il mio agnello innocente

Джордж постучал. Раз. Второй. Никто не открыл. Он постучал ещё раз — громче, настойчивее, так, что костяшки отозвались болью. Тишина. — Кими, открывай. Я знаю, что ты там. Тото сказал, ты в номере. Молчание. Джордж прижался лбом к двери и вздохнул. У него был ключ — администратор дал после короткого, но убедительного разговора, — но он надеялся, что не придётся им воспользоваться. Не пришлось. Дверь оказалась незапертой. Он толкнул её и вошёл. В номере царил полумрак. Шторы задёрнуты, только узкая полоска серого дневного света пробивалась сквозь щель. Кондиционер молчал. Кими сидел на полу, привалившись спиной к кровати. В одной руке — бутылка виски, уже открытая, но почти полная. В другой — телефон, экран которого давно погас. Он не плакал, не кричал, не крушил мебель. Просто сидел и смотрел в одну точку. — О, нет, — выдохнул Джордж, в два шага пересекая комнату. — Нет-нет-нет. Только не это. Он выхватил бутылку из ослабевших пальцев, отставил её на стол и опустился перед напарником на корточки, вглядываясь в его лицо. — Ты выпил? Сильно? Посмотри на меня. Кими поднял глаза — мутные, но не пьяные, скорее отсутствующие. Он действительно сделал лишь пару глотков, и алкоголь ещё не успел ударить в голову. Но намерение было очевидным, и от этого Джорджу стало только страшнее. — Ты идиот, Антонелли. Полный, абсолютный идиот. — Его голос звучал резко, но в нём не было ярости — только испуг и та особая, британская, тщательно скрываемая забота. — У тебя мероприятие через два часа. Ты лицо команды. Ты не можешь заявиться к спонсорам с перегаром и заплаканными глазами. Что ты вообще творишь? — Она ушла, — тихо ответил Кими. — Я даже не попрощался. — Я знаю. Тото рассказал. Мне очень жаль. Правда. Но сейчас ты должен собраться. Там, — он кивнул в сторону двери, — уже ждут стилисты. Лоран рвёт на себе волосы. У тебя на голове чёрт знает что, а под глазами синяки размером с Сузуку. Кими не ответил, но и спорить не стал. Он позволил Джорджу поднять себя с пола, усадить в кресло перед зеркалом и вручить стакан с водой. Выпил — медленно, глоток за глотком, чувствуя, как ледяная жидкость отрезвляет, возвращает в реальность. В дверь уже стучали. Лоран — тот самый француз-стилист вплыл в номер с целой свитой: ассистент с чемоданом, визажист с палеткой тонов, кто-то ещё с отпаривателем. Он окинул Кими взглядом, полным профессионального ужаса, и зацокал языком. — Mon Dieu. Что с тобой случилось? Ты выглядишь так, будто тебя переехал твой же болид. — Я в порядке, — механически отозвался Кими. — Ты не в порядке. Ты — катастрофа. Но я — Лоран. Я творю чудеса. Садись ровно. Спину прямо. Подбородок выше. Вот так. — Он уже разложил инструменты: расчёски, гели, текстурирующие пасты. — Сначала волосы. Потом лицо. Потом костюм. Ты будешь выглядеть так, будто всю ночь спал, а не страдал. Кими покорно подставил голову. Лоран колдовал над его кудрями, пока визажист лёгкими движениями наносил консилер — Джордж, заметив это, лишь хмыкнул в кулак, вспоминая их разговор в самолёте. Через полчаса Антонелли было не узнать: свежее лицо, уложенные волосы, тёмно-серый костюм, сидевший так, словно был сшит прямо на нём. — Voilà, — объявил Лоран. — Теперь ты снова человек. — Спасибо, — Кими впервые за утро осмысленно посмотрел в зеркало и даже попытался выдавить подобие улыбки. Джордж похлопал его по плечу и, взяв под локоть, повёл к выходу. В лифте они молчали. В машине — тоже, пока за окнами не поплыли неоновые огни Токио. Дождь всё ещё моросил, размывая свет фонарей в длинные золотые полосы. — Ты найдёшь её, — произнёс Джордж, не оборачиваясь. — Если