il mio agnello innocente

Вечер опускался на город мягко, почти вкрадчиво — сперва зажёг янтарём окна верхних этажей, потом высветил розовым черепичные крыши, и наконец окутал улицы теми густыми, сиреневыми сумерками, какие бывают только над Средиземноморьем. В воздухе ещё плавала дневная жара, но от каменных стен уже тянуло прохладой. Трое спускались по широкой мраморной лестнице отеля — той самой, что вела от лобби к частному выезду, где гостей ожидали автомобили. Ступени были устланы красной ковровой дорожкой, а по бокам вздымались колонны, увитые живым плющом. Шаги звучали в унисон: цоканье каблуков, мягкая поступь дорогих туфель, шорох шёлка. Шарль шёл посередине — высокий, подтянутый, в безупречно скроенном костюме тёмно-синего оттенка, который при электрическом свете отливал чернильным, а при дневном вспыхивал сапфиром. Белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута — ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно-небрежно, а не расхлябанно. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая точеный профиль и лёгкую, чуть усталую улыбку человека, который привык много работать и ещё больше — улыбаться на камеру. Одной рукой он придерживал локоть Александры, в другой нёс тонкий кожаный портфель. Александра плыла рядом — иначе её походку было не назвать. На ней было вечернее платье цвета топлёного сливочного масла, струящееся, с глубоким V-образным вырезом на спине, который она компенсировала ниткой жемчуга, завязанной узлом на шее. Жемчуг был настоящий, крупный, и каждая жемчужина ловила свет, мягко сияя на загорелой коже. Её укладка — идеальная, как всегда, — была заколота на затылке старинным гребнем, а в ушах покачивались каплевидные бриллианты. Агнесса замыкала шествие, чуть отставая. После уговоров Александры она всё же согласилась надеть платье, которое подруга буквально силой вручила ей час назад: тёмно-зелёное, шёлковое, на тонких бретелях, с юбкой, что струилась до середины икры. Никаких украшений — только крошечные золотые серьги-гвоздики и лёгкий румянец, который, впрочем, сейчас появился скорее от смущения, чем от косметики. Она чувствовала себя немного не в своей тарелке, но Александра, завидев её в этом платье, лишь присвистнула и заявила: «Если ты сейчас скажешь, что переоденешься, я вышвырну твоё льняное недоразумение в окно. Это мой вечер, и я хочу видеть рядом красивую женщину, а не беженку с пляжа». — …и главное, — Шарль оживлённо жестикулировал свободной рукой, пока они спускались, — они хотят обсудить спонсорство именно сегодня. Представляешь? В винном погребе. Сказали: «Шарль, мы не подписываем контракты в офисах, это скучно. Мы подписываем их там, где дышит история». И выбрали погреб пятнадцатого века. Пятнадцатого, Александра! — Дорогой, — Александра бросила на мужа взгляд, полный нежности и лёгкой иронии, — они итальянцы. Они даже сантехника вызовут в погреб пятнадцатого века, если это добавит драмы. — Ты цинична, — усмехнулся Шарль. — Я реалистична. — Она легонько сжала его локоть. — Именно за это ты на мне женился. — Среди прочего, — он подмигнул ей, и в этом жесте было столько привычной, уютной теплоты, что Агнесса невольно улыбнулась, хоть и отвела глаза, чувствуя себя немного лишней. Они вышли к частному выезду, где их уже ждал автомобиль — длинный, приземистый, цвета мокрого асфальта, с затемнёнными стёклами и значком, обещавшим больше лошадиных сил, чем Агнесса могла себе представить. Водитель — пожилой мужчина в фуражке — предупредительно распахнул заднюю дверь. — Прошу, — Шарль галантно пропустил Александру вперёд, и та скользнула в салон с грацией, достойной кинозвезды. Агнесса замешкалась на мгновение, но Шарль обернулся к ней с тёплой, ободряющей улыбкой. — И вы, Агнесса. Сегодня вы — наша почётная гостья. Алекс уже рассказала, что вы не в восторге от светских мероприятий, но я обещаю: спонсоры будут скучать ровно первые полчаса, потом мы сбежим в дегустационный зал, и я лично найду для вас вино, которое вас если не осчастливит, то хотя бы развеселит. — Звучит как план, — улыбнулась Агнесса, принимая его руку и забираясь в салон. Внутри пахло дорогой кожей и едва уловимо — жасмином от духов Александры. Сиденья были мягкими, просторными, и Агнесса устроилась у окна, в то время как Александра уже привычным движением пристегнулась и достала из сумочки пудреницу. Шарль сел последним, захлопнул дверь, и автомобиль плавно тронулся с места. За окнами поплыли пальмы, подсвеченные снизу золотыми огнями, фасады бутиков, толпы туристов, застывших в вечном ожидании чуда. — Итак, — Шарль откинулся на спинку и повернулся к Агнессе, — сказала, вы впервые на таком мероприятии. Не волнуйтесь. Дегустация — это просто повод выпить хорошего вина и притвориться, что вы понимаете в нём больше, чем на самом деле. Я сам притворяюсь уже десять лет, и пока никто не догадался. — Ты владелец виноградников, дорогой, — напомнила Александра, не отрываясь от пудреницы. — Вот именно! — он рассмеялся. — И