Дети Иггдрасиля

Он проснулся рано — точнее, почти не спал. Всю ночь он то проваливался в дрёму, то выныривал из неё, и каждый раз, открывая глаза, видел одно и то же: тёмный бок дракона, край крыла над головой, звёзды над каньоном. Под утро звёзды погасли, небо стало серым, а он всё лежал и думал. Думал о том, что пора возвращаться. Что он и так пробыл здесь слишком долго. Что ещё день — и он просто не сможет уйти. Беззубик спал. Его дыхание было ровным и глубоким, бок мерно вздымался и опускался, а крыло, накрывавшее Иккинга, чуть подрагивало во сне. Иккинг лежал, не шевелясь, и запоминал. Тепло. Тяжесть крыла. Ритм дыхания. Запах чешуи — сухой, мускусный, с оттенком дыма. Тишину, в которой не было одиночества. Он знал: как только он поднимется по верёвке, всё это исчезнет. Останется только холодный дом, холодный очаг, холодные взгляды. Поэтому он лежал и не двигался, растягивая последние минуты. Но тянуть вечно было нельзя. Иккинг осторожно, стараясь не потревожить дракона, выбрался из-под крыла. Беззубик пошевелился, приоткрыл один глаз — зеленовато-жёлтый, светящийся, — но не проснулся. Только хвост лениво стукнул по камням и замер. Иккинг собрал свои скудные пожитки: флягу, пустой мешок, обрывок ткани, которым он в последний раз вытирал руки. Всё это он затолкал за пазуху и подошёл к дракону. Беззубик лежал у кромки воды, вытянув раненое крыло вдоль камней, — не стоял, а именно лежал, расслабленный, спокойный, словно не было в мире ничего, что могло бы потревожить его покой. Ушные пластины чуть приподнялись, когда Иккинг приблизился, но глаз он не открыл. Иккинг опустился рядом на корточки и тихо, почти шёпотом, заговорил: — Мне нужно идти. В деревню, — он вздохнул — дракон не понимал его слов. — Я должен вернуться, иначе меня начнут искать. Плевака, наверное, уже рвёт и мечет. А если кто-то узнает про тебя... — он осёкся. Продолжил тише, — Я приду снова. Сегодня вечером. Или завтра. Обязательно. Ты только... Ты только жди меня, ладно? Беззубик открыл глаза. Посмотрел на Иккинга — долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни тревоги, ни печали. Только понимание. Или то, что Иккинг принимал за понимание. Дракон не знал слов, но он знал: человек уходит. Но он также знал — или Иккинг отчаянно хотел в это верить, — что человек вернётся. Иккинг поднялся, подошёл к верёвке и начал подъём. Это было... Трудно. Болезненно. Ладони, ещё не до конца зажившие, горели от каждого прикосновения к смолёной пеньке. Пальцы скользили, мышцы дрожали от напряжения, и каждый метр давался с боем. На середине он остановился, тяжело дыша, и посмотрел вниз. Беззубик лежал у воды и смотрел вверх. Два зеленовато-жёлтых огня в полумраке каньона. Иккинг сглотнул и продолжил. Когда он наконец выбрался на край обрыва и рухнул на мокрую от росы траву, в груди у него что-то сжалось. Он обернулся. Каньон молчал. Дракона не было видно. Но он был там. Ждал. — Я вернусь, — прошептал Иккинг в пустоту и пошёл через лес.

***

Деревня только просыпалась. Серый утренний свет сочился сквозь облака, и улицы были ещё полупусты — только торговка рыбой катила свою тележку к докам, да дозорный на вышке зевал, кутаясь в плащ. Иккинг проскользнул через задние ворота, стараясь не попадаться никому на глаза, и быстро, почти бегом, добрался до дома. Внутри было холодно и темно. Очаг давно погас, и воздух стоял спёртый, пахнущий золой и пылью. Тишина давила на уши после двух дней в каньоне, где всегда был слышен плеск воды, дыхание дракона, шорох ветра над скалами. Здесь не было ничего. Только пустота. Отец не ждал у очага. Никто не окликнул его от двери. Иккинг стянул грязную тунику, скинул сапоги и первым делом подошёл к полке, где оставил баночку с мазью Готи. Открыл пробку — и в нос ударил знакомый терпкий запах алоэ и медвежьего жира. Он зачерпнул мазь кончиками пальцев и осторожно, морщась от боли, принялся втирать её в ладони — в каждую трещину, в каждый подсохший волдырь, в каждый шрам. И тотчас же по рукам разлилось невообразимое, почти блаженное облегчение. Мазь была холодной, густой, она обволакивала кожу, как вода обволакивает камень, и боль, что не утихала все эти дни, отступила. Не исчезла совсем, но притупилась, спряталась, стала терпимой. Иккинг едва не застонал от облегчения. Он и забыл, каково это — когда руки не болят. Когда можно просто сидеть, и ничего не горит, не пульсирует, не ноет. Готи знала своё дело. Он умылся ледяной водой из кадки, вздрагивая от холода, переоделся в чистую тунику, причесался пятернёй, насколько это было возможно. Из маленького зеркала на стене на него смотрел всё тот же тощий парень с вечно встрёпанными волосами и тенями под глазами. Но что-то в нём изменилось. Может быть, взгляд стал чуть спокойнее. Может быть, плечи чуть шире. А может быть, просто игра света. Иккинг отвернулся от зеркала, съел остатки сушёной рыбы, которые нашёл на полке, и вышел на улицу.

***

Школа встретила его привычным шумом: лязг оружия, крики Плеваки, топот ног по утоптанной земле. Когда он вошёл в ворота плаца, Плевака как раз орал на Сморкалу за то, что тот снова засмотрелся на Астрид и пропустил удар. Увидев Иккинга, старый кузнец осёкся на полуслове и уставился на него. — Явился, — произнёс он после паузы. Голос его был сух, но Иккинг, уже научившийся разбирать интонации старого ворчуна, уловил в нём что-то похожее на облегчение. — Я уж думал, тебя драконы унесли. Или ты сам унёсся — куда подальше. Два дня, парень. Два дня! Ещё б неделю прогулял — и я б тебя в розыск объявил. — Руки заживали, — тихо ответил Иккинг. — Готи велела не напрягать. — Ага, рассказывай, — буркнул Плевака. — Ладно, покажи. Иккинг протянул ладони. Плевака взял их своими грубыми, мозолистыми пальцами, повертел, осмотрел трещины и шрамы, хмыкнул. — Жить будешь. В строй. Только без железа пока — будешь смотреть и запоминать. Как в прошлый раз. — Спасибо, — сказал Иккинг. И это «спасибо» было не за разрешение сидеть без оружия. За то, что Плевака не стал задавать лишних вопросов. За то, что поверил — или сделал вид, что поверил. За то, что не осудил. Плевака махнул рукой и отвернулся к строю. Иккинг занял своё место на балконе, уселся на скамью и принялся смотреть. Всё было как обычно. Сморкала красовался перед Астрид. Забияка рычала. Рыбьеног ронял шлем. Всё было точно так же, как четыре дня назад. И всё было совершенно иначе. Потому что теперь у Иккинга был дракон.