она важна для тебя — найдёшь. Но сейчас ты нужен команде. Отработай мероприятие. А потом — хоть на край света. Кими кивнул, всё ещё глядя в окно. Где-то там, среди этого бескрайнего города, была она. И он найдёт её. Чего бы это ни стоило. Машина остановилась у входа в отель, чьи стеклянные стены вздымались над токийским горизонтом, как гигантский кристалл. Вечерний дождь превратил город в акварель, и огни небоскрёбов расплывались в лужах золотыми кляксами. Швейцары в белых перчатках распахнули двери, и Кими с Джорджем шагнули внутрь — в мир приглушённого света, хрусталя и дорогого парфюма. Мероприятие было в самом разгаре. Спонсоры, журналисты, гости в вечерних туалетах — всё смешалось в один пёстрый, гудящий поток. Официанты сновали с подносами, где искрилось шампанское, фотографы щёлкали затворами, где-то в глубине зала играл струнный квартет. Джордж шёл чуть позади напарника, держа его в поле зрения. Он помнил, что обещал себе не оставлять Кими одного — ни на минуту, ни под каким предлогом. Тот всё ещё выглядел бледным, и хотя стилисты сделали своё дело, в глазах его застыла та самая отстранённость, которая пугала Рассела больше, чем любые капризы машины. Они обменялись рукопожатиями с парой спонсоров, сделали несколько фото, ответили на дежурные вопросы. Всё шло по плану. Кими держался — вежливо, почти механически, но держался. И тут Джордж заметил знакомые лица в другом конце зала: Шарль, в элегантном тёмно-синем смокинге, и Александра, сияющая в платье цвета серебра, стояли у фуршетного стола и оживлённо беседовали с кем-то из организаторов. Джордж замер. Мысль, пришедшая ему в голову, была рискованной, но он привык рисковать. — Кими, — сказал он, поворачиваясь к напарнику, — постой здесь. Буквально минуту. Я сейчас вернусь. — Куда ты? — в голосе Антонелли мелькнула тревога. — К Леклерам. Надо поздороваться. — Он сжал плечо Кими и, не дав ему возразить, двинулся сквозь толпу. Шарль заметил его первым. Улыбка тронула его губы — тёплая, искренняя, та самая, за которую его обожали болельщики по всему миру. Он протянул руку, и Джордж пожал её крепко, по-дружески. — Рад видеть, — произнёс Шарль. — Вы только прилетели? — Пару часов назад. — Джордж повернулся к Александре, взял её руку и легко, почти невесомо коснулся губами костяшек. — Александра, вы сегодня прекрасны, как никогда. Я бы сказал, что вы затмеваете люстры, но это было бы преуменьшением. — Вы льстец, — усмехнулась она, но в глазах её блеснуло любопытство. — Что-то случилось, Джордж? Вы выглядите так, будто хотите попросить о чём-то невозможном. — Лишь о паре минут вашего времени. — Он бросил быстрый взгляд на Шарля. — Если позволите, я одолжу вашу жену. Буквально на пару минут. Это важно. Шарль перевёл взгляд с Джорджа на Александру и обратно. Он знал этот тон. Этим тоном говорили перед стартом гонки, когда что-то шло не по плану. — Конечно, — кивнул он. — Алекс, ты не против? — Я заинтригована, — ответила она. Они отошли к колонне, где гул голосов был чуть тише. Джордж остановился, и вдруг всё его обычное британское хладнокровие куда-то исчезло. Он стоял перед ней — высокий, стройный, в безупречном костюме, — но в глазах его была мольба, которой она никогда раньше не видела. — Александра, — начал он, и голос его прозвучал негромко, почти сбивчиво, — я знаю, вы подруга Агнессы. Я знаю, что она здесь, в Токио. Мне Тото сказал. И я знаю, что она улетела, не попрощавшись. Но... — он запнулся и вдруг, к её полному изумлению, опустился на одно колено. Прямо там, в вечернем смокинге, на мраморном полу, перед изумлённой женщиной. — Джордж! — ахнула она, хватая его за плечи. — Встаньте