я до сих пор не уверен, что правильно произношу «таннины». Так что Агнесса в хорошей компании. Агнесса рассмеялась, и напряжение, о котором она даже не подозревала, чуть отпустило плечи. За окном проплывали огни вечернего города, а внутри салона было тепло, уютно и почти по-семейному. Автомобиль плавно затормозил у подножия старинной виллы, чьи очертания в сгущающихся сумерках напоминали скорее крепость, чем винодельню. Высокие кипарисы, точно тёмные свечи, обрамляли подъездную аллею, а сам особняк — сложенный из грубого, замшелого камня — светился изнутри тёплым, приглушённым светом, что пробивался сквозь узкие стрельчатые окна. Где-то в глубине двора журчал невидимый фонтан. Водитель распахнул дверь, и первой наружу ступила Александра — с той особой, отработанной грацией, с какой сходят на красную дорожку. За ней — Шарль, тут же подавший жене руку. Агнесса выбралась последней,. — Дыши, — шепнула ей Александра уголком рта, поправляя жемчуг на шее. — Ты выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот, а не на дегустацию. — Может, это одно и то же, — пробормотала Агнесса, но в глазах её уже зажёгся огонёк любопытства. Они вошли под низкую каменную арку, где их встретил администратор — седовласый итальянец в безупречном льняном пиджаке, с лицом, словно вырезанным из оливкового дерева. Он склонил голову с той особой, старомодной учтивостью, какая сохранилась лишь в родовых поместьях. — Signore Leclerc, signora, signorina, — его голос звучал как виолончель. — Добро пожаловать. Вас уже ожидают. Прошу за мной. Он повёл их к широкой каменной лестнице, уводившей вниз, под землю. Ступени были древними, стёртыми тысячами ног, а стены — грубо отёсанными, с торчащими кое-где железными кольцами для факелов. Сами факелы, впрочем, горели электрическим огнём — уступка времени, но пламя имитировали так искусно, что тени на стенах плясали, как в Средневековье. Спуск был долгим, и с каждым шагом воздух становился прохладнее, гуще, пропитаннее — влажный камень, дубовые бочки, плесень, винные пары. Наконец лестница вывела их в огромный сводчатый зал — тот самый погреб пятнадцатого века, и Агнесса невольно замерла на пороге, забыв, куда шла. Это было царство вина. Бесконечные ряды дубовых бочек уходили в темноту, теряясь где-то в дальних ответвлениях пещеры. Своды, подсвеченные скрытыми светильниками, казались рёбрами гигантского каменного кита, проглотившего их всех целиком. Между бочек, словно грибы после дождя, выросли высокие круглые столы, накрытые бордовыми скатертями, и на каждом — батареи бокалов, графины, тарелки с оливками и крошечными брускеттами. Людей было много — десятка три, может, больше. Мужчины в костюмах, чьи запонки стоили, вероятно, больше, чем весь гардероб Агнессы. Женщины в вечерних платьях, усыпанные драгоценностями, мерцавшими в полумраке россыпями холодного огня. Гул голосов перекатывался под сводами, смешиваясь с тихой, ненавязчивой музыкой — где-то в углу струнный квартет играл что-то из Вивальди, и звуки скрипок, приглушённые толщей земли, казались почти потусторонними. Как только они ступили в зал, на них обрушилось внимание — волна, которую Агнесса ощутила почти физически. Головы поворачивались, улыбки расцветали, бокалы приподнимались в безмолвном приветствии. — Шарль! — раздался зычный голос откуда-то справа, и дородный мужчина с седыми висками и румянцем во всю щёку двинулся к ним, раскинув руки. — Наконец-то! А мы уж думали, ты решил пренебречь нами ради трассы! — Здравствуй, мой дорогой! — Шарль шагнул навстречу, обмениваясь с мужчиной крепким рукопожатием и парой хлопков по плечу. — Трасса подождёт. А вот твоё вино — нет. Их тут же окружили. Какая-то пара — он с моноклем, она в платье цвета фуксии — приблизилась к Александре, и та с лёгкостью фокусника переключилась на французский, рассыпаясь в любезностях и комплиментах. Ещё один господин, сухой и долговязый, с лицом университетского профессора, взял Шарля под локоть и принялся что-то вполголоса обсуждать — судя по обрывкам, проценты и контракты. Агнесса на мгновение осталась одна в этом водовороте — островок тишины в море чужих разговоров. Она смотрела на всё это с тем отстранённым, почти антропологическим интересом, который всегда появлялся у неё в незнакомой обстановке. Женщина в фуксии что-то прощебетала Александре. Мужчина с моноклем рассмеялся слишком громко. Струнный квартет перешёл к аллегро. — Агнесса! — голос Александры вырвал её из задумчивости. — Иди сюда, дорогая, я хочу тебя представить. Она шагнула в круг света, чувствуя, как чужие взгляды скользят по её лицу, по тёмно-зелёному шёлку, по голым плечам. Александра взяла её под руку с собственнической нежностью и уже открыла рот, чтобы начать череду представлений. Где-то в дальнем конце зала, за аркой, ведущей в соседнюю галерею, мелькнула знакомая фигура — широкие плечи, кудри, — и исчезла прежде, чем Агнесса успела повернуть голову. Впрочем, она и не повернула. Она убедила себя, что это просто тени.