***

Тренировка закончилась ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от загонов тянулись через плац, как чёрные пальцы. Новобранцы расходились — уставшие, потные, злые. Сморкала что-то бурчал про несправедливость жизни. Забияка разминала ушибленное плечо. Рыбьеног, как всегда, искал свой шлем, который кто-то — кажется, Задирака — забросил на крышу навеса. Иккинг спустился с балкона и уже собирался уходить, когда услышал шаги за спиной. Он обернулся. Астрид. Она стояла в нескольких шагах от него — прямая, подтянутая, с топором на плече. Её светлые волосы выбились из косы и прилипли к вспотевшему лбу, но она, казалось, не замечала этого. Её глаза — голубые, холодные, цепкие — смотрели прямо на Иккинга. — Тебя не было два дня, — сказала она. Это был не вопрос. Констатация. Ровная, безэмоциональная, как удар лезвием плашмя. Иккинг замер. Сердце пропустило удар. Он не был готов к этому разговору. Он вообще не ожидал, что кто-то заметит его отсутствие, — и уж тем более не ожидал, что этот кто-то будет Астрид. — Я... — начал он и осёкся. — Руки заживали. Готи велела... — Ты это уже говорил Плеваке, — перебила она. — И Плевака поверил. Я — нет. Иккинг сглотнул. Астрид не двигалась. Она просто стояла и смотрела на него — с холодным, оценивающим вниманием, с каким смотрела на мишень перед броском топора. — Ты врёшь, — произнесла она. Это было не обвинение. Просто диагноз. — Я не знаю, о чём именно. Но ты врёшь. Твои руки... — она опустила взгляд на его ладони, — Они не выглядят так, будто ты два дня лежал в постели. Они выглядят так, будто ты ими работал. Много и тяжело. Где ты был? Иккинг молчал. Он не мог ответить. Не смел. Одно неверное слово — и всё рухнет. Беззубик. Каньон. Тайна. Всё, что он строил эти дни. Астрид, видя его молчание, чуть склонила голову набок. В её глазах мелькнуло что-то — не любопытство, нет, но... Интерес? Разведчика, который наткнулся на незнакомый след? — Ладно, — сказала она после долгой паузы. — Не хочешь говорить — не говори. Но я запомню. — она развернулась и пошла прочь. Уже отойдя на несколько шагов, бросила через плечо, не оборачиваясь, — Рано или поздно правда вылезет наружу, Иккинг. Так всегда бывает. Иккинг остался стоять на опустевшем плацу, глядя ей вслед. Её спина была прямой, шаг — чеканным. Она не угрожала. Она не обещала ничего плохого. Но от её слов веяло холодом сильнее, чем от северного ветра. Она заметила. Она запомнила. И она была права: правда всегда вылезает наружу. Вопрос лишь в том, когда и какой ценой. Он постоял ещё немного, чувствуя, как тревога сворачивается в груди тугим узлом, — и пошёл к лесу. К каньону. К Беззубику. Сегодня он обещал вернуться. И он сдержит слово.

***

Каньон встретил его тишиной. Не той настороженной, звенящей тишиной, какая бывает перед грозой или налётом, а спокойной, вечерней, разбавленной стрёкотом сверчков где-то в траве над обрывом. Солнце уже клонилось к закату, и небо над каньоном наливалось золотом, обещая скорые сумерки. Иккинг спускался по верёвке — медленнее, чем утром, но уже увереннее. Руки всё ещё болели, но мазь Готи делала своё дело: трещины затянулись, волдыри подсохли, и только глубокие ожоги на ладонях напоминали о себе тупой, ноющей болью. Он спрыгнул с последнего метра на камни, выпрямился, отряхнул ладони — и замер. Беззубика не было. У кромки воды, где дракон обычно лежал, вытянув раненое крыло вдоль камней, было пусто. Только примятая трава да россыпь рыбьих костей — остатки вчерашней охоты — говорили о том, что он здесь был. Но сейчас его не было. Ни у воды. Ни под скалой. Ни на дальнем конце каньона, где Иккинг прятался за валунами. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле — часто, гулко, как набат. — Беззубик? Тишина. Только плеск воды о камни. Иккинг сделал шаг вперёд, потом ещё один, вертя головой. Внутри стремительно, как вода в прорванной плотине, нарастала паника. Улетел? Ушёл? Его нашли охотники — те самые, с собаками, что бродили по лесу утром? Он оглядывался по сторонам, и воображение уже рисовало картины одна страшнее другой: дракон, попавший в силки; дракон, уносимый в клетке; дракон, лежащий на камнях с пробитым сердцем. Он открыл рот, чтобы позвать снова, громче, отчаяннее, — и вдруг услышал звук. Тихое, грудное урчание. Сверху. Иккинг поднял голову — и увидел его. Беззубик висел на скале, прицепившись когтями к почти отвесной каменной стене. Головой вниз. Как огромная летучая мышь. Его крылья были сложены, хвост обвивал выступ, а глаза — два зеленовато-жёлтых огня в сгущающихся сумерках — смотрели на Иккинга с выражением, которое иначе как «я тебя напугал?» не описать. Ушные пластины подрагивали, кончик хвоста лениво постукивал по камню, а голова была чуть наклонена набок — точь-в-точь как у кота, который только что опрокинул кружку и теперь делает вид, что так и было задумано. Иккинг выдохнул. Длинно, прерывисто, всем телом. Воздух вырвался из лёгких, как будто он держал его всё это время — с момента, как увидел пустое место у воды. Колени подогнулись, и он опустился на ближайший камень, не в силах больше стоять. — Ты... — выдохнул он. — Ты невозможен. Ты просто невозможен. Я чуть не умер от страха, а ты... Из горла вырвался смех — тихий, почти беззвучный, больше похожий на всхлип. Он сидел на камне, сгорбившись, и смеялся, чувствуя, как паника медленно, нехотя отступает, оставляя после себя дрожь в пальцах и странную, почти болезненную лёгкость. Беззубик тем временем спрыгнул со скалы — легко, бесшумно, по-кошачьи, — приземлился на все четыре лапы и подошёл к Иккингу. Ткнулся носом (ну, его подобием) в плечо — тёплым, влажным, пахнущим рыбой и озерцом. Ушные пластины его уже не подрагивали нахально, а были развёрнуты в стороны — спокойно, расслабленно. «Я здесь. Я никуда не ушёл. Я просто ждал по-своему». — Ты хоть понимаешь, что я