il mio agnello innocente

Атмосфера афтепати дышала дорогим, чуть циничным весельем. Где-то у бара, подсвеченного холодным неоном, взрывались хохотом мужчины в идеально скроенных пиджаках, а их спутницы с бриллиантовой пылью на скулах щурились сквозь бокалы, точно оценивая, кто сколько стоит. Свет софитов, рассеянный дымкой кальянов, скользил по гладким поверхностям, выхватывая то чей-то профиль, то вспышку запонки, то хищный изгиб улыбки. В этом душном, во всех смыслах, пространстве Агнесса чувствовала себя случайной нотой — не фальшивой, но чужой этой симфонии. Она сидела на дальнем диванчике, у самого панорамного окна, и тонкая полоска ночного ветра, проникавшая сквозь приоткрытую створку, была её единственным спасением. Её короткое платье, скромное на фоне местной роскоши, в перекрестье софитов переливалось серебряным — ткань оживала, струилась, точно жидкий металл, и лишь это делало её чуть заметной в этом зале. Она рассеянно водила пальцем по краю пустого бокала. — Ну и зачем ты забилась сюда, как мышка? — Александра возникла перед ней бесшумно, источая аромат сандала. Та самая подруга, что полчаса назад уговорила её «просто развеяться, там будет весело». В её руках, унизанных тонкими кольцами, покачивались два флюте с шампанским — золотистая жидкость играла пузырьками, обещая лёгкость. — Я развеиваюсь, — Агнесса слабо улыбнулась, кивая на окно. — Свежим воздухом. Тут слишком… густо. — Глупости. — Александра опустилась рядом, бедром ощутимо потеснив подругу, и решительно вложила прохладный бокал ей в ладонь. — Это лучше любого воздуха. Давай-ка, один глоток, чтобы плечи расправились. Ты слишком напряжена. Посмотри вокруг — все смеются, все свои. Ну, или почти все. Агнесса послушно поднесла бокал к губам. Шампанское оказалось ледяным, колким, с горьковатым послевкусием, но странно приятным. Оно провалилось внутрь теплым комком, заставив её чуть выдохнуть. — Вот так, — кивнула Александра, глаза её победно блеснули. — Ещё пару таких, и ты начнёшь получать удовольствие, обещаю. Тут, между прочим, половина пелотона — те самые мальчики, что сегодня крутили рули. И победитель, кстати, бродит где-то. — Я в этом ничего не понимаю, — пробормотала Агнесса, но бокал уже опустел наполовину. — И не надо, — засмеялась Александра. — Они и не требуют понимания. Им нужно восхищение. О, официант! Она щёлкнула пальцами, и тут же, словно из воздуха, вырос молодой человек в безупречном белом кителе с подносом. Бокалы на нём стояли тесными рядами, полные до краёв. Александра ловко сменила опустевший бокал Агнессы на новый и вложила свой в подставку. — Пей, Агнесса. Расслабься. Я отойду на секунду — вижу того спонсора с ужасными усами, должна поприветствовать, — она подмигнула и исчезла так же стремительно, как появилась, оставив после себя лишь облачко аромата и холодный бокал в пальцах подруги. Агнесса проводила её взглядом, потом посмотрела на пузырьки. Один глоток, второй… она и не заметила, как бокал снова опустел. В голове приятно зашумело, пространство словно раздвинулось, голоса стали мягче, а свет — добрее. Официант, словно приклеенный, тут же материализовался снова, безмолвно предлагая «ещё». Агнесса, сама себе удивляясь, взяла. И ещё один. С каждым глотком комната наполнялась новыми красками, а собственная неуверенность отступала куда-то к тому самому окну, выдуваемая сквозняком. Вот теперь всё и вправду начинало казаться чуть более… весёлым. Или просто пьяным. Она хихикнула, поймав своё отражение в тёмном стекле — глаза блестели, щёки порозовели. «Ну вот, — подумала она рассеянно, вертя в пальцах очередной бокал. — Ещё один, и я, кажется, начну понимать этих людей». Но одного бокала оказалось больше, чем нужно. Шампанское, такое лёгкое и невесомое на вкус, теперь тяжёлым теплом растеклось по телу, а комната перед глазами поплыла мягкими, ленивыми волнами. Смех и голоса стали вдруг невыносимо громкими, даже сквозь закрытые веки она чувствовала, как пульсирует свет софитов. Нужно было глотнуть воздуха. Она пробралась сквозь толпу, уворачиваясь от локтей и дыма, толкнула стеклянную дверь и выскользнула на балкон. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, солёный.С балкона открывался вид на море: чёрная, бархатная гладь, подёрнутая серебристой лунной рябью, а вдоль набережной шумели пальмы, отбрасывая на песок резные тени. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наконец наполняются чем-то настоящим, а не дорогой парфюмерной пылью. Наклонилась вперёд, опираясь предплечьями на холодные каменные перила, опустила голову, позволяя ветру трепать волосы. — Mamma mia, луна померкла на фоне этой красоты… Голос раздался совсем близко — низкий, бархатистый, с мягкой, тягучей итальянской интонацией, от которой слова словно бы обволакивали воздух. Агнесса вздрогнула от неожиданности и резко выпрямилась. Рядом с ней, опираясь плечом о дверной косяк, стоял молодой человек. Лунный свет мягко скользил по его тёмным, слегка вьющимся волосам, и в их беспорядочных кудрях вспыхивали крошечные серебряные искры. Он был в простой, но безупречно сидящей белой рубашке, верхняя пуговица которой осталась расстёгнутой, обнажая линию загорелой шеи. Рукава были небрежно закатаны до локтя — в этом жесте сквозила спокойная, уверенная расслабленность человека, которому не нужно ничего никому доказывать. Он не смотрел на море. Он смотрел на неё — прямо, без смущения, но и без наглости. Скорее с тем искренним, почти мальчишеским восхищением, которое бывает у коллекционера, внезапно наткнувшегося на редкую картину в самом пыльном углу лавки. Он шагнул ближе и встал рядом, чуть развернув корпус к ней. Ветер тут же подхватил прядь его волос, бросив её на лоб, и он небрежным движением убрал её назад. — Простите мой порыв, — он улыбнулся уголком губ, и в этой улыбке мелькнуло что-то одновременно озорное и застенчивое. — Но как зовут столь юную особу? Агнесса, всё ещё приходя в себя от его внезапного появления, медленно повернула голову. Она позволила себе ровно секунду — чтобы скользнуть взглядом по его лицу: острые скулы, тёмные глаза, в которых сейчас плясали отблески луны, лёгкая небритость, выдававшая долгий день. Этого парня она нигде до этого момента не видела — ни на сегодняшней вечеринке, ни в жизни. Он не походил на скучающих мажоров в зале, и в его осанке не было той показной важности, которой грешили остальные гости. Лишь спокойная грация и что-то неуловимо знакомое, будто бы она видела его где-то раньше. Она выпрямилась в полный рост, развернулась и оперлась бёдрами на холодный край каменных перил, скрестив лодыжки. Ночной воздух немного отрезвил, и теперь шампанское приятно гудело где-то на задворках сознания, делая мир мягче. — Агнесса, — ответила она, и её голос прозвучал чуть более хрипло, чем ей хотелось бы. — А ты всегда подкрадываешься к незнакомым девушкам на балконах, или это у вас тут местный спорт? Парень тихо рассмеялся — низким, грудным смехом, от которого воздух вокруг словно бы завибрировал. Из-за существенной разницы в росте ему пришлось наклониться ниже, почти заслоняя собой лунный свет. — Спорт? — переспросил он, и в его голосе заиграли тёплые, дразнящие нотки. — Если это спорт, то ты стала бы главным трофеем. Тем, ради которого ломают все правила. Он медленно, почти невесомо заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Кончики пальцев едва коснулись виска, но Агнессу пронзило электрическим импульсом — неожиданно острым, отрезвляющим и пьянящим