il mio agnello innocente

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, заливая номер мягким, золотистым светом. Токио за окном уже проснулся: где-то вдалеке гудели поезда, шумели первые машины, но здесь, в комнате на верхнем этаже отеля, было тихо и покойно. Агнесса открыла глаза медленно, не сразу понимая, где находится. Голова лежала на чём-то твёрдом и тёплом — не на подушке. Она скосила взгляд и увидела загорелую мужскую грудь, мерно вздымающуюся во сне. Кими. Он лежал рядом, в одних брюках, и его рука покоилась на её талии. Одеяло сползло куда-то в ноги, и теперь его торс был открыт утреннему солнцу, которое золотило его плечи и играло в растрёпанных кудрях. Она осторожно приподнялась на локте, стараясь не разбудить, и замерла. Он спал, забавно сморщив нос — словно даже во сне о чём-то спорил. Его губы были чуть приоткрыты, длинные ресницы подрагивали, а на губах играла едва заметная улыбка. Ему, кажется, снилось что-то приятное. Агнесса опустила взгляд на себя. Чёрное платье, в котором она была вчера, безнадёжно помялось — они вернулись в номер поздно, почти под утро, и сил переодеваться не было ни у неё, ни у него. Она просто рухнула на кровать, и он лёг рядом, притянув её к себе. Так и уснули. Сейчас, при свете дня, это казалось одновременно нелепым и до странности правильным. Она снова посмотрела на него и вдруг поняла, что не может отвести глаз. Вот так, во сне, он был совсем другим — не наглым гонщиком с вечной усмешкой, а просто молодым мужчиной, беззащитным и трогательным. Его плечи мерно вздымались, на запястье чуть заметно бился пульс, и каждая чёрточка его лица, которую она столько раз видела в своих мыслях, теперь была перед ней — живая, настоящая, тёплая. Она так долго смотрела, что не заметила, как его ресницы дрогнули и приподнялись. Тёмные глаза, ещё затуманенные сном, встретились с её. — Ты что, следишь за мной? — его голос был хриплым, низким, и в нём уже зарождалась та самая, знакомая усмешка. — Просто... смотрела, — она смутилась, но не отвела взгляда. — Долго? — он чуть приподнял бровь. — Достаточно. — Ну и как? Понравилось? — он окончательно проснулся и теперь улыбался той самой улыбкой, которая сводила её с ума. — Ты во сне морщишься. Забавно. — Забавно? — он сделал вид, что оскорблён. — Я, между прочим, видел потрясающий сон. Там была ты. В белье. И ты наконец-то меня не била. — Кими! — Что? — он рассмеялся и, прежде чем она успела возмутиться, притянул её к себе и поцеловал. Утренний поцелуй вышел медленным, ленивым и тёплым, как солнечный свет. От него пахло чем-то родным, и Агнесса невольно ответила, запуская пальцы в его спутанные кудри. — Доброе утро, agnello mio, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Знаешь, что? — Что? — Я только что понял, что ты ни разу меня не ударила за последние двенадцать часов. Это рекорд. — Ещё не вечер. — О, я надеюсь на продолжение, — он приподнялся на локте. Агнесса рассмеялась, и он, не выдержав, вдруг прижал её к кровати и начал щекотать. Его пальцы забегали по её рёбрам, по животу, по бокам, и она зашлась в хохоте, пытаясь вырваться, отбиться, но он был сильнее, быстрее, и его смех мешался с её. — Сдавайся! — потребовал он. — Ни за что! — выкрикнула она сквозь смех. — Тогда терпи! — Кими, перестань... я не могу... я... — Скажи: «Кими — лучший гонщик в мире». — Никогда! — Тогда щекотка продолжается! Они боролись ещё несколько минут, пока оба не выдохлись и не замерли, тяжело дыша. Агнесса лежала, раскинув руки, и смотрела в потолок, всё ещё смеясь. Он лежал рядом, подперев голову рукой, и глядел на неё с тем же выражением, что и ночью. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал совсем иначе — тихо, серьёзно, без тени шутки. — Я, кажется, ещё никогда никому этого не говорил. Но ты... ты другое дело. Агнесса повернула голову и встретила его взгляд. В комнате было тихо, только где-то далеко, за окнами, шумело утро. Она потянулась к нему и коснулась его щеки — той самой, куда пришлась её первая пощёчина. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Наверное, с самого начала. Просто боялась признаться. Он закрыл глаза, словно её слова были музыкой, которую он хотел запомнить навсегда. А потом наклонился и снова поцеловал её — медленно, трепетно, как самое драгоценное, что у него когда-либо было. Потому что так оно и было. Поцелуй длился, казалось, целую вечность, и в то же время — одну короткую, ослепительную секунду. Его губы были тёплыми и мягкими. Он не крал поцелуй — он дарил его, вкладывая в это прикосновение всё, что не мог выразить словами. Её пальцы скользнули по его плечам, по шее, зарылись в спутанные после сна кудри, и она почувствовала, как он тихо, едва слышно вздохнул ей в губы — будто с облегчением. Будто вернулся домой. Когда он наконец отстранился, его глаза сияли тем самым светом, который она когда-то видела на балконе, в лунном сиянии, — только теперь этот свет был не отражённым, а его собственным. Он ещё раз коротко, почти целомудренно поцеловал её в уголок губ, а потом увлёк в объятия, прижимая к своей груди так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. Его нос зарылся в её волосы, и она услышала, как он глубоко, прерывисто вдохнул. — Ты пахнешь домом, — пробормотал он, и голос его, приглушённый прядями, звучал низко и интимно. — Я не знаю, как это объяснить. Просто... домом. — Я пахну травой, кажется, — тихо рассмеялась она. — Мы вчера упали в парке. — Значит, мой дом пахнет травой. И немного шампанским. И... — он снова вдохнул, — ...тем красным бельём, которое ты наконец-то надела. — Я надела его только вчера вечером! — возмутилась она, но без настоящей злости. — Откуда ты... — Я знаю. Я чувствую. — Он отстранился ровно настолько, чтобы она увидела его ухмылку. — У меня нюх на такие вещи. — Ты невозможен. — Ты это говорила. Много раз. — Он снова прижал её к себе и, чуть покачивая, как ребёнка, произнёс уже серьёзнее: — Знаешь, что будет через неделю? — Что? — она замерла, чувствуя, как его сердце бьётся где-то совсем рядом. — Гонка в Монако. — Он произнёс это с тем особым, трепетным придыханием, с каким обычно говорил о трассах. — Это не просто гонка. Это Монте-Карло. Узкие улицы, шпильки, тоннели, море совсем рядом. В этот раз... в этот раз всё будет иначе. — Почему? — она чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — Потому что ты будешь на трибуне, — ответил он просто, и в его голосе не было ни наглости, ни хвастовства — только твёрдая, непоколебимая уверенность. — Я хочу, чтобы ты увидела это своими глазами. Как «Мерседес» наконец-то забирает чемпионство на этой трассе. Как я стою на верхней ступеньке подиума. Как шампанское льётся рекой. И как я смотрю на тебя — с самого верха, — и знаю, что ты здесь. Со мной. Агнесса моргнула. В горле вдруг встал ком, и она не сразу нашлась с ответом. Он говорил о гонке так, будто это был не просто спорт, а нечто гораздо большее. — Я... я не знаю, — пробормотала она. — У меня проект. И Александра, наверное, планирует... — Александра будет в восторге, — перебил он. — Она первая тебе билет купит. Или я куплю. — Кими... — Агнесса. — Он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Я не требую. Я не запираю тебя в каюте. Я просто прошу. Приезжай. Увидь меня на трассе. Хотя бы раз. И если тебе не понравится — клянусь, я больше никогда не заговорю о гонках в твоём присутствии. — Ты же знаешь, что это ложь, — она невольно улыбнулась. — Ты будешь говорить о гонках постоянно. — Ну, может быть, иногда, — признал он. — Но я буду стараться. Ради тебя. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я приеду. Но только ради шампанского. — Ради шампанского? — он притворно нахмурился. — А как же я? — Ты — приятное дополнение. — Приятное дополнение? — он фыркнул и, схватив подушку, легонько стукнул её по плечу. — Я — главный приз, женщина. Шампанское — это просто жидкость. А я — Кими Антонелли. Меня не наливают в бокалы. — Жаль, — она поймала подушку и швырнула обратно. — Из тебя бы вышло отличное просекко. Он расхохотался и снова притянул её к себе, и они лежали так — в смятых простынях, в утреннем свете, — и говорили о Монако, о трассе, о том, какого цвета будет её платье на трибуне («Бирюзовое, — заявил он. — В цвет команды. Или чёрное. Или вообще никакого — но это только для меня»), и смеялись, и спорили, и снова целовались. Агнесса, всё ещё улыбаясь после их утренней борьбы подушками, высвободилась из его объятий и села на край кровати. Платье было безнадёжно мятым, волосы спутались. — Я в душ, — объявила она, поднимаясь. — Чувствую себя так, будто ночевала в парке на траве. — Ты и ночевала в парке на траве, — напомнил он, растягиваясь на кровати и закидывая руки за голову. — Я был там. Я всё помню. — Я тоже, — она бросила на него короткий взгляд через плечо и направилась в ванную. — Эй, Агнесса! — окликнул он, когда её рука уже легла на дверную ручку. — Что? — Может, тебе помочь? Спину потереть? Я отлично тру спины. У меня есть опыт. И рекомендации. Она обернулась, и на её лице расцвела та самая улыбка — смесь возмущения и веселья, которую