подумал? — пробормотал Иккинг, всё ещё дрожа. — Я решил, что тебя нашли. Охотники. С собаками. Или что ты улетел. Совсем. Что я прихожу сюда, а тут пусто, и... Всё... И я больше никогда тебя не увижу. Беззубик моргнул. Медленно. С достоинством. Затем опустил голову и положил её Иккингу на колени — тяжело, тепло, с тихим, утробным вздохом, от которого у Иккинга завибрировало где-то в груди. Глаза дракона закрылись. Ушные пластины обмякли. Хвост перестал постукивать и замер, расслабленный, на камнях. Иккинг замер. Он не дышал. Он смотрел на драконью голову, лежащую у него на коленях, — огромную, с плавными обводами, с тёмной чешуёй, которая в закатном свете отливала глубокой синью, — и не мог поверить. Это был не просто жест доверия. Это был жест абсолютной, безоговорочной капитуляции перед чем-то большим, чем инстинкт. Беззубик — дикий дракон, Ночная Фурия, хищник, способный убить его одной вспышкой пламени, — только что добровольно сделал себя уязвимым. Положил голову на колени человеку. Закрыл глаза. Позволил себе быть беззащитным. Иккинг знал: в мире животных это означало только одно. «Я тебе верю. Я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Я знаю, что ты не ударишь, когда я не смотрю». Ни один дракон на Олухе не делал такого с человеком. Никто не верил, что такое вообще возможно. А это происходило прямо сейчас. С ним. С Иккингом. Он медленно, дрожащей рукой, коснулся драконьего загривка — туда, где чешуя была мягче всего, почти бархатистая на ощупь. Беззубик не вздрогнул. Не напрягся. Только вздохнул — глубже, ровнее, — и ушные пластины его чуть подрагивали, но не от страха. Иккинг запустил пальцы в тёплую чешую на загривке и сидел так, не шевелясь, чувствуя, как внутри что-то ломается и собирается заново. Что-то важное. Что-то, чему он ещё не знал названия, но что ощущалось как... Принадлежность. Связь. Родство. Закат разливался по каньону золотом и медью, красил каменные стены в рыжий, зажигал искры на воде. Тишина была уже не тревожной — уютной. Домашней, насколько это слово вообще можно было применить к каменному мешку на дне расщелины. Прошло время — Иккинг не знал, сколько. Может быть, полчаса, может быть, час. Он сидел, перебирая чешую на драконьем загривке. Беззубик лежал, положив голову ему на колени, и тихо, едва слышно урчал — низкий, грудной звук, похожий на отдалённый гром. Его хвост — длинный, гибкий, с двумя плавниками на конце — лениво постукивал по камням, выписывал в воздухе медленные круги. Иккинг проводил его взглядом. Потом — сам не зная зачем — подобрал с земли маленький камешек и кинул его в сторону. Просто так. От нечего делать. Камешек ударился о скалу, отскочил и с плеском упал в воду. Беззубик открыл глаза. Поднял голову с колен Иккинга. Его ушные пластины встали торчком. Он посмотрел на воду, куда упал камень. Затем — на Иккинга. Затем снова на воду. Затем встал, подошёл к озерцу, окунул нос — и вытащил камешек. Вернулся, положил его рядом с рукой Иккинга. И посмотрел выжидающе. Иккинг замер. — Ты... Ты хочешь, чтобы я... Беззубик склонил голову набок. Кончик хвоста дёрнулся. Иккинг медленно, не веря себе, взял камень. Посмотрел на дракона. Бросил снова — дальше, в озерцо. Беззубик сорвался с места быстрее молнии, взметнув тучу брызг, нырнул в воду, исчез под поверхностью — и через мгновение камень снова лежал у ног Иккинга. Дракон припал на передние лапы, хвост заходил ходуном, ушные пластины прижались к черепу — классическая игровая стойка. Та самая, которую он видел у щенков на Олухе. Приглашение. Вызов. «Давай. Ещё. Не останавливайся». Иккинг засмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, — и бросил камень снова. Они играли, пока закат не начал гаснуть. Иккинг кидал камень, Беззубик приносил его обратно — раз за разом, с неизменным азартом. Иногда камень падал в воду, и дракон нырял за ним, исчезая под поверхностью и появляясь через несколько секунд с добычей в зубах. Иногда камень улетал слишком далеко, и Беззубик скакал за ним по камням, как гигантская кошка, отталкиваясь задними лапами и ловя его в воздухе прежде, чем тот успевал удариться о скалу. Иногда Иккинг делал обманное движение — замахивался вправо, а бросал влево, — и Беззубик, попадаясь, издавал короткий, возмущённый звук, от которого Иккинг хохотал в голос. И тогда дракон, выйдя из воды и отряхнувшись, как пёс, обдал его тучей холодных брызг. Иккинг взвизгнул, заслонился руками, но было поздно — он уже промок до нитки. А Беззубик стоял над ним и смотрел с тем же самым выражением — «я тебя напугал?» — и хвост его ходил ходуном, и ушные пластины подрагивали нахально. В этой игре не было страха. Не было войны. Не было людей и драконов. Был только человек, который впервые в жизни нашёл друга, и дракон, который впервые в жизни нашёл того, кто не хочет его убить. Они были врагами по рождению. Но здесь, в каньоне, никто не помнил об этом. Стемнело. Иккинг, запыхавшийся и счастливый, опустился на камень у воды. Волосы его промокли и прилипли ко лбу, туника хоть выжимай, руки дрожали от усталости, а сердце всё ещё колотилось где-то в горле — но он улыбался. Широко. Глупо. Беспричинно. Беззубик лёг рядом и снова положил голову ему на колени — тяжело, тепло, с тихим, утробным вздохом. Глаза его, огромные и светящиеся, смотрели на Иккинга без страха. Без настороженности. С выражением, которое Иккинг всё ещё не решался назвать дружбой, но которое не было ничем иным. — Ты самый удивительный из всех, кого я встречал, — прошептал он, гладя дракона по загривку. — Знаешь это? Беззубик не ответил. Только ушные пластины его чуть подрагивали, а хвост лениво постукивал по камням. Но Иккинг знал — ему не нужны были слова, — что дракон понимает. Не слова. Но интонацию. Тепло. Тон. То, что нельзя выразить речью, но можно — прикосновением, дыханием, молчанием. И этого было достаточно.