***

— Я и так красивый, — Кими, сложив руки на груди, оглядел рубашку, которую стилист протягивал ему с видом священника, подносящего реликвию. Рубашка была белой, с мягким воротником-стойкой и едва заметной вышивкой — серебряная нить по манжетам. Не броская, но явно из тех вещей, что стоят дороже, чем хотелось бы знать. Стилист — молодой француз по имени Лоран, худой как борзая, с волосами, уложенными в идеальный, геометрически выверенный беспорядок, — вздохнул так, словно Кими только что оскорбил его родословную. — Ты красивый, — согласился он с обречённым терпением, — но даже Микеланджело не оставлял свои статуи в пижаме. Раздевайся. Кими бросил на него взгляд, который обычно приберегал для пресс-конференций, когда журналисты задавали особенно глупые вопросы. Но Лоран был неумолим. Он стоял, вытянув руку с рубашкой, как статуя командора, и не двигался ни на миллиметр. — Ладно, — сдался Кими, рывком стягивая через голову свою любимую чёрную футболку с логотипом какой-то древней рок-группы. — Но я делаю это под протестом. — Под протестом, зафиксировано, — пробормотал Лоран, ловко обходя его и помогая просунуть руки в рукава. — А теперь брюки. Через пятнадцать минут Кими стоял перед зеркалом, чувствуя себя одновременно нелепо и... хорошо. Ладно, очень хорошо. Брюки тёмно-серые, почти чёрные, сидели идеально. Рубашка облегала плечи так, будто была сшита прямо на нём — что, впрочем, было правдой. Поверх — лёгкий пиджак цвета графита, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей, ровно настолько, чтобы выглядеть элегантно. Лоран тем временем колдовал над его волосами — никаких фенов, никаких лаков, только пальцы, немного текстурирующего воска и какое-то заклинание, которое заставило кудри лечь так, будто их только что растрепал ветер. — Voilà, — произнёс Лоран, отступая и любуясь делом рук своих. — Теперь ты не просто красивый. Теперь ты презентабельный. — Одно и то же, — буркнул Кими, но отражению своему едва заметно кивнул. Дегустация. Он слышал о ней ещё утром — какая-то винодельня, какие-то спонсоры, кто-то из команды тоже приглашён. «Мерседес» любил такие мероприятия: дорогие вина, дорогие люди, дорогие разговоры ни о чём. Кими предпочёл бы остаться в отеле, заказать пиццу и рубиться в приставку до трёх ночи. Но Тото сказал «надо», а Тото не говорил «надо» просто так. Спускаясь в лобби, он ещё надеялся, что вечер пройдёт быстро и безболезненно. Но у дверей его уже ждали — и по их лицам было ясно, что побег не удастся. Тото Вольфф, высокий и невозмутимый, стоял, заложив руки за спину, и разглядывал мраморный бюст какого-то древнеримского императора с видом коллекционера, приценивающегося к покупке. Рядом с ним переминался Джордж — уже при полном параде, в светло-сером костюме, с платком в нагрудном кармане, сложенным в безупречный треугольник. Маникюр блестел даже в приглушённом свете. — О, — Джордж окинул Кими оценивающим взглядом, — а наш юный друг всё-таки умеет надевать рубашку. Я начинаю верить в прогресс человечества. — Смейся-смейся, — проворчал Кими, подходя ближе. — Я вообще-то планировал сегодня пройти последний уровень. Там босс, которого я уже неделю не могу убить. — Босс подождёт, — отозвался Тото, не поворачивая головы. — Хорошее вино — нет. — Я даже не пью, — напомнил Кими. — Значит, будешь смотреть, как пьют другие, и очаровывать спонсоров трезвым обаянием. — Тото наконец соизволил повернуться, и на его губах заиграла та самая полуулыбка, которая могла означать что угодно — от одобрения до угрозы. Кими драматично вздохнул и плюхнулся в кресло рядом с Джорджем. — Это нечестно. Я гонщик, а не... не модель для дегустаций. Почему я вообще должен там быть? — Потому что спонсоры хотят видеть юное дарование, — пояснил Джордж, поправляя платок. — Я, конечно, тоже дарование, но уже не юное. — Тебе двадцать восемь. — В спорте это почти пенсия, — отмахнулся Джордж. — Смирись. Ты — свежее лицо. Ты — новое поколение. Ты — тот, на кого они будут смотреть, пока я буду пить их вино. — Прекрасный план, — хмыкнул Кими. — Я стою и улыбаюсь, а ты напиваешься за мой счёт. — Именно, — кивнул Джордж с абсолютно серьёзным лицом. — Рад, что ты понял. Тото, наблюдавший за этой перепалкой с выражением усталого отца, вынул из кармана часы, глянул на циферблат и коротко кивнул: — Кими, — он задержал на нём взгляд, — я знаю, что ты предпочёл бы остаться в отеле. Но это часть работы. Важная часть. И кто знает, — в его голосе мелькнуло что-то странное, почти лукавое, — может быть, вечер окажется интереснее, чем ты думаешь. Кими прищурился, пытаясь расшифровать интонацию босса, но Тото уже развернулся и зашагал к выходу. — Что он имел в виду? — шёпотом спросил Кими у Джорджа. — Понятия не имею, — пожал плечами тот, поднимаясь. — Но когда Тото говорит таким тоном, обычно случается что-то... запоминающееся. Идём. Обещаю, если станет совсем скучно, я покажу тебе, как правильно плеваться вином в ведёрко. Это запрещённый приём, но для тебя — так и быть. Кими фыркнул, поднимаясь с кресла, и они втроём вышли в тёплый вечер, где их уже ждал автомобиль. Последний уровень подождёт. Автомобиль плавно затормозил у подножия старинной виллы, и Кими, выбравшись наружу, на мгновение замер, разглядывая увитые плющом стены и тёмные кипарисы. Вблизи поместье выглядело ещё внушительнее — настоящая крепость, только вместо бойниц светились узкие окна, а вместо рва с водой раскинулся лабиринт из розовых кустов. Цикады заливались так громко, что почти заглушали далёкий струнный квартет. — Пятнадцатый век, — прокомментировал Тото, поправляя запонки, — а канализация здесь, надеюсь, двадцать первого. — Иначе дегустация рискует стать незабываемой в плохом смысле, — добавил Джордж, одёргивая пиджак. Они вошли под низкую каменную арку, где их встретил седовласый администратор с лицом, будто сошедшим с античной фрески. После короткого обмена любезностями он повёл их вниз по широкой лестнице — ступени тёртые, воздух всё холоднее, всё гуще. Запах дуба и старого вина обволакивал, как бархат. Когда они наконец спустились в главный зал — бесконечные ряды бочек, бордовые скатерти, мерцание свечей в кованых канделябрах, — Кими присвистнул сквозь зубы. — Похоже на декорации к фильму про вампиров. — Только вампиры здесь — спонсоры, — негромко отозвался Джордж. — Смотрят на молодую кровь и облизываются. Особенно на тебя. — Пусть облизываются, — пожал плечами Кими, и в его глазах зажёгся знакомый озорной огонёк. — Я сегодня в ударе. Не успели они сделать и десяти шагов, как его уже перехватила какая-то пара — мужчина с моноклем и его спутница, эффектная брюнетка в платье цвета марсалы, с глубоким декольте и бриллиантовым колье, которое даже в полумраке сверкало так, что больно было смотреть. Мужчина что-то заговорил про «потрясающую гонку в прошлые выходные», но Кими слушал его вполуха. Его внимание целиком захватила брюнетка. — Синьорина, — произнёс он с той самой интонацией, с какой когда-то говорил «луна померкла», — вы, должно быть, музейный экспонат. Потому что такую красоту нельзя встретить просто на улице. Брюнетка кокетливо рассмеялась, прикрывая рот кончиками пальцев. Мужчина с моноклем нахмурился, но промолчал — то ли не понял, то ли сделал вид, что не понял. Кими, воодушевлённый реакцией, продолжил: — Я серьёзно. Если вино здесь хотя бы наполовину такое же прекрасное, как вы, я готов купить весь погреб. Вместе с виноградниками. — Вы очень... непосредственный молодой человек, — пропела брюнетка, и её пальцы на долю секунды задержались на его рукаве, прежде чем она повернулась к своему спутнику. — Дорогой, ты слышал? Меня сравнили с вином. — Слышал, — сухо отозвался монокль. — Пойдём, нас ждут. Когда пара удалилась, Джордж, всё это время стоявший в двух шагах с бокалом воды, обречённо помотал головой. — Ты неисправим. Мы здесь три минуты, а ты уже успел испортить чей-то брак. — Ничего я не портил, — отмахнулся