он обожал вызывать. — Рекомендации? От кого же? — От клиентов, — он подмигнул. — Но они все в полном восторге. — Я уверена, — она покачала головой и скрылась за дверью, но прежде чем та закрылась, он услышал её тихий смех. Кими остался один. Он полежал ещё минуту, глядя в потолок и глупо улыбаясь, потом рывком поднялся. Тело приятно ныло после вчерашних приключений, но на душе было легко — легче, чем за все последние месяцы. Он нашёл свою рубашку, висевшую на спинке стула, натянул её, не застёгивая, и выглянул в коридор. У двери, как он и рассчитывал, стоял поднос с завтраком, который он заказал вчера поздно ночью, когда Агнесса мирно спала. Круассаны, свежие фрукты, два стакана апельсинового сока и чашка латте — для неё. И чёрный эспрессо — для него. Он внёс поднос в номер, поставил на столик у окна и поправил салфетки — так, чтобы выглядело красиво. Не то чтобы он был экспертом в сервировке, но для неё хотелось постараться. Потом он сел в кресло, взял свой эспрессо и стал ждать. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Из ванной доносился ровный шум воды, иногда прерываемый плеском. Кими сделал глоток, поставил чашку и уставился на дверь. Он не понимал. Что можно делать в душе так долго? У него самого эта процедура занимала от силы пять минут — намылиться, смыть, выйти. Ну, может, семь, если он особо задумывался. Но пятнадцать? Двадцать? Он покосился на часы. Двадцать три минуты. — Агнесса? — позвал он, не повышая голоса. — Мм? — донеслось сквозь шум воды. — Ты там жива? — Вполне. — Ты что, моешь каждый волос отдельно? — Вообще-то да, — в её голосе слышалась улыбка. — У меня их много. И им нужен уход. — Уход, — повторил он себе под нос и откинулся на спинку кресла. — У неё там спа-салон. А я тут сижу, как дурак, с остывшим эспрессо. Прошло ещё пять минут. Он допил эспрессо, потом встал, подошёл к двери и прислонился к косяку. — Агнесса, я, конечно, понимаю, что ты — произведение искусства, и за тобой нужен особый уход. Но мой эспрессо уже остыл. Круассаны скоро превратятся в тыкву. А я, между прочим, заказал тебе латте. С пенкой. В виде сердечка. Если ты не выйдешь через две минуты, я сам его выпью. — Только попробуй! — донеслось из-за двери. — Вот так всегда, — пробормотал он, возвращаясь в кресло. — Сначала спа-салон, потом угрозы. И это только начало наших отношений. Он улыбнулся, глядя на дверь ванной, и поймал себя на мысли, что готов ждать её хоть час. Хоть два. Хоть всю жизнь. Дверь ванной наконец открылась. Агнесса стояла в дверях, босиком, с влажными волосами, которые потемнели после мытья и теперь тяжёлыми прядями спадали на плечи. На ней была просторная белая футболка, чуть великоватая, и светлые джинсы, облегающие бёдра. От неё исходил лёгкий, едва уловимый аромат — цитрусовый микс: апельсин, грейпфрут, капля лимона. Запах был таким ярким и жизнерадостным, что, казалось, сам воздух в номере стал чище. — Ну как? — спросила она, заметив его взгляд, и чуть смущённо убрала влажную прядь за ухо. Он не ответил сразу. Он просто смотрел. Смотрел так, словно перед ним была не просто женщина, а восьмое чудо света — и он, Кими Антонелли, обнаружил его первым. — Знаешь, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал ниже обычного, — я видел тебя в серебряном платье. В зелёном. В чёрном. В красном белье. В мятой футболке. И каждый раз думал: «Ну всё, красивее быть невозможно». Но ты каждый раз доказываешь, что я ошибаюсь. — Он медленно поднялся из кресла и шагнул к ней. — Сейчас, в этой футболке, с мокрыми волосами и без всего этого... гламура... ты самая красивая. Серьёзно. — Ты просто голодный, — отмахнулась она, но щёки её залились румянцем. — Голодный, — согласился он и, взяв её за руку, потянул к столику у окна. — Поэтому я заказал завтрак. Садись. Она хотела опуститься на соседний стул, но он не дал — обхватил за талию и, усаживаясь обратно в кресло, притянул её к себе на колени. Агнесса тихо охнула, оказавшись у него на коленях, но не стала сопротивляться — только устроилась поудобнее, положив руку на его плечо. — Так и будешь меня кормить? — спросила она с усмешкой. — Именно так, — он взял с подноса круассан, отломил маленький кусочек и поднёс к её губам. — Открой рот. — Кими, я сама могу... — Тсс, — он коснулся круассаном её губ. — Ты только что мыла голову двадцать восемь минут. Ты устала. Тебе нужен отдых. А я — твой персональный официант. Ешь. Она фыркнула, но послушно открыла рот. Круассан был тёплым, слоёным и таял на языке. Он смотрел, как она жуёт, и на его лице расцветала та