***

Утро второго дня после возвращения из каньона встретило Иккинга запахом гари и металла — привычный букет тренировочного плаца, к которому он, казалось, всё-таки никогда не привыкнет. Небо было затянуто низкими, тяжёлыми облаками, и ветер с моря дул особенно зло, пронизывая до костей. Иккинг стоял в строю, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тошнотворное беспокойство. Плевака только что объявил: сегодня второй спарринг с живым драконом. И он не говорил, кого именно выпустят на этот раз. Но Иккинг знал: любое имя будет плохим. Любой дракон — опасным. Любая тренировка — риском, что он снова обожжётся, упадёт, опозорится. Плац сегодня был не пустым — его уставили деревянными стенами, грубо сколоченными и скреплёнными железными скобами. Лабиринт. В прошлый раз, перед Громелем, его не было — Плевака, видимо, решил, что в этот раз новобранцам нужно хоть какое-то укрытие. Или просто хотел посмотреть, как они будут прятаться. Иккинг подозревал второе. — Иккинг, — голос Плеваки прозвучал над ухом, и Иккинг вздрогнул. — Ты щит взял? — Взял. — А топор? Иккинг промолчал. Плевака проследил за его взглядом, упёршимся куда-то в землю, и хмыкнул. — Ладно. Со щитом так со щитом. Только не ной потом, что я тебя не учил. Иккинг не собирался ныть. Он вообще не собирался сегодня выходить на плац. Он попытался было заикнуться про руки — что болят, что Готи велела не напрягать, что он ещё не готов, — но Плевака только отмахнулся крюком: — Руки у него болят. У всех болят. У Брана вон плечо до сих пор хрустит, а он в строю. Щит держать можешь? Можешь. Значит, годен. Шагай. И он шагнул. Взял щит — тяжёлый, деревянный, обитый железом по краю, — и вышел на плац. Топор он оставил на стойке. Иккинг категорически не хотел брать в руки оружие. Не сегодня. Не против дракона. Может быть, никогда. Сморкала, проходя мимо, бросил ленивое: «Смотри, Безрукий опять без топора. Ты дракона щитом убивать собрался?» Забияка фыркнула. Задирака хохотнул. Но на этом всё и закончилось: им было не до Иккинга. Все помнили Громеля. Все боялись. Даже Сморкала, при всей его браваде, вон как нервно сжимал рукоять топора. Иккинг не ответил. Он встал в строй, поднял щит и приготовился выживать. Змеевика выпустили из дальнего загона. Он выскользнул из-за решётки, как струя дыма, — длинный, гибкий, вёрткий, с узкой мордой и быстрыми, дёргаными движениями. Его чешуя отливала болотной зеленью, хвост хлестал по земле, а глаза — маленькие, злые, с вертикальными зрачками — обегали плац, выискивая цель. Он не рычал, как Громель. Он шипел — низко, утробно, с присвистом, от которого у Иккинга волосы встали дыбом на затылке. — Не стоять! — рявкнул Плевака с балкона. — Это вам не кузница, это бой! Разбегайтесь, прячьтесь, делайте что хотите, но чтобы к концу тренировки все были живы! Новобранцы бросились врассыпную. Лабиринт поглотил их: деревянные стены скрыли Сморкалу, Забияку, Рыбьенога, Астрид. Иккинг нырнул за ближайшую стену и прижался к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Щит в левой руке казался неподъёмным, и каждый удар сердца отдавался болью в обожжённых ладонях. Но он держал. Терпел. Ждал. Змеевик атаковал быстро. Иккинг слышал, как дракон шипит где-то справа, как вскрикивает кто-то из новобранцев, как гремит опрокинутая стена. Он перебегал от укрытия к укрытию, стараясь не попадаться на глаза. Один раз Змеевик промчался в паре шагов от него — Иккинг успел нырнуть за угол и затаить дыхание. Дракон его не заметил. В короткой передышке, когда Змеевик занялся кем-то другим — кажется, Сморкалой, который орал что-то неразборчивое, — Иккинг оказался у стены рядом с балконом. Плевака стоял наверху, опираясь на перила, и скучающе почёсывал подбородок крюком. Вид у него был такой, словно он наблюдал не за смертельно опасной тренировкой, а за вялой игрой в тавлеи. — Плевака, — позвал Иккинг, переводя дыхание. — Чего тебе? — отозвался старый кузнец, не поворачивая головы. — Ты... Ты что-нибудь знаешь о Ночных Фуриях? Плевака скосил на него глаз. Затем снова уставился на плац. — С чего это ты вдруг? — Просто... Интересно, — выдохнул Иккинг. — Ну, ты старый охотник. Может, слышал что. Плевака хмыкнул. Он не заметил в этом вопросе ничего странного — Иккинг всегда был любопытным, всегда спрашивал о драконах, всегда хотел знать больше, чем нужно. Это было в его духе. — Слышал то же, что и все, — ответил Плевака. — Ночная Фурия — призрак. Невидимка. Никто её живьём не видел. Те, кто видел, не вернулись. Говорят, она чёрная, как сажа, и быстрая, как молния. Бьёт точно в цель. Никогда не промахивается. — он помолчал и добавил, — Всё. Больше ничего не знаю. И никто не знает. Иккинг кивнул и отвёл взгляд. Он не знал, чего ожидал. Что Плевака расскажет что-то новое? Что даст ему подсказку? Нет. Плевака знал ровно то же, что и все. Никто ничего не знал о Ночных Фуриях. Кроме него. Кроме Иккинга, который спал под крылом одной из них и играл с ней в догонялки с камешком. Но на самом деле он спрашивал не из праздного любопытства. Он хотел знать — до дрожи, до жадного, отчаянного голода — как живут Ночные Фурии. Где их гнездо. Есть ли у них пары, семьи, детёныши. Как они охотятся. Как выбирают путь. Влияют ли на них времена года — улетают ли они на юг, как перелётные птицы, или остаются в северных морях круглый год. Возвращаются ли они в одно и то же место или кочуют без конца, не зная дома. Есть ли у них что-то, что держит их на одном месте, — или они всегда одни, всегда в движении, всегда неприкаянные. Он хотел знать это не для того, чтобы пополнить свои записи. Не для того, чтобы блеснуть знаниями перед Плевакой. Он хотел знать это, потому что понимал — с каждым днём всё отчётливее, — что Беззубик улетит. Рано или поздно. Когда крыло заживёт полностью. Когда дракон поймёт, что больше не прикован к каменному мешку болью и слабостью. Когда инстинкт, древний и могучий, позовёт его обратно — в небо, к таким же, как он. И тогда Иккинг останется один. Как бы нелепо это ни звучало — а он понимал, что это звучит нелепо, — Иккинг хотел продлить время. Найти причину, по которой Беззубик мог бы задержаться. Сезонные миграции? Если Ночные Фурии улетают на юг только осенью, значит, у них в запасе ещё несколько месяцев. Территориальные