. Чисто технически сто процентов было невозможно — всегда оставался человеческий фактор, форс-мажоры, удача идиотов и дураков, — но Юра брал свое непреклонностью, изобретательностью и полным, абсолютным отсутствием эмпатии как класса. То, что у других людей называлось совестью, у Юры было атрофировано с рождения. Или, может быть, ампутировано в раннем детстве каким-нибудь особо травмирующим опытом. Сам он об этом не задумывался. Зачем? Совесть только мешает работать. Он любил свою работу. Он был создан для нее, как скальпель создан для хирургии, а молоток — для того, чтобы забивать гвозди или, при необходимости, человеческие головы. Единственным, кто мог терпеть его дерьмовый характер на протяжении двадцати лет, был Тимир. И секрет их отношений был прост и непостижим одновременно: когда-то очень давно, еще в девяностые, когда Москва была дикой и веселой, а Юра — худым, наглым и длинноязыким юнцом, он раз за разом попадал в истории. Его резали, стреляли, похищали, скидывали в Москва-реку, поджигали и пытались похоронить заживо — список был длинным и богатым на детали. И каждый раз Тимир, тогда еще просто крепкий парень из Якутии, который приехал в Москву за лучшей жизнью и поступил на юрфак, вытаскивал его из очередного цугундера. Почему? Наверное, это был единственный вопрос, который иногда, очень редко, ворочался в глубине сознания Юры, когда он не мог уснуть. Какого хрена? Юра был тем еще ублюдком уже тогда. Острый язык, мания величия, склонность к немотивированному насилию. Но Тимир тащил его на себе с упрямством, достойным лучшего применения. Вытаскивал из передряг, лечил, отпаивал, прятал. А однажды Юра объявил, что они друзья, и для Тимира это стало приговором, не подлежащим обжалованию. Он просто принял это. Вздохнул, посмотрел в небо своими черными якутскими глазами и сказал: «Хорошо, Юра». И с тех пор у Сокольникова был друг. Единственный. — Анисимов, — повторил Тимир, раскрывая папку. — У него четверо бойцов. Работают в поле. И они провалили всё, что можно было провалить на прошлой неделе. — Я в курсе, — Юра поморщился. — Я в курсе всего, что происходит в моем отделе, Тимир. Я даже знаю, что у Волобуева новый галстук. Отвратительный, кстати. А у секретарши из отдела логистики затяжка на колготках. Я вижу всё. — Тогда ты знаешь, что их нужно убирать. Анисимова и его команду. Они — угроза эффективности. — Убирать? — Юра театрально округлил глаза. — В смысле? Уволить с волчьим билетом или утилизировать в бетон? Тимир даже не дернулся. За двадцать лет он привык к такому юмору. Он просто смотрел на Сокольникова, ожидая нормального ответа. — Уволить, — уточнил он. — С отступными, чтобы молчали. Я подготовил бумаги. Давай без крайних мер, они не враги, они просто идиоты. — Идиоты наносят ущерб бизнесу, — отрезал Юра. — Особенно те, кто думает, что может косячить безнаказанно. Он встал, прошелся к окну. За панорамным стеклом кипела жизнью Москва — безразличная, огромная, похожая на гигантский муравейник. Юра любил этот город. Он любил его за то, что в нем можно было спрятаться, затеряться, и одновременно за то, что здесь на каждого найдется свой Сокольников. Свой решатель проблем. — Ладно, — вдруг согласился он. — Увольнение. Но без выходного пособия. Пусть радуются, что живы. — У них семьи, Юра. — У кого-то и тараканы дома, но это не повод разводить с ними сантименты, — парировал он. Тимир покачал головой, но спорить не стал. Он открыл следующую страницу в папке, и ближайшие два часа они обсуждали текущие задачи, операции, финансирование, цепочки поставок оборудования. Работали они слаженно, на удивление. Как два полушария одного мозга. Юра генерировал решения — быстрые, дерзкие, часто на грани фола и закона, но всегда эффективные. Тимир доводил их до ума, обтачивал, делал реальными, просчитывал риски и варианты отступлений. К обеду в офисе стало тихо. Коридор перед кабинетом начальника зачисток обезлюдел еще больше обычного, потому что даже мыши боялись пробегать мимо, когда Сокольников был на рабочем месте. Но сам Юра уже потерял интерес к бумагам. Он потянулся всем телом, хрустнул