немедленно! Вы что, с ума сошли? — Возможно, — признал он, поднимаясь и отряхивая колено. — Но я должен был. Понимаете, я никогда не видел его таким. Кими... он влюблён. По-настоящему. Он на пределе. Я думал, это просто очередное увлечение, но нет. Он как заглохший двигатель на стартовой решётке — вроде бы всё цело, а не заводится. У него сердце разбито, и я не знаю, как его починить. Только она может. Он перевёл дыхание и закончил, глядя ей прямо в глаза: — Я прошу вас. Не как гонщик, не как напарник. Просто как друг. Помогите им. Дайте им шанс. Он не подведёт. Я ручаюсь. Александра долго смотрела на него. Потом вздохнула и, чуть покачав головой, улыбнулась — мягко, почти по-матерински. — Вы хороший друг, Джордж. И ужасный драматик. — Она помолчала. — Я поговорю с ней. Не потому что вы встали на колени. А потому что я видела её лицо, когда она думала, что он её бросил. Ей тоже больно. Может быть, даже больше, чем ему. — Спасибо, — выдохнул он, чувствуя, как отпускает напряжение. — Спасибо. — Не благодарите раньше времени, — она чуть прищурилась. — Я ничего не обещаю. Но попробую. Она вернулась к мужу, а Джордж остался стоять у колонны, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Он не знал, правильно ли сделал. Но он хотя бы попытался. Ради Кими. Ради друга. Кими стоял и медленно цедил шампанское из высокого бокала. Ему было скучно. Джордж исчез уже несколько минут назад, а подходить к Шарлю и Александре он не решался — слишком свежа была память о том, как он стоял под дверью номера 312. Он осушил бокал до дна и взял с подноса проходящего официанта второй. Плевать. Один бокал ничего не решит. Он просто хотел заглушить это ноющее, тупое чувство под рёбрами. — Антонелли, верно? Он обернулся. Перед ним стояла девушка — высокая, с длинными тёмными волосами, уложенными в голливудские волны, и в облегающем платье цвета марсала. Бриллиантовое колье на шее переливалось даже в приглушённом свете. Улыбка у неё была той самой, отрепетированной, с которой обычно подходят к гонщикам на таких мероприятиях: чуть застенчивая, но с огоньком. — Меня зовут Наоми. Мой отец — спонсор вашей команды. — Она протянула руку для пожатия, но пальцы её задержались на его ладони чуть дольше, чем требовал этикет. — Я видела вашу последнюю гонку. Вы были великолепны. — Спасибо, — механически ответил он. — Приятно познакомиться. — Вы, кажется, скучаете. — Она чуть склонила голову набок, разглядывая его с тем особым, хищным любопытством, которое он слишком хорошо знал. — Я права? — Есть немного. — Тогда, может быть, составите мне компанию? Тут есть терраса, оттуда открывается потрясающий вид на город. И там гораздо тише. Кими колебался ровно секунду. Потом пожал плечами: какая разница? Джордж где-то пропадает. Тото занят. Агнесса... Агнессы здесь нет. Он взял ещё один бокал — третий по счёту, — и позволил ей увести себя. Терраса действительно была красивой: стеклянные перила, огни Токио до самого горизонта, лёгкий ветер, разгоняющий дождевые облака. Они остановились у парапета, и Наоми что-то говорила — о гонках, о погоде, о том, как она мечтала с ним познакомиться, — но Кими почти не слушал. Он пил шампанское и смотрел на город, думая совсем о другой. А потом Наоми вдруг оказалась ближе. Её ладонь легла на его предплечье, скользнула вверх по рукаву пиджака, задержалась на плече. Кими перевёл на неё взгляд — она улыбалась. Уверенно. Смело. И очень, очень близко. — Знаешь, — прошептала она, и её пальцы коснулись верхней пуговицы его рубашки, — ты ещё красивее, чем по телевизору. Я давно хотела проверить. Лично. Пуговица поддалась. Вторая. Он не двигался. Не