привязанности? Если дракон возвращается в одно и то же место, может быть, он вернётся и сюда. К нему. К Иккингу. Но Плевака ничего не знал. Никто ничего не знал. И Иккинг стоял, привалившись спиной к деревянной стене лабиринта, и чувствовал, как внутри, под слоями страха и адреналина, разрастается тихая, холодная пустота. Беззубик пока не улетал. Он берёг крыло. Давал ему опериться, набраться сил. Лежал у кромки воды, клал голову Иккингу на колени, играл с ним в догонялки с камешком и грел его по ночам. Но когда крыло заживёт полностью — а это случится скоро, может быть, через пару дней, может быть, через неделю, — дракон улетит. И Иккинг ничего не сможет с этим сделать. Потому что нельзя удержать того, кто рождён для неба. Потому что нельзя приручить ветер. Потому что свобода дракона — это единственное, что Иккинг не готов отнять, даже ради себя. Змеевик, покончив с кем-то ещё, развернулся и заметил Иккинга. Их взгляды встретились. Дракон припал к земле, зашипел — и рванулся вперёд. Иккинг побежал. Он петлял между стен, слыша, как за спиной рушится дерево, как трещат доски, как дракон проламывает лабиринт, не замечая преград. Стены падали одна за другой. Иккинг нырнул за угол, вжался в щит, и тут над ним накренилась целая секция — высокая, тяжёлая, готовая рухнуть и похоронить его под собой. Удар не пришёл — вернее, пришёл, но не по нему. Стена рухнула, накрывая Иккинга своей тенью, и он уже зажмурился, уже приготовился к тому, что его расплющит, — как вдруг что-то мелькнуло сбоку. Астрид. Она неслась к нему, припав на одно колено и проезжая на щите боком по утоптанной земле, как на салазках с ледяной горки. Её топор был занесён для удара — и в следующий миг лезвие с глухим стуком вонзилось в щит Иккинга, пробив дерево насквозь. Астрид, не останавливаясь, влетела под падающую стену вместе с ним и в последнее мгновение выставила свой щит ребром между полом и рушащимся деревом. Над ними нависла балка. Щит затрещал, но выдержал. Она лежала рядом с Иккингом, придавленная к земле, тяжело дыша, и её лицо было так близко, что он видел капли пота на её лбу и дрожание ресниц. — Не шевелись, — выдохнула она сквозь зубы. Стена рухнула в стороне, подняв тучу пыли. Змеевик, оглушённый собственным разрушением, мотал головой, пытаясь подняться. Астрид, не теряя ни секунды, выбралась из-под завала, рванула щит из рук Иккинга, из которого всё ещё торчала рукоять её топора, и, схватившись за неё, как за рычаг, бросилась на дракона. Один удар — щит, направляемый топором, как тараном, врезался в голову Змеевика. Дерево треснуло, разлетелось вдребезги, и топор наконец освободился из обломков. Дракон зашатался, дезориентированный, а Астрид уже стояла над ним с оружием в руке. Этого хватило, чтобы Плевака спустился, отогнал Змеевика крюком и загнал обратно в клетку. Бой закончился. Иккинг всё ещё сидел на земле, привалившись спиной к остаткам стены. Сердце колотилось, руки дрожали, щит (его щепки) валялся рядом. Астрид подошла к нему — прямая, как клинок, с лицом, перепачканным пылью и потом. Её глаза, голубые и холодные, смотрели на него с тем же выражением, что и всегда, — но теперь в них было что-то ещё. Злость. Настоящая, кипящая злость. — Для тебя это всё шутки, да? — произнесла она. Голос её был резким, как удар хлыста. — Ты зачем вообще сюда ходишь? Чтобы прятаться? Чтобы другие тебя спасали? Это не игра, Иккинг. Здесь убивают. Ты хоть понимаешь это? Он молчал. Смотрел на неё снизу вверх — на её сжатые кулаки, на её дрожащие от ярости плечи, на её глаза, в которых злость мешалась с чем-то ещё, чего он не мог разобрать. Может быть, с разочарованием. Может быть, с презрением. А может быть — и от этой мысли ему стало совсем тошно, — с обидой. За то, что он не старается. За то, что он не становится лучше. За то, что ей снова пришлось его спасать. Иккинг всегда знал, по какой причине его не любят. В том числе Астрид. Он не обманывался на этот счёт — иллюзий у него не осталось ещё с детства. Он был сыном вождя. Считай, помеченный богами с рождения: наследник, обеспеченный, защищённый одним только именем отца. Со стороны казалось, что ему всё даётся просто так — по праву крови, по прихоти судьбы. И за это его ненавидели. За то, что он не заслужил своего положения. За то, что он — живое напоминание о неравенстве, которое на Олухе старались не замечать, но которое всё равно существовало. За то, что он, сын Стоика Обширного, не был похож на отца ни лицом, ни статью, ни духом. Только ирония заключалась в том, что гнобили его так, что жизнь большинства казалась ещё ничего. Завидовали положению — но никто не завидовал тому, как с ним обращались. Никто не видел, как он возвращается домой после целого дня насмешек, как сидит у очага, уставившись в огонь, и не может найти внутри ни злости, ни обиды — только пустоту. Никто не знал, каково это — быть сыном вождя и не иметь ни одного друга. Быть наследником — и мечтать лишь о том, чтобы отец посмотрел на тебя без боли в глазах. Быть «помеченным богами» — и чувствовать себя самым никчёмным человеком во всём архипелаге. — Я... — начал он, но она не дала ему закончить. — Молчи. Просто молчи. Ты даже топор не взял. Она развернулась и пошла прочь — спина прямая, шаг чеканный. Иккинг смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Она была права. Он не взял топор. Он прятался. Он не хотел драться. Он не хотел убивать. Но здесь, на Олухе, это означало только одно: он бесполезен. И Астрид только что сказала ему это в лицо. Не прямо — она никогда не говорила прямо того, что могло бы ранить по-настоящему, — но достаточно ясно, чтобы он понял. «Ты зачем вообще сюда ходишь?» Это был не вопрос. Это был окончательный вердикт. Астрид не ждала ответа, потому что ответ был очевиден. Иккинг ходил сюда, потому что так велел отец. Потому что Плевака не оставил выбора. Потому что на Олухе каждый мужчина должен быть воином — или никем. И он, Иккинг, был никем. Он стоял в стороне, пока другие дрались, он прятался, пока другие рисковали жизнью. А когда стена уже падала на него, его спасла она — Астрид, которая никогда не пряталась, никогда не отступала, никогда не была бесполезной. Иккинг поднялся и медленно побрёл прочь с плаца. Ладони горели. В висках стучало.