самая глупая, счастливая улыбка, которую он не мог контролировать. — Теперь латте, — он поднёс чашку к её губам. — Осторожно, горячее. Я дул. — Ты дул на мой латте? — она приподняла бровь, сделав глоток. — Да. И на круассан тоже. Ну, в переносном смысле. Не хочу, чтобы ты обожглась. — Ты странный, — она покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. — Кими Антонелли, звезда Формулы-1, дует на мой латте. Если бы твои фанаты это увидели... — Они бы лопнули от зависти, — закончил он. — И я бы их понимал. Потому что я сам себе завидую. Он взял манго с тарелки, обмакнул в йогурт и поднёс к её губам. Она послушно съела, а потом вдруг сама взяла другой кусочек и поднесла к его рту. — За мной нужно ухаживать, — согласился он и откусил. — Особенно после того, как ты меня измотала. Сначала щекотка, потом подушка, потом ты убежала в душ на полчаса. Я весь в стрессе. Мне нужно восстановление. — Бедный, — она погладила его по щеке, и он на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. Идиллия разбилась о три коротких, требовательных удара в дверь. Агнесса замерла с черникой в руке, не донеся её до рта Кими. — Агнесса! Открывай! Я знаю, что ты там! — голос Александры, приглушённый дверью, звучал взволнованно и требовательно. Агнесса побледнела. Ягода выпала из её пальцев и покатилась по блюдцу. — Это Алекс, — прошептала она, хотя это было очевидно. — Я слышу, — так же шёпотом ответил Кими. — Я обещал всё уладить. Давай я открою. — Нет! — Агнесса вскочила с его колен с такой скоростью, словно за ней гналась вся Сузука. — Нет-нет-нет. Ты не понимаешь. Она будет... она... — она заметалась по номеру, как испуганная птица, и её взгляд упал на встроенный шкаф у стены. — Сюда. Быстро. — Что?! — В шкаф! — она схватила его за руку и потянула вверх. — Пожалуйста, Кими! Я потом объясню! — Ты серьёзно? — он уставился на неё с выражением крайнего изумления. — Я, Кими Антонелли, победитель Гран-при, прячусь в шкафу? — Да! — она уже распахнула дверцу и буквально втолкнула его внутрь. Он споткнулся о собственные туфли, которые сам же туда закинул вчера, и сдавленно охнул. — Сиди тихо. Пожалуйста. Обещаю, это ненадолго. — Агнесса, я... Дверца захлопнулась перед его носом. Агнесса поправила футболку, пригладила влажные волосы, глубоко вздохнула и пошла открывать. Едва она повернула ручку, как дверь распахнулась и в номер вихрем ворвалась Александра. Она была в том же вечернем платье, что и вчера, только теперь изрядно помятом, а её идеальная укладка пала жертвой бессонной ночи: волосы рассыпались по плечам, шпильки торчали под разными углами. — Где ты?! — выпалила она, хватая Агнессу за плечи. — Ты исчезла! Просто взяла и исчезла! Из дамской комнаты! Я искала тебя везде! Я обзвонила все больницы! Все морги! Все полицейские участки Токио! Я думала, тебя похитили! Я думала, с тобой что-то случилось! Я чуть не сошла с ума! Её голос дрожал, а в глазах блестели слёзы — настоящие, не театральные. Она действительно переживала. Агнесса почувствовала, как внутри всё сжимается от стыда и нежности одновременно. — Алекс, я... — Ты даже не представляешь! — продолжала Александра, отпуская её плечи и начиная мерить шагами номер. — Шарль меня успокаивал, говорил, что ты взрослая, что всё в порядке, но я-то знаю тебя! Ты импульсивная, ты могла купить билет на самолёт и улететь в Норвегию, или вообще... вообще не знаю куда! Я чувствовала себя так, будто потеряла сестру! А твой телефон! — она резко обернулась, сверкая глазами. — Твой телефон лежал у Шарля в кармане, и я не могла до тебя дозвониться! — Мой телефон, — тихо повторила Агнесса, чувствуя себя полной идиоткой. — Я забыла. — Забыла! — Александра всплеснула руками. — Ты забыла телефон, забыла меня, забыла всё на свете! — она вдруг остановилась, перевела дыхание и уже тише, почти шёпотом, спросила: — С тобой всё в порядке? Он... он тебя не обидел? В шкафу что-то тихо стукнуло — кажется, вешалка. Агнесса закашлялась, маскируя звук. — Нет, — ответила она, надеясь, что голос звучит ровно. — Он меня не обидел. Наоборот. Александра прищурилась, оглядывая номер. Её взгляд задержался на подносе с завтраком на двоих, на второй чашке эспрессо, на мужских туфлях. — Агнесса, — медленно произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь, — где Кими? — Кими? — Агнесса моргнула. — Я не... я не знаю. А где он? В шкафу снова что-то стукнуло, на этот раз громче. Александра медленно повернула голову на звук. Александра сделала шаг к шкафу, и Агнесса инстинктивно заслонила дверцу собой. Но было