одновременно. Она невольно подалась назад, её спина выгнулась над перилами, лопатки коснулись холодного камня, и на мгновение мир качнулся — море, пальмы, звёзды, всё поплыло. Но упасть ей не дали. Горячая ладонь легла на талию — уверенно, крепко, притягивая обратно, к нему. Он оказался совсем рядом, их разделяло не больше дыхания, и это дыхание — тёплое, пахнущее мятой опалило её кожу, заставив сердце пропустить удар. — В твоих глазах плещется море, — прошептал он, чуть склоняя голову набок и не отрывая от неё тёмного, завораживающего взгляда. — А я тону в нём с первой секунды. Его пальцы на талии чуть сжались, посылая по телу волну мурашек. — Ты даже не представляешь, каково это — увидеть что-то настолько прекрасное и на мгновение забыть, как дышать. Агнесса хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. А он, не давая ей опомниться, склонился ещё ниже — и провёл языком по изгибу её шеи, медленно, оставляя влажную дорожку. Девушка тихо ахнула, пальцы инстинктивно вцепились в его плечи, а он, не отрывая губ, прочертил поцелуями путь вверх — от ямочки над ключицей до самого уха. Горячее дыхание смешалось с ночной прохладой, и в этом контрасте было что-то почти запретное. А потом его губы оказались у самого её уха, и бархатный, низкий шёпот проник прямо в сознание, минуя все преграды: — Я хотел бы спрятать этот ценный трофей даже от взгляда луны… чтобы никто, кроме меня, не смел на тебя смотреть. Её мир перевернулся — в прямом смысле слова. Сильные ладони скользнули вниз по талии, обхватили бёдра, и прежде чем Агнесса успела осознать происходящее, он легко, почти играючи приподнял её над полом. Инстинкт сработал быстрее разума — ноги сами обвили его торс, скрещиваясь лодыжками за спиной, пальцы вцепились в ткань рубашки на его плечах. Движение вышло резким, порывистым, и короткое серебряное платье непозволительно задралось вверх, приоткрывая кружевной край алого нижнего белья — того самого, что Александра этим утром вложила ей в ладонь, смеясь: «Надень, глупая, чисто для настроения, никто ведь не увидит». Увидели. Агнесса тихо ахнула, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённой кожи бёдер, но он лишь перехватил её удобнее, прижимая к себе с той собственнической нежностью, от которой всё внутри сжималось в тугой, горячий узел. Всё пронеслось перед глазами — коридор, блики света, тени, отбрасываемые пальмами на стены, его дыхание у виска, мерный стук сердца сквозь ткань рубашки. Она не успела понять, как оказалась в комнате. Здесь не горел свет, лишь луна за окном лилась широкой серебряной полосой на пол, на смятые простыни, на его профиль. Он сделал два шага — и мягко опустил её на постель. Прохладный шёлк простыней коснулся лопаток, а он уже нависал сверху, упираясь ладонями по обе стороны от её плеч. Тени играли на его лице, делая черты острее, хищнее, а в тёмных глазах плясали искры того самого лунного света, от которого он обещал её спрятать. — Кто же знал, — прошептал он, и голос звучал низко, хрипловато, наполненный искренним, почти благоговейным изумлением, — что моим главным трофеем сегодня окажется не кубок, а нечто куда более ценное… Он склонился ниже, и его губы коснулись её ключицы — легко, едва ощутимо, но по телу тут же разлилась горячая волна. Дорожка поцелуев поползла вниз, к ложбинке между грудей, потом замерла — и вдруг сместилась, скользнув на бедро. Горячие ладони огладили колени, раздвигая их чуть шире, а губы уже прокладывали путь по внутренней стороне бедра, медленно, мучительно медленно спускаясь ниже. Он целовал её ноги так, словно перебирал драгоценные чётки — сосредоточенно, трепетно, уделяя внимание каждому сантиметру кожи. А потом зубами поддел тонкий ремешок туфельки — крошечную серебряную