***

Иккинг вернулся в деревню, когда дождь уже набрал полную силу — не тот мелкий, моросящий, что накрапывал с утра, а настоящий ливень, косой, хлещущий, какой бывает только над фьордами в сезон штормов. Ветер швырял в лицо пригоршни воды, небо полыхало зарницами, и где-то над морем уже ворчал гром — глухо, раскатисто, словно великан ворочался в своей пещере. К тому времени, как Иккинг добрался до большого зала, рубаха под туникой промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу грязными прядями, а сапоги хлюпали при каждом шаге, оставляя на каменном полу мокрые следы. Он успел навестить Беззубика после школы — отнёс рыбу, посидел рядом, рассказал о тренировке. Дракон слушал, склонив голову набок, и ушные пластины его подрагивали в такт словам, хотя слов он, конечно, не понимал. Иккинг не хотел уходить. Ему хотелось остаться там, в тишине каньона, под крылом, в тепле, и никуда не возвращаться. Но он знал: если пропустит ужин, это заметят. Плевака заметит. Астрид, возможно, тоже — после их последнего разговора она смотрела на него иначе. В большом зале было немноголюдно. Флот ушёл со Стоиком, забрав с собой лучших воинов, и теперь за длинными столами внизу сидели в основном старики, дети да несколько мужчин и женщин — те, кому не повезло. У кого не было ноги — отнятой драконьим укусом или просто неудачно сросшейся после перелома. У кого не было руки — и пустой рукав был заткнут за пояс. У кого не было гла́за — и на месте чернела повязка. Калеки. Те, кто не мог сражаться с драконами и потому остался здесь. Они ели молча, переговаривались вполголоса, и в их движениях чувствовалась горькая обречённость людей, которые знают: их место — у очага, а не в строю. Иккинг взял с общего стола куриную ножку — зажаренную в пряном соусе, ещё тёплую, пахнущую чесноком, тимьяном и чем-то острым, от чего щипало в носу, — и стакан с каким-то питьём, не то разбавленным элем, не то травяным отваром. Поднялся по лестнице на второй этаж. На балконе за длинным столом сидела вся компания — человек десять. Астрид, как всегда, с краю, прямая, молчаливая, с кружкой в руке. Рыбьеног что-то увлечённо рассказывал, размахивая недоеденной костью, и его шлем, как обычно, сползал на нос. Забияка и Задирака слушали вполуха, перебрасываясь ленивыми репликами. Сморкала расхаживал вокруг стола с важным видом, заложив руки за спину и выпятив грудь, — явно подражал Плеваке, хотя сам, скорее всего, этого не осознавал. — Ну и кто что сделал не так? — вопрошал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вот ты, Рыбьеног, — ты зачем шлем потерял? А ты, Задирака, — ты почему от Змеевика бежал, как овца от волка? — Я не бежал, — буркнул Задирака. — Я тактически отступал. — Ага, тактически, — фыркнула Забияка. — Прямо до самого загона тактически добежал. Когда Иккинг вошёл, разговор не стих. Никто не повернул головы. Никто не окликнул его. Только Плевака, сидевший во главе стола с кружкой эля, замолчал и проводил его долгим, ничего хорошего не обещающим взглядом. — Явился, не запылился, — произнёс он, и голос его, скрипучий, как несмазанная дверь, перекрыл шум. — Ну, раз уж здесь, ответь: что ты сделал не так на сегодняшней тренировке? Забияка, не упуская момента, хмыкнула в кружку: — Пришёл. Это уже неправильно. Кто-то из новобранцев — кажется, один из тех, чьи имена Иккинг так и не запомнил, — добавил вполголоса, но достаточно громко, чтобы все услышали: «Топор не взял. С чем воевать собрался, со щитом?» Сморкала заржал. Кто-то подхватил. Иккинг ничего не ответил. Он прошёл к соседнему столу — тому, что стоял ближе к камину, спиной к остальным, — и сел на грубую деревянную скамью. От тепла огня мокрая одежда начала парить, и он чувствовал, как по спине поднимается лёгкий пар. Куриная ножка была хороша — пряный соус обжигал язык, мясо отходило от кости мягко, — но он ел без аппетита. Плевака, не дождавшись ответа, продолжил. Он обводил новобранцев взглядом — острым, как лезвие только что заточенного топора, — и объяснял, ворчливо, но по делу. Кому стоило держать щит выше: «Ты не от комаров отмахиваешься, Сморкала, у дракона хвост — он тебе голову снесёт, если будешь щит у пояса держать». Кому не стоило бежать в одиночку: «Ты не герой саги, Задирака, ты даже не запевка в ней, так что держись строя». Кому следовало прикрывать соседа, а не красоваться перед Астрид: «Сморкала, я к тебе дважды обращаюсь за вечер, и оба раза — по делу». Сморкала при этом замечании осёкся, пробормотал что-то неразборчивое и сел на место. Затем Плевака поднялся, подошёл к старому сундуку в углу зала, что всегда стоял там, покрытый пылью и паутиной, как забытый реликт какой-то древней войны, — и достал тяжёлую, потрёпанную книгу в тёмном переплёте. Переплёт был кожаным, потемневшим от времени, с выцветшим тиснением в виде драконьего крыла. Плевака взял книгу в руки — бережно, почти благоговейно, — и на мгновение замер, не оборачиваясь к новобранцам. Он окинул том грузным, долгим взглядом — так смотрят на старую могильную плиту, под которой лежит кто-то, кого давно нет, — и заговорил. Голос его изменился: стал ниже, глуше, тяжелее. Исчезла привычная ворчливость, исчезла язвительная усмешка, с какой он гонял новобранцев на плацу. Вместо них пришло что-то иное — мрачное, почти скорбное. — Как вы могли заметить, — произнёс он, не оборачиваясь, — выигрывают в схватке далеко не люди. Уж точно не на Олухе. Он повернулся к столу, и пламя камина осветило его лицо — изрезанное шрамами, старыми и новыми, с глубокими складками у рта и глаз. — Вы думаете, мы воюем с драконами? — он хмыкнул — коротко, невесело. — Нет. Мы выживаем. Выживаем каждый налёт, каждую зиму, каждый год. Мы теряем людей — лучших, сильнейших, — а они плодятся быстрее, чем мы их убиваем. За одного дракона, которого мы завалим, они сжигают три дома и уносят пятерых. Он замолчал. В зале повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как вода в болоте. Плевака вернулся к столу и положил книгу перед собой. — Это, — произнёс он, и голос его вдруг стал чуть более... Почтительным? — Книга Драконов. Здесь собрано всё, что мы знаем о каждом виде драконов, с которым сталкивались за поколения. Всё, что