поощрял, но и не останавливал. Просто стоял, глядя на неё сверху вниз, и где-то в глубине души понимал: обычно инициатором подобного был он. Обычно он был тем, кто наступал. Кто флиртовал. Кто уводил за угол. А теперь он — пассивная сторона. Добыча, а не охотник. И ему было всё равно. Почти. Наоми расстегнула третью пуговицу и положила ладонь на его обнажённую грудь. Тёплая. Гладкая. Чужая. — Расслабься, — мурлыкнула она. — Ты слишком напряжён. Он опустил взгляд на её пальцы, на свои расстёгнутые пуговицы, на бокал в своей руке, который так и не выпустил. И вдруг почувствовал — не страсть, не желание, а глухую, тошнотворную пустоту. Это было не то. Не та. Не его. Наоми не теряла времени. Её пальцы, ловкие и уверенные, расстегнули четвёртую пуговицу на его рубашке, и прохладный ночной воздух коснулся разгорячённой кожи. Она прижалась ближе, её губы скользнули по его шее, оставляя влажный след, а свободная рука легла на его затылок, притягивая к себе. От неё пахло дорогими духами — жасмин и что-то мускусное, — и этот запах, ещё недавно показавшийся бы ему привлекательным, теперь вызывал лишь желание отстраниться. — Ты такой тихий, — прошептала она, её дыхание обожгло его ухо, а губы коснулись мочки. — Мне нравится. Обычно мужчины слишком много говорят. А ты просто... позволяешь. Её ладонь скользнула вниз по его груди, по животу, задержалась на пряжке ремня. Кими стоял, как изваяние, чувствуя каждое прикосновение, но не отвечая. В голове шумело — то ли шампанское, то ли что-то другое, — и всё происходящее казалось сюрреалистичным, как сон, который вот-вот должен оборваться. Она потянулась к его губам, но он вдруг отстранился, и её поцелуй пришёлся в щёку. — Прости, — выдохнул он, отступая на шаг. Голос прозвучал глухо и незнакомо. — Мне что-то нехорошо. Кажется, отравился. Шампанское... или рыба. Извини. Я должен... Он не стал договаривать. Просто развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь с террасы, оставив Наоми стоять с приоткрытым ртом и оскорблённым выражением на красивом лице. В зале он едва не налетел на официанта, пробормотал что-то невнятное и, отыскав глазами указатель, направился в мужской туалет. К счастью, там было пусто. Он запер дверь кабинки, прислонился к ней спиной и несколько секунд просто дышал. Сердце колотилось. Руки дрожали. Потом он подошёл к раковине, включил холодную воду и, наклонившись, сунул голову прямо под струю. Ледяная вода обожгла, потекла по волосам, по шее, за шиворот, отрезвляя, вымывая из сознания остатки хмеля и чужих прикосновений. Он стоял так долго — минуту, может, две, — пока волосы не промокли насквозь, а зубы не начали стучать. Выпрямился. Посмотрел на себя в зеркало. Мокрые кудри облепили лицо, вода капала с подбородка, рубашка прилипла к плечам. Глаза красные. Вид безумный. — Что со мной? — прошептал он своему отражению. Раньше он бы не отказался. Раньше он бы уже зажимал её в углу террасы, шептал на итальянском всякие глупости, срывал поцелуи. Раньше он назвал бы это «лёгким десертом» и на следующее утро даже не вспомнил бы имени. Но теперь... теперь всё изменилось. Всё изменила она. Он вытер лицо бумажным полотенцем и достал телефон. Экран загорелся, и он открыл чат. Её чат. Тот самый, где всё ещё висело непрочитанное сообщение «Ты занят?» и ответ «Еду». И фото. То самое фото. Он открыл его и замер, глядя на алые кружева, на изгиб плеча, на нежную линию шеи. Сердце забилось чаще, но теперь по-другому — не от паники, а от того самого чувства, которое он так долго отказывался признавать. Пальцы его сжали телефон крепче, а свободная рука медленно, нерешительно поползла вниз, к ремню...