застёжку, — и потянул. Та поддалась не сразу, но когда скользнула с пятки, он поймал её и с излишней, подчёркнутой аккуратностью отставил в сторону, на пол. Затем вторая — та же церемонная неторопливость, то же ощущение ритуала. Словно он распаковывал самый желанный подарок в своей жизни и боялся повредить обёртку. Агнесса, приподнявшись на локтях, смотрела на него сверху вниз — на эти кудри, подсвеченные луной, на то, как двигаются его плечи под тонкой белой тканью, — и не могла понять: это всё ещё шампанское, ночной воздух или просто он, один он, заставил её мир кружиться с такой головокружительной скоростью? Он поднялся медленно, как хищник, не желающий спугнуть добычу, — губами прокладывая дорожку вверх: от колена к бедру, от бедра к изгибу талии, задерживаясь на каждом миллиметре кожи так, словно запоминал её вкус. Лунный свет скользил по его плечам, по влажным следам поцелуев, оставленным на её теле, и Агнессе казалось, что она сама стала этим светом — дрожащим, текучим, готовым разлиться в его руках. Когда он наконец добрался до её лица, их взгляды встретились. Его зрачки были расширены, дыхание — тяжёлым и сбитым. Он накрыл её губы своими — без предупреждения, глубоко и властно, и язык проник внутрь, сразу, не спрашивая разрешения,Агнесса ответила на него прежде, чем успела подумать, — ответила всем телом, выгибаясь навстречу. Его пальцы тем временем нашли крошечную, почти невидимую молнию на её платье — она пряталась сбоку, под рукой, незаметная никому, кроме того, кто ищет. Металлический язычок скользнул вниз с тихим, интимным шорохом. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть серебряную ткань вниз. Платье сползло с плеч медленно, обнажая ключицы, грудь в ажурном красном кружеве, рёбра, талию — пока не упало к бёдрам мягкой, невесомой лужицей. Он потянул его дальше, освобождая её полностью, и Агнесса осталась лишь в том самом кружевном белье, которое теперь горело алым на контрасте с бледной, залитой луной кожей. Ладони его скользнули вверх, по рёбрам, и накрыли грудь. Пальцы сжались, и она не смогла сдержать выдоха — резкого, оборванного, вырвавшегося прямо в его приоткрытые губы. В этот же момент его колено мягко раздвинуло её ноги шире, и бёдра сами раскрылись навстречу. Пальцы Агнессы зарылись в его волосы — густые, мягкие, прохладные после ночного воздуха, — и сжались в кулаки. Он глухо, довольно выдохнул в ответ. А потом его ладони сместились, и кончики пальцев — едва ощутимо, мучительно нежно — начали обводить каждый узор на кружеве её бюстгальтера. Цветок за цветком, завиток за завитком, он очерчивал линии так сосредоточенно, будто изучал карту звёздного неба, нанесённую на её кожу. Кружево чуть царапалось под его прикосновениями, и от этого контраста с теплом пальцев мурашки разбегались по всему телу, собираясь где-то внизу живота тугим, ноющим напряжением. — Потрясающе, — выдохнул он, и в этом слове не было ни грана лести — только искреннее, почти религиозное восхищение. — Ты создана, чтобы тебя целовали. Всю. Без остатка. Его пальцы скользнули к застёжке бюстгальтера , усыпанной крошечными крючками. Он нащупал первый, потянул, но металл не поддался. Второй — та же история. Тихий, раздражённый выдох опалил её кожу, и Агнесса невольно усмехнулась бы, если бы не дрожала от нетерпения. — Чёртовы… — пробормотал он, и в этот момент что-то тихо хрустнуло под его пальцами. Один крючок сломался, отлетев куда-то в темноту, но ему было уже всё равно. Рванув ткань, он освободил её от кружевного плена и, не глядя, отбросил бюстгальтер в сторону — тот бесшумно исчез где-то на полу. Он замер на мгновение — просто смотрел. А потом склонился, и его губы обрушились на обнажённую грудь. Первое прикосновение — трепетное, почти