нам удалось узнать. Описания, повадки, слабые места. Вам это знать нужнее, чем мне. Я-то и так всё помню. Он открыл было рот, чтобы продолжить, — как вдруг над Олухом прокатился такой удар грома, что факелы на стенах дрогнули, а пламя в камине на мгновение припало к углям. Где-то внизу заплакал ребёнок. Плевака осёкся, поднял глаза к потолку, поскрёб подбородок крюком — привычный жест, означавший раздумье, — и прищурился. — А впрочем, — сказал он, — сегодня воевать больше не будем. Учите. И бросил книгу на стол перед новобранцами. Тяжёлый том приземлился с глухим стуком, подняв облачко пыли. Никто не собирался учиться. Сморкала, едва взглянув на книгу, скривился так, будто ему под нос сунули тухлую рыбу, и демонстративно отодвинулся от стола. Забияка даже не притронулась к переплёту — только подпёрла щёку кулаком и уставилась в потолок, всем своим видом показывая, что перспектива чтения её интересует меньше, чем перспектива чистить драконьи стойла. Задирака, разумеется, последовал её примеру. И только Рыбьеног, едва книга оказалась на столе, оживился. Он придвинулся ближе, поправил сползающий шлем и заговорил — быстро, сбивчиво, с тем восторженным придыханием, которое всегда появлялось у него при упоминании драконов: — Вы не понимаете, это же великая книга! Я прочитал её трижды! Нет, четырежды! Там описаны такие виды, о которых вы даже не слышали! Например, на странице сто сорок второй описан Шёпот Смерти, который охотится исключительно в тумане и ориентируется не по зрению, а по... Забияка подняла руку. Один-единственный жест — ладонь, выставленная в сторону Рыбьенога, — и он осёкся на полуслове. — Был шанс, что я прочитаю эту книгу, — произнесла она ледяным тоном. — Но теперь... Она многозначительно посмотрела на Рыбьенога. Тот сглотнул. Забияка поднялась, за ней — Задирака. Сморкала, который и не садился обратно, уже топтался у лестницы. Остальные новобранцы потянулись следом — никто не хотел оставаться. Через минуту за столом не было никого, кроме Астрид. Но она не тянулась к книге. Она сидела, откинувшись на спинку скамьи, и медленно, маленькими глотками допивала своё питьё. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство — не на страницы, не на огонь, а в ту точку, где мысли сгущаются в нечто тяжёлое и невысказанное. Книга лежала перед ней нетронутой. Иккинг смотрел на неё со своего места у камина и колебался. Ему было интересно — не просто интересно, а жгуче, до зуда в пальцах, — что написано в этой книге. Он знал о драконах много, возможно, больше всех в этой комнате, вместе взятых. Он читал старые бестиарии, которые чудом сохранились на Олухе. Он составлял собственные заметки, классифицировал виды, вычерчивал схемы крыльев и повадок. Но эту книгу — Книгу Драконов, что Плевака достал из пыльного сундука как величайшую ценность, — ему никогда не доводилось видеть. Она была словно связана с чем-то запретным, сокрытым, доступным лишь избранным. Иккинг знал о её существовании. Знал — и никогда не держал в руках. Рыбьеног, племянник Плеваки, с детства бывал у дяди дома и читал её, когда был ещё ребёнком, — старый кузнец давал ему книгу, чтобы занять племянника, пока взрослые работали. Позже, уже среди ровесников, Рыбьеног не раз восхищённо рассказывал о ней: о страницах, посвящённых драконам, которых нет больше нигде на всём архипелаге, о схемах крыльев, о классификациях, от которых у Иккинга перехватывало дыхание при одном только упоминании. Иккинг слушал эти рассказы и завидовал — молча, глубоко, так, как умел завидовать только он. Но саму книгу ему не доводилось даже увидеть. Плевака хранил её не в кузнице, где Иккинг проводил дни, а в старом сундуке в большом зале — и никогда не доставал при нём. Стоик, если и знал о книге, не упоминал: ему было не до книг. А сам Иккинг не просил. Просить значило бы признать, что ему интересно, — а интерес к драконам, не связанный с их убийством, на Олухе был подозрителен. И вот теперь книга лежала перед ним — раскрытая, доступная, реальная. И Астрид сидела напротив. И в зале, кроме них, никого не было. Он поднялся. Подошёл к столу — неловко, чуть сутулясь, — и остановился напротив неё. Рука сама собой потянулась к загривку — жест, выдававший его неуверенность. — Ну, — произнёс он, почёсывая затылок, — кажется, остались только мы. Может... Почитаем вместе? Астрид подняла глаза. Посмотрела на него — холодно, ровно, без тени тепла, — и отодвинула книгу в сторону. — Я уже читала, — ответила она. И тогда Иккинг увидел... Это. Не в её словах — в том, как она их произнесла. В том, как пальцы её, сжимавшие кружку, чуть побелели. В том, как челюсть была сжата чуть сильнее обычного. Она всё ещё злилась. Не кричала, не упрекала — но злость была там, внутри, холодная и неподвижная, как лёд под снегом. Холодный гнев, о котором не кричат. О котором вообще не говорят. Она злилась на него за сегодняшний бой. За то, что он не взял топор. За то, что прятался. За то, что ей снова пришлось его спасать. За то, что он стоял перед ней сейчас — неловкий, жалкий, с мокрыми волосами и виноватым взглядом, — и предлагал читать книгу, как будто ничего не случилось. Она допила питьё, поставила кружку на стол с тихим, окончательным стуком и поднялась. Иккинг смотрел, как она уходит. Снова. Прямая спина. Чеканный шаг. Светлая коса, переброшенная через плечо. Она всегда уходила. Но сейчас — сейчас ему отчаянно, до дрожи, до спазма в горле хотелось, чтобы кто-то остался. Чтобы хоть один человек на всём Олухе услышал то, что он носил в себе годами. Чтобы в мире — этом суровом, продублённом ветрами и кровью мире — хотя бы на одного убийцу драконов стало меньше. Хотя бы на одного человека, который не хватается за топор при слове «дракон». — Подожди. Слово вырвалось раньше, чем он успел его обдумать. Громче, чем позволяла осторожность. Астрид остановилась у самой лестницы. Не обернулась. — Прости, — произнёс Иккинг, и голос его дрогнул. — За сегодня. За то, что тебе пришлось меня защищать. Ты... Ты не должна была рисковать собой из-за меня. Но я... Он осёкся, подбирая слова, но нужных слов не было — они всегда застревали где-то на полпути от сердца к языку. Он стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как