Кими, провожая брюнетку взглядом. — Просто сделал женщине приятно. Ей, между прочим, понравилось. — Ему — нет. — Это его проблемы. Джордж сделал глоток воды, выдержал паузу — ту самую, театральную, которую он всегда выдерживал перед коронным ударом, — и негромко спросил: — А как же та девушка? Кими замер на полуслове, будто споткнулся о невидимый камень. Потом тряхнул головой и небрежно, слишком небрежно пожал плечами: — Ну, я же с ней не спать собираюсь. — Он выдержал паузу и добавил с усмешкой, в которой, если прислушаться, звенела пустота: — Хотя тоже можно. Как вы там говорили? Полезные знакомства? Джордж прищурился. Он смотрел на напарника долго, изучающе — тем самым взглядом, каким, вероятно, смотрел на телеметрию после неудачного круга. Что-то в лице Кими не совпадало с его словами. Что-то в его браваде сквозило фальшью. — Знаешь, — произнёс Джордж, отпивая ещё глоток, — когда ты говоришь «полезные знакомства» таким тоном, это звучит как «мне всё равно, но на самом деле очень даже не всё равно». — Тебе показалось, — отрезал Кими, хватая с подноса проходящего официанта бокал с чем-то золотистым. — Я никогда не ошибаюсь, — парировал Джордж. — Это мой главный недостаток. Кими залпом осушил бокал — кажется, там было просекко, — и скривился. Вино не решало проблему. Вино вообще ничего не решало. Но оно давало паузу, а пауза — возможность снова натянуть на лицо улыбку. Он повернулся к залу, окинул взглядом толпу и вдруг заметил в дальнем конце, за аркой, отделявшей основной зал от боковой галереи, мелькнувший силуэт. Тёмно-зелёный шёлк. Волосы, собранные в низкий пучок. Что-то в этом силуэте заставило его сердце пропустить удар. — Ты чего? — Джордж проследил за его взглядом. — Ничего, — Кими уже шагнул вперёд, вытягивая шею, но толпа сомкнулась, и видение исчезло. — Просто... показалось. — Ага, — протянул Джордж скептически. — Тебе часто «кажется» в последнее время. Может, всё-таки расскажешь, что именно ты ищешь? Дегустация шла своим чередом. Сомелье — сухонький старичок в круглых очках — переходил от стола к столу, разливая по бокалам рубиновую жидкость и ведя рассказ нараспев: «…это бароло урожая две тысячи пятнадцатого года, обратите внимание на танины, на послевкусие, на этот тонкий намёк на трюфель…» Кими честно пытался слушать. Честно пытался смаковать. Но где-то после третьего бокала — или четвёртого? — танины и трюфели слились в единую, приятную, но совершенно неразборчивую симфонию. Зато люди вокруг стали как-то проще. Веселее. Дружелюбнее. Особенно та девушка — дочка какого-то винодела, кажется. Её представили ему ещё в начале вечера: Валентина? Валерия? Что-то на «В». Высокая, с копной каштановых волос и смеющимися тёмными глазами, она всё время оказывалась рядом — то за бокалом, то за разговором, то просто в поле зрения. И Кими, разгорячённый вином и скукой, был совсем не против. — …и тогда папа сказал: «Если ты разобьёшь ещё одну бутылку, я выдам тебя замуж за бухгалтера», — щебетала она, касаясь его рукава кончиками пальцев. — А я ответила, что лучше разобью две, лишь бы не за бухгалтера. Кими рассмеялся — громче, чем следовало. В голове приятно шумело. Где-то вдалеке Джордж что-то обсуждал с Тото, и по его скептическому лицу было ясно: он видел, как его напарник уходит вразнос, но вмешиваться не собирался. Сам разберётся. Или не разберётся — так даже веселее. — Здесь так душно, — выдохнула Валентина (или все же Валерия?), обмахиваясь ладонью. — Там, кажется, есть выход в сад? Или в какой-то грот? Пойдём, подышим. — Пойдём, — легко согласился Кими, и она, подхватив его под руку, повела его в сторону от основного зала, туда, где сводчатая арка переходила в узкий проход, увитый густым, свисающим с каменных стен плющом. Здесь было тихо. Музыка доносилась приглушённо, голоса гостей превратились в далёкий, неразборчивый гул. Плющ создавал естественный полог, отгораживая их от чужих глаз, а в стенной нише горела