благоговейное. Язык очертил ореолу, медленно, дразняще, прежде чем губы сомкнулись на вершине. Он целовал её грудь так, словно пробовал запретный плод, — то нежно посасывая, то вдруг прикусывая до лёгкой, сладкой боли. Зубы оставляли на бледной коже багровые отметины, и каждая из них расцветала, как лепесток, — на ключице, на изгибе, на нежной впадинке между рёбер. Агнесса металась под ним по простыне, голова запрокинулась назад, волосы разметались по подушке серебряным веером, и из горла вырвался сдавленный, почти мучительный стон: — Боже... Спина выгнулась дугой, ладони скользнули по его плечам, ногти оставили на загорелой коже четыре красные дорожки — она даже не заметила. Он лишь тихо рассмеялся в ответ на эту молчаливую мольбу и прикусил её снова, теперь чуть ниже — там, где колотилось сердце, прямо над ребром. А потом поднял голову, ловя её затуманенный, плывущий взгляд. Свет упал на его лицо, высветил припухшие от поцелуев губы, блеснул в зрачках. — Можешь называть меня просто Кими, — прошептал он. Её пальцы, всё ещё подрагивающие от пережитого напряжения, скользнули к его рубашке. Пуговицы поддавались одна за другой — мягко, послушно, словно только и ждали этого момента. Ткань распахнулась, обнажая загорелую грудь, рельеф мышц,—и Агнесса, не раздумывая, стянула рубашку с его плеч. Белая ткань мелькнула в лунном свете и бесшумно улетела вглубь комнаты, растворившись в полумраке. Его пальцы тем временем пустились в опасное путешествие — вниз по животу, задерживаясь на каждом изгибе, пока не нашли то самое место. Самое чувствительное. Сквозь влажный шёлк кружевных трусиков он провёл подушечками — едва касаясь, изучая рельеф, и Агнесса захлебнулась воздухом. Он повторил движение, уже смелее, и её бёдра сами качнулись навстречу. — Кими… — выдохнула она. Он поддел край белья, медленно оттянул ткань в сторону, и один палец проник внутрь — осторожно, глубже, чем она ожидала. Агнесса вскрикнула, закусив губу. За первым последовал второй, и теперь они двигались внутри неё в унисон с ударами сердца — медленно, ритмично, заполняя её до краёв. Он очерчивал каждую складочку изнутри, с той же дотошной нежностью, с какой прежде изучал кружево, и мир перед её глазами поплыл окончательно. Трусики полетели на пол — последний клочок ткани, отделявший её от полной, абсолютной наготы. Он наклонился к ней и снова накрыл губы поцелуем,в такт движениям пальцев внутри неё. Он пил каждый её стон, каждый всхлип, каждое рваное дыхание, проглатывая их жадно и бережно одновременно. Его возбуждение, стеснённое тканью брюк, мучительно давило ей в бедро.Агнесса чувствовала это давление даже сквозь пелену нарастающего экстаза, и понимание того, как сильно он сдерживается, добило её окончательно. По телу пробежала судорога — резкая, неконтролируемая. Ноги задрожали, пальцы на ногах скрутило, из горла вырвался высокий, ломкий всхлип. Она была на грани — там, где удовольствие уже граничит с мукой, а время перестаёт существовать. — Тише, кроха… — его голос прозвучал низко, хрипловато, почти заботливо. — Не так быстро. Мы ведь только начали. Он медленно, дразняще вывел пальцы — она почувствовала, как они скользят по внутренним стенкам, оставляя после себя щемящую, ноющую пустоту. А потом провёл ими выше, по животу, оставляя на коже влажную, прохладную дорожку — ту самую, что пахла ею. Он остановился где-то под грудью, вырисовывая ленивый узор, и посмотрел на неё сверху вниз. Он опустился вниз — медленно, не сводя с неё потемневших глаз. Лунный свет скользнул по его плечам, по изгибу спины, когда он устраивался между её разведённых бёдер. Агнесса затаила дыхание, чувствуя его горячее дыхание на самой чувствительной, открытой сейчас части себя — и от одного