внутри разрастается горькая, невыносимая тяжесть всех его поражений, всех его слабостей, всех моментов, когда он оказывался не тем, кем должен был быть. Ему хотелось, чтобы она поняла. Не его — его она вряд ли могла понять. Но то, что он чувствовал. То, что он знал. То, о чём не мог молчать. — Для меня это не шутки, — продолжил он, и голос его стал твёрже, хотя всё ещё дрожал на концах фраз. — Ничего из этого. Я... Я, наверное, больше всех вас боюсь. Но... Иккинг крепко зажмурился и выпалил на одном дыхании: — Что, если драконы нам не враги? — слова летели быстро, сбивчиво, как будто он боялся, что Астрид уйдёт раньше, чем он закончит. — Что, если мы просто... Не знаем о них? Ничего толком. Эта книга, — он кивнул на том перед собой, — в ней ведь только внешние показатели. Характеристики. Сколько зубов, какой длины коготь, куда бить, чтобы убить. Но о том, что внутри... О том, что драконы чувствуют, — об этом здесь ничего нет. Ни строчки. Мы знаем, как их убивать, но не знаем, чего они хотят. Боятся ли они. Доверяют ли. Может быть... Может быть, они правда не враги, Астрид? Может быть, мы просто никогда не пробовали... Иначе? Астрид стояла у лестницы — прямая, как клинок, — и не оборачивалась. Иккинг видел только её спину, обтянутую туникой, и светлую косу, переброшенную через плечо. Тишина в зале стояла такая, что было слышно, как догорают угли в камине и как дождь, уже ослабевший, шелестит по крыше. Гроза уходила за море, оставляя после себя только влажный, посвежевший воздух и глухие, далёкие раскаты. — Ты реально сумасшедший, Иккинг? — произнесла она, не поворачивая головы. Голос её был резок, как удар хлыста по мёрзлой земле. — Или просто придуриваешься? Иккинг нервно, почти рефлекторно усмехнулся: — А есть третий вариант? Он надеялся на тень улыбки. На то, что уголки её губ дрогнут, что напряжение спадёт хотя бы на волос. Не вышло. Астрид медленно обернулась, и лицо её было каменным — ни трещины, ни щели. Иккинг сглотнул. Шутка не прошла. Астрид вернулась к столу. Не спеша, с той особенной, текучей грацией, которая была у неё даже в бою, — ни одного лишнего движения, ни одной потерянной даром энергии. Села напротив, положила руки на столешницу ладонями вниз — жест, означавший не мир, а готовность. Прищур её голубых глаз был холоден, как вода во фьорде. — Драконы опасны, — произнесла она, чеканя каждое слово, словно забивая гвозди в крышку гроба. — Они враги. Они убивают нас. Жгут наши дома. Уносят скот, уносят людей. Они уничтожают викингов одного за другим, и если мы не будем уничтожать их в ответ — Олух вымрет. Так было всегда. Так будет всегда. И твои... Фантазии этого не изменят. Иккинг слушал, не перебивая. Когда она замолчала, он ответил — тихо, робко, но с той внутренней убеждённостью, которая рождается не от знания, а откуда-то изнутри: — Драконы жили здесь первыми. На этом острове. До нас. Мы пришли сюда и заняли их землю, их скалы, их фьорды. Они просто... Защищаются. Если кто и виноват — то не они одни. Мы тоже. Он помолчал, собираясь с духом, и добавил ещё тише: — Мы ведь тоже убиваем их. И у них есть семьи, Астрид. Матери, отцы, братья, сёстры. Для них мы — такие же монстры, как они для нас. Мы... Мы ничем... Не лучше. Астрид выслушала это — и что-то в ней закипело. Не прорвалось криком, нет, — она никогда не кричала, — но проступило сквозь холодную броню раскалённой сталью. — Ты действительно живёшь в своём мире, Иккинг, — произнесла она, и голос её зазвенел. — Плывёшь по течению. Не ценишь то, что имеешь. Не прилагаешь усилий. Ты с рождения жил с серебряной ложкой во рту — сын вождя, наследник, всё тебе на блюде. А я вышла из низов. Моя семья никогда не была знатной. Всё, что у меня есть, я добыла сама. По́том. Трудом. Упорством. Я никогда не боялась работы. Никогда не пряталась за чужие спины. И никогда не ждала, что кто-то придёт и спасёт меня. Она встала — резко, одним движением, — и опёрлась одной рукой на стол, нависая над Иккингом. Тени от камина плясали на её скулах, и в этом полумраке она казалась старше, жёстче, опаснее, чем была на самом деле. — Я давно поглядываю на твой дом, Иккинг, — голос стал тише, но от этого только весомее. — Я намерена стать вождём. Не завтра. Не через год. Но я им стану. И когда это случится, я не буду прятаться от драконов. Я уничтожу их. Всех до единого. Иккинг, вжавшись плечами в спинку скамьи, нервно улыбнулся. Улыбка вышла кривая, дрожащая, но искренняя. — Я уверен, что ты станешь прекрасным вождём, — произнёс он тихо. — Во всяком случае, мой отец мечтал именно о таком наследнике. А получил... Это всё. Астрид нахмурилась. Что-то в её лице дрогнуло — не смягчилось, но сбилось с настроя. Она явно не понимала, что творится в голове Иккинга. Она рассчитывала на иную реакцию — на спор, на обиду, на злость, на попытку защититься. А он... Согласился. Искренне. Просто отдал ей то, чего она, по его мнению, заслуживала. И это выбило у неё почву из-под ног. Она выпрямилась. Лицо её снова стало непроницаемым. — Больше со мной не разговаривай, — произнесла она жёстко, окончательно. — И не попадайся мне на глаза. Развернулась и пошла к лестнице. Шаги её — чеканные, ровные, уверенные — стихли внизу. Хлопнула дверь. Тишина. Иккинг остался один. Он сидел за столом, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри, под слоями усталости, разочарования и привычной самоиронии, оседает горький, холодный осадок. Убедить хотя бы одного человека в своих убеждениях так и не получилось. Он не просто не убедил — он, кажется, навлёк на себя бо́льший гнев, чем прежде. Астрид теперь не просто презирала его. Она считала его сумасшедшим. Врагом. Помехой на пути к её цели. Он не плакал. Не злился. Просто сидел и смотрел в догорающий камин, где последние угли подёргивались пеплом и гасли один за другим. Потом протянул руку и взял книгу — Книгу Драконов, что Плевака бросил на стол. Тяжёлый переплёт лёг в его ладони, как старый друг, которого он никогда не знал. Он раскрыл её. Страницы пахли пылью, временем и чем-то ещё — едва уловимым, древним, как сам Олух. Иккинг начал листать. Медленно. Вдумчиво. Один в пустом зале, под шум затихающего дождя.