поздно — подруга уже всё поняла. Она протянула руку, отстранила Агнессу и рывком распахнула дверцу. На неё смотрел Кими Антонелли — взлохмаченный, в мятой рубашке, застёгнутой на две пуговицы, сидящий на корточках среди вороха одежды. В одной руке он держал собственную туфлю, которую, видимо, пытался бесшумно переложить, а на лице его застыло то особое выражение, какое бывает у человека, пойманного с поличным. — ciao, — произнёс он, сверкнув зубами в самой обаятельной из своих улыбок. Александра открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Она была настолько потрясена, что на мгновение потеряла дар речи — событие, которое Шарль назвал бы чудом. — Ты... — выдавила она. — Ты прятался в шкафу?! — Я медитировал, — он медленно, с достоинством выбрался наружу и выпрямился во весь рост. — Это японская техника. Называется... э-э-э... «шкафу-медитация». Очень древняя. Рекомендую. Александра перевела взгляд с него на Агнессу, потом обратно. Её лицо прошло через целую гамму эмоций: от шока до ярости, от ярости до какого-то обречённого веселья. — Шкафу-медитация?! — она упёрла руки в бока. — Ты украл ключи у Джорджа, сбежал с моего ужина, утащил мою подругу в неизвестном направлении, а теперь сидишь в шкафу и рассказываешь мне про шкафу-медитацию?! Кими выдохнул и провёл ладонью по волосам, отчего они встали дыбом ещё сильнее. Потом перевёл взгляд на Агнессу — она стояла у кровати, кусая губу, и в глазах её читалась мольба: «Сделай что-нибудь». И он сделал. — Александра, — начал он, и его голос вдруг утратил всю свою обычную наглость, став спокойным и серьёзным, — вы правы. Во всём. Я поступил глупо. Я украл ключи, сбежал с ужина и утащил Агнессу. Я не должен был так делать, не предупредив вас. Но позвольте мне объяснить. — Объяснить? — она скрестила руки на груди. — Ну давай. Объясни. Я вся внимание. — Я не хотел, чтобы вы волновались. — Он не отводил взгляда. — Когда я увидел её в коридоре, я понял, что не могу её снова потерять. Я не знал, где она, три дня думал, что всё кончено. А она стояла там, в этом чёрном платье, и смотрела на меня так, будто я — последний человек на земле, которого она хочет видеть. И я... я просто сорвался. — Он помолчал. — Я знаю, что вы её подруга. Самая близкая. И я знаю, что вы имеете полное право меня ненавидеть. Но я люблю её. По-настоящему. И я обещаю, что больше никогда не заставлю вас волноваться. Отныне — никаких шкафов. Никаких побегов. Александра долго смотрела на него. Её лицо, ещё минуту назад пылавшее гневом, постепенно смягчалось. Она перевела взгляд на Агнессу, которая стояла, прижимая руки к груди, и молча кивала, подтверждая каждое его слово. — Любишь, значит, — произнесла она наконец, и в голосе её уже не было ярости — только усталость и, кажется, капля уважения. — Ладно. Посмотрим. Но если ты ещё раз заставишь её плакать — я лично спущу тебя с трассы в Монако. И это не угроза, Антонелли. — Принято, — Кими улыбнулся уголком губ. — В Монако я вообще-то планирую выиграть, так что падать мне некогда. — Посмотрим, — повторила она и, повернувшись к Агнессе, добавила уже мягче: — А ты... позвони мне, когда будешь готова. Расскажешь всё. В подробностях. Но не сейчас. Сейчас я хочу спать. Она развернулась, положила телефон на тумбочку и, не оглядываясь, вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь. Агнесса и Кими остались стоять посреди комнаты — она у кровати, он у шкафа, — и тишина, повисшая между ними, была наполнена облегчением. — Ну вот, — произнёс он наконец. — Кажется, пронесло. — Ты сказал «шкафу-медитация», — она закрыла лицо ладонями. — Я не могу поверить. — Это сработало. — Он шагнул к ней и притянул к себе. — И вообще, я обещал всё уладить. Я уладил. По-моему, весьма успешно. — Ты невыносим. — Ты это говорила. — Он поцеловал её в макушку и, всё ещё улыбаясь, добавил: — Но ты всё ещё здесь. Значит, тебе нравится. Кими вышел из номера, когда солнце уже полностью залило коридор. Он обернулся на пороге, и Агнесса стояла, прислонившись к дверному косяку, всё в той же белой футболке, с влажными волосами и лёгкой улыбкой на губах. Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони и поцеловал — долго, медленно, словно пытался запомнить этот миг, чтобы увезти его с собой. — Мне пора, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Тото, наверное, уже вызвал полицию. Или Интерпол. — Или Джорджа, — добавила она с усмешкой, но глаза её были серьёзными. — Ты обещал всё уладить. — Я помню. — Он поцеловал её в лоб. — Я улажу. А ты пока отдохни. И, пожалуйста, не покупай больше билеты в одну сторону. — Постараюсь, — она улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, чмокнула его в щёку. — Иди. И позвони, как доберёшься. Он вышел, и дверь мягко закрылась за его спиной. Такси ждало у подъезда — он вызвал его ещё из номера. Утренний Токио уже проснулся окончательно: улицы заполнились людьми, неоновые вывески погасли, уступив место дневному свету, и только редкие отблески солнца на стёклах небоскрёбов напоминали о вчерашней ночи. Кими сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, и глупо улыбался. Он не чувствовал усталости — только лёгкость. И странное, непривычное спокойствие. Машина остановилась у его отеля. Он расплатился, вышел и направился к дверям, насвистывая какой-то мотив. В лобби было тихо, портье приветливо кивнул, и Кими, перепрыгивая через ступеньку, поднялся на свой этаж. Коридор встретил его тишиной. Он уже достал ключ-карту и направился к своему номеру, когда дверь соседнего — того самого, где жил Джордж, — резко распахнулась. Сильная рука ухватила его за шиворот и втащила внутрь. Кими даже не успел вскрикнуть. В номере было темно — шторы задёрнуты, только настольная лампа горела в углу. У стены, скрестив руки на груди, возвышался Тото Вольфф. Его лицо, обычно сохранявшее ледяное спокойствие, сейчас пылало гневом — таким, каким Кими не видел его никогда. Ноздри раздувались, челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Рядом стоял Джордж — взлохмаченный, в мятой футболке, с красными от недосыпа глазами. Именно он втащил Кими в номер, но теперь отпустил и отступил на шаг, скрестив руки на груди. — Ну, — произнёс Тото, и это короткое слово упало в тишину, как приговор. — Рассказывай. Кими потирал плечо, куда только что вцепились пальцы Джорджа, и лихорадочно подбирал слова. — Я понимаю, как это выглядит, — начал он, стараясь говорить ровно. — Но я могу всё объяснить... — Объяснить?! — Тото шагнул вперёд, и Джордж, до этого стоявший неподвижно, инстинктивно выставил руку, преграждая боссу путь. — Ты сорвал ужин со спонсорами! Ты украл ключи у напарника! Ты исчез на всю ночь, никого не предупредив! У тебя через скоро гонка, а ты ночуешь неизвестно где, без телефона, без связи, и являешься под утро с этой дурацкой улыбкой! Тото рванулся вперёд, и Джорджу пришлось буквально повиснуть у него на плече, оттаскивая назад. Кими никогда не видел своего напарника в такой роли — уставшего, но собранного, пытающегося удержать разъярённого босса. Рассел сам был зол — Кими видел это по его сжатым губам, по тому, как он избегал смотреть ему в глаза, — но сейчас его гнев уступил место более важному: необходимости предотвратить катастрофу. — Тото, — произнёс Джордж, упираясь ладонями в грудь босса, — дай ему сказать. Пожалуйста. Убить мы его всегда успеем. Вольфф замер. Его дыхание было тяжёлым, неровным, но он остановился. Джордж медленно убрал руки и отступил, всё ещё готовый вмешаться. Кими глубоко вздохнул, глядя на них обоих — на Тото, чей гнев пугал его куда больше, чем любая авария на трассе, и на Джорджа, который, несмотря ни на что, всё ещё стоял на его стороне. — Я знаю, что подвёл вас, — произнёс он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я знаю, что поступил глупо. Но я не жалею. Потому что прошлой ночью я нашёл её. Вернее, она нашла меня. И если бы мне пришлось выбирать между этим ужином и ею — я бы выбрал её. Снова и снова. Без колебаний. Тото двинулся вперёд — медленно, тяжело, как надвигающаяся гроза. Его массивная фигура, обычно источавшая уверенность, сейчас излучала опасность. Каждый его шаг отдавался в тишине номера глухим эхом, и Кими невольно отступил на полшага, чувствуя, как спина упирается в стену. Воздух в комнате сгустился до состояния натянутой струны. Джордж, всё ещё стоявший между ними, напрягся. Его рука взметнулась вверх, ладонь упёрлась в грудь Вольффа — не толкая, но удерживая. — Тото, не надо, — произнёс он, и голос его, обычно такой ровный и ироничный, сейчас звенел от напряжения. — Он идиот, согласен. Но ты не можешь его убить. У нас гонка. Нам нужен второй пилот. Вольфф даже не взглянул на него. Его глаза, холодные как сталь, были прикованы к Кими. Ещё шаг — и Джорджа оттеснили в сторону. Кими замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он видел перед собой не просто разгневанного руководителя — он видел человека, который поставил на него всё и теперь чувствовал себя преданным. Но Тото не ударил. Он остановился в полуметре от Кими и долго, мучительно долго смотрел на него. В этом взгляде