одинокая свеча, бросая на лица пляшущие золотые тени. Пахло влажным камнем, вином и её духами — чем-то сладким, ванильным, чуть приторным. Валентина прислонилась спиной к холодной стене и посмотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову. В полумраке её черты казались мягче, расплывчатее, словно она была не реальным человеком, а портретом, написанным акварелью. — А ты совсем не похож на тех, кого обычно присылают на такие мероприятия, — промурлыкала она, и её пальцы легли на его предплечье, чуть сжали. — Они все скучные. Говорят о процентах, о контрактах, о курсе валют. А ты... ты живой. — Живой, — повторил Кими, и слово это прозвучало странно — будто он сам проверял, правда ли это. Вино ударило в мозг тёплой, вязкой волной, и всё вокруг — плющ, свеча, её лицо — плыло, как в замедленной съёмке. Он приблизился ближе. Она не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, и её рука скользнула с предплечья на его плечо, задержалась там, чуть царапнув ткань пиджака ноготками. — Знаешь, — прошептала она, — у меня слабость к красивым мужчинам. Особенно к тем, кто умеет побеждать. — Полезное качество, — пробормотал он, и его собственная ладонь легла на её талию — почти рефлекторно. Ткань платья была тёплой, нагретой её телом. Он склонился ниже, и в тусклом свете свечи её лицо вдруг изменилось — или ему показалось? Волосы будто поменяли цвет, глаза — стали другого оттенка, и на мгновение перед ним оказалась не Валентина, а совсем другая женщина. Он моргнул — и видение исчезло. Валентина снова стала Валентиной. — Что-то не так? — спросила она, уловив его заминку. — Нет, всё... — начал он, но договорить не успел. Где-то совсем рядом — кажется, за стеной плюща, в соседней галерее, — раздался звон разбитого стекла. Резкий, неожиданный, за которым последовал женский сдавленный вскрик и чей-то торопливый голос: «О, простите, ради бога, я сейчас всё уберу...» Кими вздрогнул и отстранился. — Кими? — Валентина нахмурилась, не понимая, почему он вдруг замер. — Извини, — сказал он, отступая на шаг, — мне нужно... — Что нужно? Он не ответил. Он уже отодвигал завесу плюща и выходил обратно в галерею, оставляя Валентину в одиночестве, с недоумённым и слегка оскорблённым выражением лица. За поворотом, у подножия каменной лестницы, кто-то собирал осколки бутылки, а рядом стояла женщина в тёмно-зелёном платье, прижимая пальцы к виску. Кими ускорил шаг.

***

Агнесса бродила между рядами дубовых бочек, ведя кончиками пальцев по шершавому дереву, и чувствовала себя призраком на чужом пиру. Дегустация шла уже второй час, и за это время она успела выучить наизусть расположение сыров на тарелке, пересчитать все канделябры и даже мысленно сочинить три язвительных комментария, которые никогда не произнесёт вслух. Шарль всё ещё обсуждал контракты где-то в другом конце зала. Александра, блиставшая в кругу гостей, время от времени бросала на подругу ободряющие взгляды, но вырваться из водоворота светских бесед пока не могла. Агнесса вздохнула, задержалась у огромной бочки с выжженным на боку гербом и сделала вид, что чрезвычайно заинтересована винтажом. В этот момент к ней приблизился мужчина — возник, точно гриб после дождя, из полумрака между бочек. Он был немолод. Пожалуй, даже стар. Лет шестидесяти, а может, и больше: седина, забранная в аккуратный хвост, лицо, тронутое сеткой морщин, но всё ещё хранящее следы былой привлекательности. Одет дорого — тёмно-бордовый пиджак, шёлковый платок в кармане, запонки с каким-то гербом. От него пахло дорогим табаком и чем-то терпким — не то виски, не то одеколоном, настоянным на дубовой коре. — Скучаете? — его голос был низким, с хрипотцой заядлого курильщика. — Простите мою дерзость, но я заметил вас ещё у лестницы. Вы стояли особняком, словно картина в музее, мимо которой проходят, не замечая шедевра. Агнесса вежливо улыбнулась, отступая на полшага. Комплимент был слишком выверенным, слишком отрепетированным — явно из арсенала, отточенного десятилетиями. — Просто наслаждаюсь атмосферой, — ответила она нейтрально. — Ах, атмосфера! — он шагнул ближе, и его тёмные, маслянистые глаза задержались на её лице дольше, чем требовали приличия. — Атмосфера здесь действительно исключительная. Но знаете, что делает её ещё исключительнее? — он понизил голос, словно сообщал государственную тайну. — Присутствие юной красоты среди всего этого... антиквариата. Вы — как глоток свежего вина среди покрытых пылью бутылок. — Очень... поэтично, — выдавила Агнесса, чувствуя, как внутри нарастает глухое, смутное беспокойство. — Я коллекционер, — продолжал он, не сводя с неё глаз. — Всю жизнь коллекционирую редкие вещи. Вина. Картины. Впечатления. И поверьте, я знаю толк в редкостях. — Он вдруг подался вперёд, и его ладонь легла на её талию и притянула к себе. — Вы — редчайший экземпляр. Хотите, я покажу вам частную коллекцию? Там есть бутылки, которые не видели света триста лет. Агнесса задохнулась — не столько от неожиданности, сколько от возмущения. Рефлекс сработал быстрее разума: она резко отстранилась назад и с силой, какой сама от себя не ожидала, ударила его по ладони — звонкий хлёсткий шлепок разнёсся под каменными сводами. — Уберите руки, — произнесла она ледяным тоном, в котором, впрочем, дрожала едва сдерживаемая ярость. Мужчина отдёрнул ладонь, точно обжёгшись. В его глазах мелькнуло искреннее, почти детское оскорбление — не злость, но уязвлённое самолюбие. Он сделал резкий шаг назад, не глядя, и его локоть задел одну из бутылок, выставленных на соседний столик для дегустации. Бутылка — старинная, с тёмным стеклом и сургучной печатью — покачнулась и с душераздирающим звоном рухнула на каменный пол, разлетаясь вдребезги. Тёмно-красная лужа растеклась по плитам, точно кровь. Несколько голов повернулись в их сторону. Возникла та особенная, звенящая тишина, какая бывает в момент, когда все ждут скандала. — Ради бога, простите, я сейчас всё уберу, — забормотал возникший из ниоткуда официант, но Агнесса уже не слушала. Александра, заметившая всю сцену от начала до конца, но не успевшая вмешаться раньше, уже спешила к подруге. Её лицо было спокойным, даже безмятежным — маска светской львицы, — но в глазах полыхало то самое пламя, которое Шарль в шутку называл «режимом боевой готовности». Она взяла Агнессу под руку — крепко, уверенно, — и, не удостоив оскорблённого мужчину даже взглядом, повела её в сторону. — Идём, — коротко бросила она тоном, не терпящим возражений. — Здесь душно. Они двинулись вдоль стены, прочь от эпицентра происшествия, но не успели сделать и пяти шагов, как кто-то — спешащий то ли к месту инцидента, то ли просто в поисках туалета — грубо толкнул Агнессу в плечо. Она пошатнулась, каблук проехался по неровному камню, и если бы не рука Александры, она, вероятно, упала бы. Александра резко обернулась, готовая испепелить наглеца взглядом, но тот уже растворился в толпе. — Варвары, — процедила она сквозь зубы, поправляя жемчуг на шее, и крепче сжала локоть подруги. — Ты цела? — Цела, — выдохнула Агнесса, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Алекс, кто это был? — Понятия не имею. Какой-то коллекционер, — она произнесла это слово так, словно оно было ругательством. — Такие всегда думают, что весь мир — их частная коллекция. — Она потянула Агнессу дальше, в боковую галерею, где было тише и безлюднее, и вдруг остановилась, пристально вглядываясь в лицо подруги. — Эй. Ты правда цела? Он тебя не напугал? — Нет, — Агнесса покачала головой, чувствуя, как уходит дрожь из пальцев. — Скорее разозлил. Я не просила его лапать меня. — И правильно сделала, что ударила. Я бы ещё и в лицо добавила, но это моветон. Жаль, — Александра улыбнулась одними уголками губ, и в этой улыбке было столько сестринской, воинственной нежности, что Агнесса невольно ответила ей тем же. — Пойдём, найдём Шарля и сбежим отсюда. Хватит с тебя на сегодня светской жизни.