***

Номер встретил Агнессу тишиной и мягким светом настольной лампы. За окнами Токио сиял огнями, но она давно задёрнула шторы — городской шум отвлекал. Она лежала на кровати, поджав под себя ноги, и вносила последние правки в проект. Планшет привычно лежал на коленях, стилус порхал по экрану, выверяя каждую линию, каждый оттенок. Норвежское кафе. Северное сияние. Тёплые акценты из дерева и меди. Ингрид попросила добавить больше зелени — «живые растения, которые будут напоминать о лете даже в полярную ночь», — и Агнесса послушно вписывала в интерьер каскады зелени, представляя, как они будут смотреться на фоне панорамных окон, выходящих на заснеженные склоны. Последний штрих. Она нажала «отправить» и выдохнула. Всё. Готово. Неделя работы позади, и теперь Ингрид получит свои эскизы, а Агнесса — гонорар и, возможно, ещё один положительный отзыв в портфолио. Но вместо радости пришла пустота. Работа занимала все мысли, не давала отвлекаться, не давала думать о нём. А теперь? Теперь проект завершён, и тишина номера вдруг стала оглушительной. Скорее бы пришёл новый заказ. Скорее бы снова погрузиться в чертежи, в цвета, в текстуры — во что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Она полежала немного, глядя в потолок, потом перевернулась на бок, нащупала на тумбочке плитку шоколада — молочный, с фундуком, её любимый — и отломила квадратик. Шоколад таял на языке, но не приносил утешения. Рука сама потянулась к телефону. Она даже не заметила, как пальцы разблокировали экран, как открыли мессенджер, как нашли его имя. Чат с Кими. Он ничего не ответил. Но галочки — две синие, — сообщение прочитано. «Ты занят?» — прочитано. Фото — прочитано. И тишина. Она смотрела на экран, и внутри что-то сжималось. Почему он не отвечает? Почему он смотрит и молчит? Она пролистнула вверх, перечитывая его последние сообщения — короткие, наглые, полные жизни, — и вдруг заметила странное. Под его именем не было привычной зелёной точки «онлайн». Не было даже даты последнего посещения. Вместо этого — серая плашка: «Вы заблокировали этого пользователя». Она замерла. Заблокировала? Когда? Как? Она не блокировала его. Или... В голове смутно всплыли обрывки вчерашнего: вино, роллы, Александра с бокалом в руке, её собственные пьяные слова: «Всё, я больше не хочу о нём думать. Удали его. Заблокируй». И как она сама взяла телефон... О боже. Она застонала и уткнулась лицом в подушку. Потом снова подняла голову, глядя на экран. — Какая же ты дура, Агнесса, — прошептала она вслух. — Больше никакого вина. Никогда. Она быстро нажала «разблокировать», чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Экран мигнул, и чат снова ожил. Теперь он мог ей писать. Если захочет. Если она ещё не всё испортила. Она отложила телефон, закрыла лицо ладонями и тихо, нервно рассмеялась. Агнесса лежала на кровати, всё ещё сжимая в руке надкушенную плитку шоколада, когда экран телефона вспыхнул входящим видеозвонком. Она не глядя провела пальцем по экрану — думала, Александра, решившая проверить, не умерла ли подруга с похмелья в одиночестве. — Алло, Алекс, я в порядке, честно, — пробормотала она, поднося телефон к уху. — Твоё ухо не менее прекрасно, но я хотел бы увидеть твоё лицо, — раздался в трубке знакомый, тёплый голос с лёгкой усмешкой. Агнесса вздрогнула и отстранила телефон от уха. На экране, в мягком свете настольной лампы, было лицо Оскара. Он сидел, кажется, на балконе своего номера — позади него виднелись огни ночного города и край