шеей и бросил выразительный взгляд на Тимира. — Жрать охота, — заявил он без всякого перехода. — В столовой сегодня лазанья. — Я не про столовую. Я про твою кухню. Тимир вздохнул. Этот вздох тоже был частью их двадцатилетнего ритуала. Юра требовал — Тимир вздыхал — Юра требовал громче и наглее — Тимир соглашался. — Ты неисправим, — сказал он, закрывая папку. — А то ты не знал. Я зайду в восемь. И чтобы были пельмени. Не те, что в магазине — те, что ты сам лепишь. С мясом и с тем твоим божественным маслом с укропом. — Может, тебе еще пива и массаж ног? — От массажа ног не откажусь. Но сначала пельмени. Тимир покачал головой, поднялся и направился к выходу. У двери он остановился. — Ты мог бы поесть в ресторане, Юра. Или заказать доставку. Или нанять повара. — Зачем? — искренне изумился Сокольников. — У меня есть ты. *** Ирония судьбы, над которой они оба посмеивались, заключалась в том, что служебное жилье, которое «Сфера» предоставляла своим топ-менеджерам, находилось буквально в двух шагах от офиса. И тем паче ироничным было то, что квартиры Сокольникова и Харитонова располагались на одном этаже. Юре достались апартаменты 174, Тимиру — 172. Такое соседство, вероятно, довело бы до белого каления любого нормального человека. Но Тимир давно перестал считать себя и Юру нормальными. После работы, которая у Тимира заканчивалась ровно в семь, а у Юры могла длиться до полуночи, если вдруг находилась проблема, достойная его личного внимания, они часто расходились по своим углам. Но ненадолго. Часам к восьми, как по расписанию, в дверь Тимира раздавался звонок. И не просто звонок, а длинная, непрерывная трель, которую Сокольников выдерживал ровно до того момента, пока у хозяина не начинали тлеть уши. Сегодня звонок раздался в девятнадцать пятьдесят три. Тимир к этому времени уже переоделся в домашнее — мягкие серые брюки и простую черную футболку, и колдовал на кухне. Его квартира была его гордостью. Здесь все дышало спокойствием и уютом. Теплый свет ламп, бросающий мягкие тени на стены цвета топленого молока. Книжные полки из темного дерева, заставленные томами по истории Якутии, русской классикой и неожиданным собранием сочинений Джейн Остин, которую Тимир любил за тонкую иронию. На окнах — тяжелые шторы глубокого синего цвета. На полу — пушистый ковер. На огромном угловом диване — вязаный плед, который он привез из родного Якутска еще много лет назад. Кухня сияла чистотой, на плите булькал бульон, а на разделочной доске выстроились в ровные ряды идеально вылепленные пельмени. Звонок. Тимир вытер руки полотенцем и пошел открывать. На пороге, разумеется, стоял Юра. Он успел скинуть с себя броню дорогого костюма и сейчас выглядел… почти человеком. В домашних джинсах и свободном свитере крупной вязки, с влажными после душа волосами, прилипшими ко лбу. Запах геля для душа — что-то цитрусовое с хвойной нотой — смешивался с запахом чего-то сладкого на кухне. Но выражение лица у него было по-прежнему хищное. — Еда готова? — спросил он вместо приветствия и, не дожидаясь ответа, отодвинул Тимира плечом, заходя вглубь квартиры. — О, пельмешки. Чую их за версту. Божественно. Тимир закрыл дверь и проследовал на кухню, где Юра уже по-хозяйски открывал холодильник, изучая его содержимое. — У тебя тут прямо рай гурмана, — заявил он, извлекая на свет банку с солеными огурцами. — А у меня дома консервы и пакет с содой. Я не помню, когда я ее вообще покупал. — Потому что ты не покупаешь еду. Ты покупаешь только алкоголь и чистящие средства. — Чистящие средства? — Юра обернулся, картинно прижав ладонь к груди. — Кто-то убирает в моей квартире? Не может быть. Я думал, там просто оседает пыль веков. Тимир ничего не сказал, просто махнул рукой в сторону стола. Садись. Квартира Сокольникова действительно являла собой запустение. Холостяцкая берлога высшего класса. Там было стильно и пусто. Минимализм, доведенный до абсурда. Навороченная техника, которую никто не использовал. Кожаный диван, который видел только самого Юру и иногда Тимира, когда приходил его будить утром. На кухне стояла кофемашина и пустой