***

Ночь сгустилась над побережьем, пока они шли к машине — та же самая троица, что и несколькими часами ранее, но теперь притихшая, утомлённая. Цикады всё ещё заливались в траве, фонари вдоль аллеи горели тёплым янтарём, но в воздухе уже не было той искристой лёгкости, с какой они приехали. Дегустация закончилась, спонсоры разъехались, и от погреба пятнадцатого века осталось лишь послевкусие. Автомобиль плавно выскользнул за ворота, урча двигателем, и покатил по пустынной прибрежной дороге. В салоне было тихо — только тихое шипение кондиционера и приглушённые звуки радио. Тото сидел впереди, на пассажирском сиденье, и смотрел в телефон. Его лицо, подсвеченное холодным сиянием экрана, выражало ту особую, непроницаемую сосредоточенность, за которой могло скрываться что угодно — от анализа биржевых сводок до просмотра котиков в инстаграме. Джордж, устроившийся у окна напротив Кими, откинул голову на подголовник и лениво крутил в пальцах бокал с водой, которую предусмотрительно захватил у выхода. Его платок всё ещё торчал из нагрудного кармана безупречным треугольником, но сам Джордж выглядел так, словно вечер выжал из него весь запас терпения. — Итак, — начал он, не поворачивая головы, — позволь подвести итог. Ты выпил больше, чем нужно. Ты флиртовал с дочкой винодела. Ты исчез с ней в кустах на добрых пятнадцать минут. А потом ты выскочил оттуда с таким лицом, будто увидел призрак, и весь оставшийся вечер ходил мрачнее тучи. Я ничего не упустил? Кими, сидевший напротив, оторвал взгляд от окна и посмотрел на напарника с тем выражением, какое бывает у подростка, которого отчитывают за разбросанные носки. — Ты упустил, что она была очень настойчива, а я — очень пьян. Но ничего не случилось. — О, я знаю, что ничего не случилось, — кивнул Джордж. — Я видел твою физиономию, когда ты вернулся. С таким лицом не возвращаются после свидания. С таким лицом возвращаются после того, как случайно увидели по телевизору повтор собственного провала на Гран-при. Кими усмехнулся — вяло, без огонька. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. С переднего сиденья раздался голос Тото — сухой, размеренный, не предвещавший ничего хорошего: — Я, кажется, начинаю сомневаться в целесообразности этой операции. — Он заблокировал телефон и повернул голову ровно настолько, чтобы его профиль вырисовался на фоне ночного неба. — Я напрягаю людей. Служба безопасности перерыла списки гостей. Организаторы вечеринки подняли записи с камер. И ради чего? Чтобы ты нарезал круги, напивался просекко и прятался в кустах с первой встречной? — Я не прятался, — буркнул Кими. — И она не первая встречная. Я хотя бы знаю, как её зовут. — Валентина, — подсказал Джордж. — Это здесь ни при чём. — А кто здесь при чём? — уточнил Тото, и в его тоне звякнула сталь. — Та девушка, которую ты ищешь, — она вообще знает, что ты её ищешь? Или ты просто бегаешь кругами, пока я поднимаю на уши половину страны? Кими долго молчал, глядя в окно. За стеклом проносились тёмные пальмы и редкие огни. Он прижался лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза. Когда он заговорил, его голос звучал непривычно тихо, без привычной бравады. — Знаешь, есть такая штука... — он запнулся, подбирая слова. — Ребёнок может съесть много сладостей. Целый день. Конфеты, печенье, мороженое. Но когда наступает важный момент — день рождения, праздник, — он всё равно выберет торт. Понимаешь? Торт — он особенный. Не потому что он вкуснее. А потому что... он торт. Джордж медленно, театрально закатил глаза. — Философ, — произнёс он с той интонацией, с какой обычно говорил «идиот», но чуть ласковее. — Ты пьяный итальянский философ в машине, и я застрял с тобой до самого отеля. — Я не пьяный, — пробормотал Кими, не открывая глаз. — Ты пьяный итальянский философ, — повторил Джордж с расстановкой. — Но должен признать, аналогия с тортом довольно... неожиданная. — Это метафора, — уточнил Кими. — Я понял, что это метафора. Настолько понял, что даже умилился. Ты, значит, наелся сладостей, но торт — торт где-то ходит и, кажется, всё ещё не знает, что ты его ищешь. — Именно, — пробормотал Кими. — Торт. И с этими словами он уткнулся носом в холодное стекло, и через минуту его дыхание выровнялось, сделалось глубоким и тихим. Плечи расслабились. Кудри, ещё влажные после вечерней духоты, прилипли к виску. Он засопел — мирно, по-детски, — и Джордж, глядя на него, невольно покачал головой. — Спит, — констатировал он с той смесью раздражения и нежности. — Я слышал его метафору, — подал голос Тото, не оборачиваясь. — Если честно, я ожидал большего количества слов и меньшего — дыхания перегаром. — Это не перегар, — вступился за напарника Джордж. — Это просекко. Совсем другое дело. — Торт. Надо же. Торт.