этого ощущения по телу прокатилась предательская дрожь. Первое прикосновение языка было почти невесомым. Он провёл им по складочкам — медленно, изучающе, пробуя её на вкус. Агнесса всхлипнула, пальцы её вцепились в простыни. Он был нежен и дотошен, как дегустатор, которому наконец подали редчайшее блюдо. Язык скользил вдоль, поперёк, очерчивал каждую припухшую складку, возвращался снова и снова, пока её бёдра не начали подрагивать. — Ты такая мокрая… — прошептал он, и голос его вибрировал прямо у её лона, заставляя её выгибаться сильнее. — И такая сладкая. Я мог бы провести здесь всю ночь. Его язык проник внутрь — сначала робко, пробуя, а затем глубже, настойчивее. Он двигался в ней, имитируя то, что скоро сделает его возбуждённая, ноющая от напряжения плоть. Агнесса закричала — тихо, сдавленно, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не разбудить весь особняк. Её спина взметнулась над простынями дугой, голова заметалась по подушке. А он не останавливался — его язык то погружался глубоко, то возвращался к самому чувствительному бугорку, обводя его кончиком с дразнящей, изматывающей медлительностью. Он смотрел на неё снизу — на то, как она извивается, как мечется, как её рот приоткрывается в беззвучных стонах. — Кими, я… я не могу… — всхлипнула она, когда его язык коснулся какой-то особенно чувствительной точки внутри неё. — Можешь, кроха. Ты можешь всё, что я захочу. Он снова припал к ней губами, втягивая в рот набухший бугорок, посасывая его, пока её ноги не сжались вокруг его головы, а из горла не вырвался долгий, сорванный стон — почти рыдание. Он поднялся — неспешно, уверенный в своей добыче. Его пальцы легли на пряжку ремня, расстегнули её одним ловким, выверенным движением. Металлический звон разорвал тишину. Из кармана брюк он выудил квадратную упаковку презерватива, поднёс к губам и зубами разорвал фольгу. Смятая обёртка отлетела куда-то в темноту. Джинсы, уже расстёгнутые, он спустил с бёдер, и тяжёлая ткань упала к щиколоткам. Ногой он отшвырнул их в сторону. Затем боксеры. Ткань скользнула вниз, и его возбуждённая плоть вырвалась на свободу — твёрдая, крупная, пульсирующая в лунном свете. Агнесса сглотнула, не в силах отвести взгляд. Он перехватил его и усмехнулся уголком губ — той самой усмешкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. Одним движением он раскатал латекс по всей длине, не сводя с неё глаз. — Последний шанс сказать «нет», — прошептал он. Вместо ответа Агнесса сама раздвинула ноги шире. Он принял его. Ладони легли на её бёдра, приподняли чуть выше, открывая её полностью. И тогда он вошёл. Первое проникновение было медленным, осторожным — она была узкой, тугой, невинной в своей отзывчивости, и он чувствовал, как каждая складочка внутри обхватывает его, сопротивляясь и впуская одновременно. Агнесса задохнулась, ногти её впились в его спину, оставляя восемь алых полумесяцев. Из глаз брызнули слёзы — не от боли, но от остроты ощущения, от заполненности, от того, как её тело растягивалось, принимая его целиком. Со лба Кими скатилась капля пота, упав ей на грудь. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и наклонился, чтобы накрыть её губы поцелуем. Его язык скользнул в её рот одновременно с тем, как он продвинулся глубже — ещё на дюйм, ещё, пока не заполнил её до самого конца. — Ты не представляешь, какая ты… — выдохнул он, отрываясь от губ и глядя в её затуманенные глаза. — Узкая. Горячая. Созданная для меня. Он начал двигаться — сначала медленно, сдерживая себя, ловя каждый её всхлип, каждый вздох. Агнесса металась под ним, цепляясь за его плечи, ногти царапали лопатки. Он двигался в ней — размеренно, глубоко, с той грацией, которая была у него, казалось, во всём: в повороте руля