холодильник, в котором обычно сиротливо лежал кусок сыра и бутылка мартини. Юра не умел и не хотел создавать уют. Дом для него был местом, где можно поспать и переодеться. Не более. Уют ему давал Тимир. Даже своя комната в его квартире была. Если быть совсем точным — гостевая спальня, которая со временем превратилась в персональную комнату Сокольникова. Юра часто оставался ночевать у Тимира. Просто потому, что ему было там хорошо. Пахло едой и деревом. И тихо. В той тишине, которая была в квартире Тимира, даже его собственные демоны ненадолго замолкали. Он никогда не говорил этого вслух, конечно. — Я хочу есть, — заявил он, усаживаясь за стол. — Ты кормишь меня или собираешься медитировать на разделочную доску? Тимир только головой покачал и начал доставать тарелки. Юра смотрел, как двигаются его огромные руки — ловко и аккуратно. Как якут выкладывает пельмени, поливает их маслом, посыпает укропом. Как наливает бульон в пиалу. Все это было медитативно, успокаивающе. Юра ненавидел признавать это, но было в Тимире что-то, что гасило его постоянную, изматывающую ярость. То, что всегда бурлило внутри вулканом. — Ты не клади лук, — предупредил Юра. — Я тебе говорил, я лук не перевариваю. — Я знаю. Я положил его только себе. — Вот и молодец. Они ели молча. Точнее, Тимир молчал, а Юра, поглощая пельмени с невероятной скоростью и аппетитом, комментировал. Он был в хорошем настроении. Сегодня не пришлось никого убивать, бумажная работа была улажена, завтра среда, а в пятницу обещали принести какой-то интересный заказ на «мягкое урегулирование». — Готовишь ты, Тимур, как бог, — вынес он вердикт, отодвигая пустую тарелку. — Если бы ты был женщиной, я бы на тебе женился. — Я не женщина, — спокойно ответил Тимир, собирая посуду. — И ты бы все равно не женился. У тебя характер невыносимый. — Да ладно? Я же душка. Тимир обернулся и посмотрел на него. Взгляд был красноречивее любых слов. — Ладно-ладно, — признал Юра, — я пиздец какой непростой человек. Но признайся, тебе без меня было бы скучно. Ответа не последовало. Юра, разумеется, расценил это как капитуляцию и с чистой совестью отправился в гостиную, где рухнул на диван. — У тебя новый кондиционер для белья? — крикнул он с дивана. — Вкусно пахнет. Как детство, которого у меня не было. — Новый ополаскиватель, — донеслось из кухни. — С лавандой. — Фу, пидорский запах. Но приятный. Тимир не стал комментировать. Он мыл посуду, глядя в окно на московские огни. Вечер был тихим, почти идиллическим. Юра лежал на диване с видом короля, которому наконец-то соизволили предоставить заслуженный трон, и щелкал пультом, переключая каналы. — Сто сорок каналов, — ворчал он, — а смотреть нечего. Одно дерьмо. Может, завтра наведаемся в тот клуб на Дмитровке? Говорят, у них там новый управляющий нарывается на неприятности. Наш профиль. — Завтра у нас встреча с бухгалтерией по поводу сверхурочных, — напомнил Тимир, вытирая руки. Он прошел в гостиную и сел в свое кресло — массивное, темно-зеленое, которое стояло рядом с диваном. — Ты скучный. — Я адекватный. — Это одно и то же. Ладно. Бухгалтерия. Я их быстро обломаю. Хочу тройную ставку за ночные. А то ребята из активки жалуются, что рисковать шкурой за полторы ставки как-то несолидно. — Получишь. Я уже подготовил расчеты. Они не смогут возразить. — Не смогут, если ты будешь стоять рядом и делать свое фирменное лицо «я тебя сейчас молча закопаю в вечной мерзлоте», — хмыкнул Юра. — У тебя это охренительно получается. Кстати! — он вдруг подорвался с дивана. — Ты видел лицо Гены Волобуева, когда я сказал про дерьмо в вольере? Я думал, он сейчас родит ежа прямо на стол. — Ты был излишне жесток. — Я был в меру. Гена — тряпка, но он умная тряпка. Если его не прессовать, он теряет форму. Ему полезно. Нет лучшего мотиватора, чем мысль о том, что я могу выпотрошить его живьем. Тимир снова промолчал. Юра подошел к книжным полкам, пробежался пальцами по корешкам. «Гордость и предубеждение». Он фыркнул. — Ты и это дерьмо читаешь? — Это классика. — Это бабское чтиво. — Это роман об остром уме, социальной несправедливости и