стеклянного парапета. Волосы его были слегка растрёпаны, будто он только что провёл по ним рукой, а на губах играла та самая спокойная, чуть застенчивая улыбка, которую она запомнила ещё с их утренней пробежки. — Оскар? — она перевернулась на спину, всё ещё не веря. — Откуда у тебя мой номер? И почему видео? — Номер мне дала Александра, — ответил он, и в голосе его прозвучала нотка смущения. — А видео... я хотел тебя увидеть. Не сообщением, не эмодзи. Увидеть. Ты так внезапно улетела. Я даже не успел попрощаться. — Я... — Агнесса запнулась, не зная, как объяснить. — Я сама не поняла, как это вышло. Было поздно, мы с Алекс выпили, и я купила билет. Импульсивно. — Импульсивность — это не всегда плохо, — он чуть склонил голову. — Но я волновался. Ты была расстроена, когда мы виделись в последний раз. И я хотел убедиться, что ты в порядке. — В порядке? — она горько усмехнулась. — Сложный вопрос. — Тогда расскажи. — Оскар откинулся назад, устраиваясь поудобнее. — У меня вся ночь впереди. А у тебя, судя по тому, что ты до сих пор не спишь, тоже. И она рассказала. Не всё сразу — сначала обрывками, потом всё более связно, — а он слушал. Не перебивал, не давал советов, просто слушал. О том, как проснулась с похмелья и обнаружила, что купила билеты. О том, как сбежала, не попрощавшись. О том, что заблокировала Кими, сама того не помня. О том, как теперь жалеет — и не жалеет одновременно. Оскар в ответ рассказал о своём дне — о том, как бродил по улочкам, пытаясь отвлечься, как нашёл крошечное кафе, где повар не говорил ни слова по-английски, и как он заказал наугад самое острое блюдо в меню и потом полчаса пил молоко. Агнесса смеялась — впервые за долгое время по-настоящему, до слёз. Он рассказывал о своём детстве, о том, как впервые сел за руль карта в пять лет и тут же врезался в стог сена. О том, как его дед-плотник учил его, что «важно, чтобы люди рядом с тобой чувствовали себя в безопасности». — Твой дед был мудрым человеком, — заметила Агнесса, переворачиваясь на бок и подкладывая подушку под голову. Экран телефона она прислонила к лампе, и теперь Оскар смотрел на неё сверху, словно сидел рядом на краю кровати. — Он был лучшим, — согласился Оскар и вдруг замолчал. Потом, чуть тише, добавил: — Знаешь, я не люблю Кими. Не потому что он плохой гонщик — он отличный. И не потому что он плохой человек. Просто... он не бережёт тебя. Он заставляет тебя плакать. А ты... ты заслуживаешь, чтобы тебя берегли. Агнесса молчала, глядя в потолок. В горле стоял ком. — Ты сейчас, наверное, думаешь, что я пытаюсь тебя переманить, — продолжил он. — Это не так. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты достойна большего. И если он не понимает этого — дурак. — Он не дурак, — прошептала она. — Знаю, — вздохнул Оскар. — В том-то и проблема. Они проговорили ещё час. Оскар рассказывал о своих гонках — без хвастовства, просто как о работе, которую он любит и которой живёт. Агнесса — о своём проекте, о норвежском кафе, о том, как мечтает однажды открыть свою студию дизайна. Разговор тёк легко и свободно, как та утренняя пробежка вдоль моря. И где-то под утро, когда за окнами Токио небо начало сереть, Агнесса не заметила, как её веки сомкнулись. Телефон всё ещё лежал на подушке, и Оскар видел её спящее лицо — разгладившееся, беззащитное. Он замолчал, не стал отключаться. Просто сидел, глядя на неё, и тихо улыбался. — Спокойной ночи, Агнесса, — прошептал он. — Сладких снов. И ещё долго не решался нажать «завершить вызов».