на трассе, в жесте, которым он заправлял волосы, в том, как сейчас его бёдра вжимались в её бёдра, а мышцы на спине перекатывались под кожей. Каждый толчок отзывался в теле Агнессы горячей, тягучей волной, поднимающейся от низа живота к самому горлу. Она уже не контролировала ни голос, ни движения — только подавалась навстречу, ловя его ритм, и с губ срывались короткие, сорванные стоны, похожие на молитву без слов. — Кими... ещё... пожалуйста, ещё... Он слышал её, но его собственное тело предавало — напряжение, копившееся весь вечер, всё напряжение гонки, победы, этого балкона, её кружев, её вкуса, — всё это вдруг сжалось в узел внизу живота. Он попытался сдержаться, замедлиться, но было поздно. Глухой, сдавленный стон вырвался из его груди, мышцы напряглись до предела, и он излился в неё — раньше, чем планировал, раньше, чем она успела достичь пика. Но он не вышел. Остался в ней, всё ещё пульсирующий, всё ещё твёрдый, и замер, прижимаясь лбом к её лбу. Их дыхание смешивалось — горячее, рваное, солёное. Он ждал. Ждал её. Агнесса смотрела на него снизу вверх — в расширенных зрачках плескался лунный свет. Она провела ладонью по его щеке, стирая каплю пота, и слабо улыбнулась. Он выдохнул и осторожно вышел из неё, стянул использованный презерватив и не глядя отбросил его куда-то на пол — туда же, где уже валялись её кружева и смятая фольга. А потом рухнул на кровать рядом с ней, сразу, одним движением притянул к себе, увлекая в кольцо горячих, всё ещё чуть влажных рук. Шёлковое одеяло поплыло над ними и опустилось мягко, как облако, накрывая их обоих. Кими прижался губами к её виску, и его голос зазвучал низко, бархатисто, обволакивая её не хуже шёлка: — Агнесса... непорочная, святая... — он говорил, и в его тоне странно смешивались восхищение.— Я растлил невинного ягнёнка. Гореть мне в аду, правда? Она тихо фыркнула, уткнувшись носом в его плечо, и он почувствовал, как уголки её губ растягиваются в смущённой улыбке. — Я не настолько невинна, чтобы называть меня ягнёнком, — пробормотала она. — Нет-нет, — он покачал головой, и кудри его щекотнули её лоб, — ты — редчайшее создание. Белый лотос в болоте этого паддока. Ты хоть понимаешь, что я, глядя на тебя там, у окна, забыл, как дышать? Забыл, зачем вообще пришёл на эту дурацкую вечеринку. — Ты пришёл, потому что выиграл гонку, — напомнила она, минутой ранее осознав статус своего партнера, с тихим смешком, и её пальцы рассеянно зарылись в волосы. — Гонка — это всего лишь гонка, — отмахнулся он, и в голосе не было ни капли притворства. — А ты... ты — подиум, на который мне хочется подниматься снова и снова. Она закатила глаза, но щёки предательски залились румянцем — он почувствовал жар, даже не глядя. — Это самый ужасный подкат из всех, что я слышала. — Ужасный? — он притворно оскорбился. — Да я над ним три секунды думал. Ладно, дай мне ещё шанс. — Он чуть отстранился, заглянул в её лицо и произнёс, чеканя каждое слово: — Если бы я мог поставить на кон всё — победы, титулы, карьеру, — чтобы ещё раз увидеть, как ты улыбаешься, я бы сделал это не задумываясь. Агнесса моргнула, и её ресницы дрогнули. На этот раз ей не нашлось, что ответить. Она лишь прижалась к нему теснее, пряча лицо, и он услышал, как тихо, сбивчиво она прошептала куда-то в его ключицу: — Ты странный, Кими. Очень странный. — Это «да»? — уточнил он шёпотом, и в голосе зазвенела улыбка. — Это «я ещё не решила». Он прижал её крепче, накрывая ладонью затылок, и вздохнул куда-то в макушку — довольно, умиротворённо, как человек, который только что выиграл нечто гораздо большее, чем гонку. За окном шумели пальмы, и где-то далеко, в зале, всё ещё смеялись гости, но здесь, под шёлковым одеялом, время остановилось и затаило дыхание.