любви, преодолевающей гордыню, — спокойно пояснил Тимир. — Тебе бы не помешало. Особенно раздел про гордыню. — Зато у меня нет предубеждений, — немедленно ощерился Юра в ответ. — Я одинаково ненавижу всех человеков. Он был в своем репертуаре. Нарывался. Плясал на нервах. Это была его любимая игра — доводить Тимира. Просто чтобы посмотреть, когда у того лопнет терпение. Но у Тимира терпения был вагон и маленькая тележка. И паровоз в придачу. Он только вздохнул и взял с журнального столика книгу, которую читал — «История Якутского острога». — А ты помнишь, — Юра обернулся, сверкая глазами, — как нам пришлось вытаскивать того придурка из спальни его любовницы через окно? Потому что муж вернулся? И ты еще тогда застрял в проеме, потому что твоя жопа не пролезала? — Я не застревал, — ровно ответил Тимир, не отрываясь от книги. — Это у тебя была истерика, и ты пытался вылезти первым, не сняв с предохранителя пистолет, который чуть не прострелил тебе бедро. — А, точно, — Юра заржал. Ржал он красиво, заливисто, запрокинув голову. Но в смехе не было теплоты. — Я тогда сказал тебе: «Тимир, если мы сдохнем, я лично убью тебя в аду». И ты впервые за много лет реально разозлился. — Я разозлился, потому что ты никак не мог запомнить, что предохранитель нужно снимать только перед выстрелом. Это азы. И я повторял тебе их сотню раз. — Скучные азы. Я импровизатор. — Ты баловень судьбы. — Не спорю, — легко согласился Юра и снова плюхнулся на диван. — Ладно, не буду тебе мешать углубляться в дебри якутской истории. Я посплю. Он натянул плед до подбородка, повернулся лицом к спинке дивана и практически мгновенно отключился. Тимир некоторое время читал, потом отложил книгу и посмотрел на спящего Юру. Во сне его лицо разглаживалось, хищный оскал исчезал, и на диване лежал просто уставший мужик, который слишком много работал и слишком мало спал. Красивый, как древнегреческое изваяние. И пустой внутри, как оно же. Тимир знал его настоящего, без прикрас. За двадцать лет он изучил его вдоль и поперек. Знал, что скрывается за цинизмом и язвительностью — не ранимая душа, как в дешевых романах, а абсолютная, космическая пустота. Юра действительно не чувствовал вины, стыда, угрызений совести. Он был конченым социопатом, который научился жить в мире людей, мимикрируя и иногда, когда было нужно, включая свое смертельное обаяние. Он мог очаровать за секунду. Улыбнуться, включить свои серые глаза на полную мощность, сказать пару нужных слов — и человек поплыл. Сдал все пароли, явки, подписал все бумаги. А потом Юра мог, не меняясь в лице, проломить этому человеку голову, если того требовала работа. И даже не поморщиться. И все же Тимир был здесь. Сидел в своем кресле, смотрел на спящее чудовище и чувствовал только одно: усталость. Привычную, как старая мозоль на пятке. К Юре нельзя было привыкнуть, но можно было адаптироваться и выработать иммунитет. Он встал, поправил плед, выключил верхний свет, оставив только торшер. Юра даже не пошевелился. Завтра будет новый день. Новое совещание. Новый разнос. И Юра снова будет сверкать своим ядовитым очарованием, а все вокруг — бояться и ненавидеть. А вечером он снова придет сюда — жрать, лежать на диване и орать на тему «что за хуйню ты смотришь по телеку». И Тимир снова будет его терпеть. Потому что он знал то, чего не знал никто другой. Знал двадцать лет назад и знал сейчас. За всей этой броней, за всей этой звериной жестокостью, за маской безупречного ублюдка прятался нежный росток какой-то странной, искалеченной, но все же привязанности, направленной только на одного человека. На него. И Тимир, с его вселенским терпением и спокойствием Будды, просто не мог позволить этому ростку зачахнуть. Даже если иногда хотелось придушить Юру подушкой. Особенно когда он храпел. — Сокольников, — тихо позвал он. — Иди в свою комнату. Храпишь. — Иди нахуй, — сонно пробормотал Юра, даже не открывая глаз. — Я сплю. — Я слышу. — Это твой кондиционер. Тимир тяжело вздохнул, но уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки. Он не стал его будить. Просто выключил свет и ушел в свою спальню.