читалось всё: гнев, разочарование, усталость и что-то ещё — что-то похожее на отцовскую боль. — Ты даже не представляешь, что поставил на карту, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота Кими стало страшнее, чем от любого крика. — Трасса в Монако — не игрушка. Спонсоры — не благотворители. А я — не твой отец, Антонелли. Я не обязан терпеть твои выходки. Он замолчал. Потом резко, словно приняв какое-то внутреннее решение, развернулся и направился к двери. Его шаги звучали тяжело и глухо. Дверь закрылась с тихим щелчком. Кими выдохнул. Он даже не заметил, что всё это время не дышал. Плечи его опустились, спина отлепилась от стены, и он позволил себе секунду слабости. Которая тут же была прервана. Звонкий, хлёсткий подзатыльник обрушился на его макушку с такой силой, что в глазах заплясали искры. Кими вскрикнул и схватился за голову: — За что?! — За всё! — рявкнул Джордж, нависая над ним. Его глаза, красные от недосыпа, метали молнии, а палец уткнулся Кими в грудь с обвинительной точностью. — Ты украл мои ключи! Ты оставил меня без машины! Ты заставил меня объяснять Кармен, почему я ношусь по парковке как бешеный! Ты заставил Тото орать так, что у меня до сих пор звенит в ушах! И ты... — он перевёл дыхание, и его голос вдруг дрогнул, — ...ты заставил меня волноваться, придурок. Я не знал, где ты. Я не знал, жив ли ты. Я думал, ты мог разбиться, или тебя похитили, или ты натворил что-то совсем непоправимое. Три часа. Три часа я мерил шагами этот чёртов номер! Кими потирал затылок, глядя на напарника снизу вверх, и в его глазах медленно проступало осознание. Джордж не просто злился. Джордж переживал. По-настоящему. Как брат. — Джордж, я... — Молчи. — Рассел поднял руку, обрывая его. — Просто... молчи. И никогда больше так не делай. А потом он шагнул вперёд и обнял его. Хлопнув по спине так, что Кими едва не подавился воздухом. Кими замер на секунду, ошеломлённый, а потом медленно, неуверенно поднял руки и ответил на объятие. — Я переживал, — глухо произнёс Джордж, не выпуская его. — Не смей так больше. — Не буду, — пообещал Кими, и на этот раз он знал, что говорит правду. Джордж стоял неподвижно, всё ещё прижимая ладонь к спине напарника. Его лицо, скрытое от Кими, выражало сложную смесь эмоций: раздражение, всё ещё тлеющее где-то под рёбрами, но гораздо сильнее — тёплая, почти братская забота, которую он редко позволял себе показывать. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он легонько похлопал Кими по лопаткам и отстранился, заглядывая ему в лицо. — Ладно, хватит нежностей, — произнёс он, и в его голосе прорезалась та самая, привычная ирония. — А то Кармен начнёт ревновать. Она, знаешь ли, думает, что только ей позволено обнимать меня так долго.Иди спать, — приказал Джордж, кивая в сторону двери. — У тебя вид, как у зомби, который неделю не ел мозгов. И, ради бога, прими душ. От тебя пахнет травой, шампанским и... — он принюхался, — ...женскими духами. Цитрусовыми, кажется. Неплохой выбор, но на трассе это не оценит ни один инженер. — У меня нет телефона, — вспомнил Кими, потирая затёкшую шею. — Он всё ещё у тебя. — Ах да. — Джордж запустил руку в карман и выудил знакомый смартфон. — Держи. И на него пришло семь уведомлений. От Тото. От Лорана. От спонсоров. И одно от... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — от твоей мамы. — От мамы? — Кими мгновенно оживился. — Да. Она спрашивает, почему её сын не звонит, и не забыл ли он поесть. Я ответил, что нет, не забыл — я лично проследил. — Джордж позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — А теперь всё. Марш в постель. Завтра у нас разбор телеметрии, и я не собираюсь прикрывать тебя, если ты клюёшь носом. Кими взял телефон и, уже шагнув к двери, остановился. Обернулся. Посмотрел на Джорджа — растрёпанного, уставшего, в мятой футболке, — и произнёс тихо, но искренне: — Спасибо. За всё. — Не за что, — отозвался Джордж и, уже закрывая за ним дверь, добавил: — И, Антонелли! Попробуй только опоздать завтра — и я больше никогда не встану между тобой и Тото. Понял? — Понял, — донеслось из-за двери. Джордж прислонился к дверному косяку и, глядя в потолок, тихо усмехнулся. Потом достал телефон и написал короткое сообщение Кармен: «Всё в порядке. Он вернулся. Влюбленный и счастливый.». Ответ пришёл через минуту: «Я знала. У него хороший вкус.». Джордж покачал головой, убрал телефон в карман и, наконец, позволил себе выдохнуть. Утро только начиналось, а он уже чувствовал, что день будет долгим. Очень долгим. *** В спортзале, залитом