il mio agnello innocente

Полдень стекал по черепичным крышам жидким золотом — густым, почти осязаемым, какое бывает только в Италии. Узкие улочки дышали древностью и пряностями: где-то над головой, на балкончике, увитом плющом, сушилось бельё, а этажом выше старушка в чёрном поливала герань, и капли воды, срываясь вниз, на мгновение вспыхивали бриллиантами в косых лучах. Воздух был настоян на базилике, чесноке, томатном соусе, что булькал в огромных кастрюлях за распахнутыми ставнями, и на том особом, ни с чем не сравнимом аромате свежеиспечённого теста, который заставлял желудок петь оперные арии. Откуда-то из распахнутого окна лилась музыка — старый итальянский шлягер, что-то про amore и cuore, и хрипловатый голос певца мешался с уличным шумом: треском мотороллеров, цоканьем каблуков по брусчатке, обрывками разговоров на пяти языках сразу. Солнце играло на витринах — то зажигало радугу в хрустальных подвесках люстр, то скользило по глянцевым бокам моцареллы, выставленной в сырной лавке, то вспыхивало на золотых циферблатах часов, разложенных за стеклом ювелирного бутика. В этом пёстром, пьянящем водовороте две девушки шагали плечом к плечу — две фигуры, которые, казалось, принадлежали этому городу в равной мере и всё же совершенно по-разному. Александра, высокая и утончённая, двигалась с той особой, врождённой грацией, которая не нуждается в подтверждении. На ней было широкое льняное палаццо песочного оттенка и шёлковый топ на тонких бретелях — простой, но явно из тех, что стоят целое состояние. Тёмные очки в золотой оправе прятали глаза, а идеальная укладка не шелохнулась даже под порывом тёплого сирокко, что пробирался в лабиринты улиц. Она смеялась — легко, переливчато, запрокидывая голову и подставляя солнцу точеную шею. Рядом с ней Агнесса — в простом льняном платье цвета морской волны, с волосами, небрежно собранными в низкий пучок, — выглядела почти по-домашнему уютно. Но в этой простоте была своя прелесть: свежесть, юность, что-то настоящее, не припорошённое глянцем. Она тоже смеялась, и смех её — чуть более низкий, чуть более сдержанный — звучал искренне. — Ты только посмотри на эти туфли! — Александра вдруг замерла у витрины бутика и театрально прижала пальцы к груди, словно узрела восьмое чудо света. — C'est une folie… Я умру, если не примерю. — Ты умрёшь, если их купишь, — фыркнула Агнесса, заглядывая через её плечо. — Твой банковский счёт, во всяком случае. — О, дорогая, банковские счета существуют, чтобы страдать. Это их карма. Они расхохотались одновременно и двинулись дальше, мимо уличного музыканта с аккордеоном, который как раз затянул что-то щемяще-неаполитанское. Александра бросила в его раскрытый футляр смятую купюру и, не сбавляя шага, повела плечами в такт мелодии. Агнесса засмотрелась на неё — на эту лёгкость, на эту непробиваемую, отполированную годами светской жизни способность быть прекрасной в любую секунду. И на мгновение позавидовала. Не туфлям, не деньгам, не укладке. А тому, как Александра умела не оглядываться назад. Обе они старательно не оглядывались. О той ночи не было сказано ни слова. Ни когда они встретились утром в холле отеля, и Александра окинула её долгим, всё понимающим взглядом, но промолчала. Ни когда пили кофе на террасе, и Агнесса поймала себя на том, что смотрит куда-то вдаль, за пальмы, туда, где за горизонтом прятался тот особняк. Ни сейчас, когда вечер, наполненный шёпотом волн и чьим-то бархатным голосом, казалось, всё ещё витал где-то на периферии сознания. — Смотри, — вдруг сказала Александра, останавливаясь у крошечной пекарни, витрина которой ломилась от фокаччи, чиабатты и пирогов со шпинатом. — Вот оно, истинное счастье. Не мужчины, не деньги, не слава. Просто углеводы. Агнесса прыснула, и напряжение, которое она даже не осознавала, чуть отпустило её плечи. — Мы же собирались на обед в то место с мишленовской звездой? — Ага, — кивнула Александра, уже протягивая продавцу купюру и получая взамен два истекающих маслом, хрустящих куска фокаччи. — Это наш аперитив. Французы называют это «открыть аппетит». А я называю это «не хочу умереть с голоду, пока мы идём». Они взяли по куску, обжигая пальцы и смеясь, и двинулись дальше — к набережной, откуда уже тянуло морем. Солнце припекало, музыка неслась из каждого окна, Италия дышала им в затылок жарким, пряным дыханием, и на одно короткое, золотое мгновение всё было просто. Они свернули в