холодным неоновым светом, гремела музыка — что-то тяжёлое, с рваным ритмом, под стать настроению единственного человека, который в этот ранний час молотил грушу. Оскар Пиастри был уже весь мокрый от пота, его светлая майка прилипла к спине, а костяшки пальцев, обмотанные бинтами, ритмично врезались в кожаную поверхность. Удар. Ещё удар. Ещё. Он не просто тренировался. Он вымещал злость. Каждый удар нёс в себе лицо, которое он ненавидел больше всего на свете. Кудрявое. Наглое. С вечной самодовольной ухмылкой. Кими Антонелли. Тот, кто обошёл его на последнем Гран-при, кто вырвал победу в Сильверстоуне, кто всегда, всегда оказывался на полкорпуса впереди, когда это было важнее всего. И теперь этот выскочка посмел отнять у него ещё и женщину. — Ты грушу убьёшь, — раздался голос сзади. Оскар резко обернулся, тяжело дыша. В дверях стоял Ландо Норрис — его напарник, его друг, его, пожалуй, единственный союзник во всём паддоке. Ландо был в лёгкой толстовке и спортивных штанах, волосы его, обычно торчащие во все стороны, сегодня были приглажены, а на лице застыло то особое выражение, какое бывает у человека, который пришёл не просто поздороваться. — Я серьёзно, — Ландо шагнул в зал и прикрыл за собой дверь. — Ты тут с шести утра. Тренер сказал, ты даже не завтракал. — Не голоден, — бросил Оскар и снова развернулся к груше. Удар. Ещё удар. Цепочка пота сорвалась с его подбородка и упала на резиновый пол. — Это я вижу. — Ландо подошёл ближе, скрестил руки на груди и прислонился к стойке с гантелями. — Ты злишься. Сильно. Я знаю это лицо. Оно у тебя было после финиша. — Не напоминай. — Окей, не буду, — Ландо помолчал, наблюдая, как Оскар снова и снова бьёт по груше. — Тогда расскажи, что случилось. Это из-за той девушки? Той, о которой ты говорил? Агнесса, да? Имя, произнесённое вслух, заставило Оскара замереть. Его кулак, уже занесённый для удара, остановился в воздухе. Потом он медленно опустил руки и, не оборачиваясь, глухо произнёс: — Он забрал её. Антонелли. Снова. Как всегда. Как на трассе. Как везде. Ландо присвистнул. — Я думал, ты говорил, что она не с ним. Что ты прилетел в Токио, чтобы... — Чтобы быть рядом, — перебил Оскар, и в его голосе зазвенела такая горечь, что Ландо невольно выпрямился. — Я прилетел, потому что думал, что у меня есть шанс. Я дарил ей цветы, я слушал её, я был тем, в ком она нуждалась. А он... он просто появился. Влез. Снова. Как всегда. — Оскар, — Ландо отлепился от стойки и шагнул ближе, — ты же понимаешь, что это звучит... — Нет, ты не понимаешь! — Оскар резко развернулся, и Ландо увидел его глаза. Они были красными, воспалёнными, и в них горел такой огонь, какого Норрис не видел никогда — даже на самых худых стартах. — Я ненавижу его. Ненавижу. Каждую его победу. Каждую его улыбку. Каждый раз, когда он поднимается на подиум, я стою где-то внизу и смотрю. И эта девушка... она была моим шансом. Моим! Понимаешь? Ландо молчал, и Оскар, расценив это как разрешение продолжать, шагнул к нему. Его голос упал до шёпота — хриплого, яростного, пропитанного ядом: — Агнесса для меня — не просто женщина. Она — орудие. Ключ. Способ ударить его туда, где больнее всего. Потому что трасса — это одно. А сердце — совсем другое. И если я не могу обойти его на асфальте... я обойду его там. В постели. В её голове. В её теле. — Что ты несёшь? — Ландо нахмурился. — Это же... это же просто мерзко, Оскар. — Мерзко? — Пиастри горько усмехнулся. — Мерзко — это проигрывать год за годом, глядя на его самодовольное лицо. Мерзко — это знать, что ты быстрее, умнее, лучше, но какая-то дурацкая случайность каждый раз ставит его впереди. А я просто... уравняю счёт. Я трахну эту суку перед самой гонкой. Прямо перед стартом. Чтобы он знал. Чтобы он думал об этом, сидя в кокпите. Чтобы его драгоценная концентрация разбилась вдребезги. Он замолчал. В зале повисла тишина, нарушаемая только далёким гулом кондиционера. Ландо смотрел на него — и в его глазах, обычно полных веселья, сейчас читался ужас. Не осуждение. Ужас. — Ты сам-то слышишь, что говоришь? — произнёс он наконец. — Это не ты, Оскар. Это не тот парень, которого я знаю. Тот парень никогда бы... — Тот парень проигрывал, — отрезал Оскар. — А этот — нет. И не будет. Ни на трассе. Ни в жизни. Нигде. Он развернулся и снова встал перед грушей. Удар. Удар. Удар. И каждый следующий удар был точнее, злее, отчаяннее предыдущего, а Ландо стоял позади, не зная, что сказать, и чувствовал, как где-то впереди, за пределами этого зала, за пределами этого разговора, сгущается беда.