переулок, мощеный плоским, отшлифованным веками камнем, где тень платанов создавала дрожащую, кружевную прохладу. Фокачча была уничтожена, пальцы вытерты бумажными салфетками, и теперь девушки шагали медленнее, в ритме сиесты, которую этот квартал ещё не объявил, но уже предвкушал. — Так когда у вас самолёт в Токио? — спросила Агнесса, поправляя лямку платья, сползшую с плеча. — Ты говорила, в четверг? — В четверг утром, — Александра вздохнула, и в этом вздохе было куда больше драмы, чем требовала ситуация. — Частный борт, шесть утра. Шесть! Ты представляешь, во сколько мне придётся встать, чтобы к тому моменту выглядеть так, будто я родилась с идеальной укладкой? В четыре. В четыре утра, Агнесса! Это бесчеловечно. — О, да, — Агнесса театрально прижала руку к сердцу, — частный борт, укладка в четыре утра... Как ты вообще выживаешь в этом суровом мире? — Тише, Агнесса, — беззлобно отмахнулась Александра и вдруг помрачнела. — И это не самое страшное. Самое страшное — Лео. — Лео? — Агнесса нахмурилась, перебирая в памяти имена общих знакомых. — Это не тот банкир с вечно влажными ладонями? — Фу, нет! — Александра расхохоталась. — Лео — наш пёс. Полтора килограмма чистой, концентрированной любви. И мы должны оставить его на десять дней. Десять, Агнесса! Для него это вечность. Он будет думать, что мы его бросили. Он будет лежать на моей подушке, уткнувшись носом в мой шарф, и тихо, душераздирающе скулить. Я не переживу. Она остановилась посреди переулка, прижав ладонь ко лбу в жесте, достойном трагической актрисы немого кино. Проходивший мимо старик с корзинкой лимонов покосился на неё с лёгким недоумением. — Вы же оставляете его с сиделкой? — уточнила Агнесса, беря подругу под руку и увлекая дальше. — Не в приюте и не на улице. С персональной сиделкой, которая, как ты говорила, имеет диплом ветеринара и по совместительству святую. — Да, но... — Александра поджала губы, — она не я. Она не знает, что Лео любит, чтобы его чесали строго за левым ухом. Что он предпочитает пить воду только из хрустальной мисочки. Что на ночь ему нужно включать белый шум — иначе он просыпается от каждого хлопка двери. — Алекс, — Агнесса остановилась и заглянула подруге в лицо, пряча улыбку, — ты сейчас описываешь не собаку. Ты описываешь ребёнка. — Он и есть мой ребёнок! — с жаром воскликнула Александра и тут же осеклась, заметив искорки смеха в глазах Агнессы. — Ладно, хорошо, я психованная собачница. Счастлива? Записывай, издавай мемуары. «Моя подруга — сумасшедшая». Бестселлер. Они засмеялись в унисон, и смех этот эхом разнёсся по переулку, заставив голубей на карнизе недовольно заворчать. — Кстати, о бестселлерах, — Александра перевела дух, промокая уголки глаз кончиком пальца, — в Токио у Шарля запланирована встреча с какими-то инвесторами из Осаки. Он хочет, чтобы я присутствовала. Говорит, мой японский звучит «экзотично». — Ты говоришь по-японски? — Я говорю «здравствуйте», «спасибо» и «где здесь туалет». По-моему, этого более чем достаточно. И снова смех — лёгкий, искрящийся, как просекко в бокале. Они как раз вышли на небольшую пьяццу с фонтаном в центре — мраморным дельфином, из пасти которого лилась серебряная струя воды. Вокруг фонтана играли дети, а стайка туристов с картами щёлкала фотоаппаратами. И тут, откуда-то сбоку, раздалось низкое, тягучее: — Bellissima! Агнесса сперва даже не поняла, что это адресовано ей. Она обернулась скорее рефлекторно, на звук. Мимо проходил мужчина — типичный итальянец средних лет, загорелый, с сединой на висках и рубашкой поло, обтягивающей заметное брюшко. Он не замедлил шага, лишь слегка приподнял тёмные очки и улыбнулся — белозубо, по-средиземноморски щедро. И пошёл дальше, растворяясь в толпе. Агнесса замерла, чувствуя, как краска медленно, предательски заливает щёки. Не оттого, что комплимент был особенно изысканным. Не оттого, что прохожий был особенно хорош собой. А оттого, что в голове, быстрее молнии, пронеслась одна-единственная мысль. Нет. Кими делал комплименты куда лучше. Тот не назвал бы её просто «bellissima». Тот говорил о луне, меркнущей на фоне её красоты. Тот шептал о трофеях, о глазах, в которых плещется море, о том, как он забыл, как дышать. Тот обращался с ней не как с хорошенькой незнакомкой — а как с произведением искусства, которое он ждал всю жизнь. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Александра, заметив её смущение, лишь едва приподняла бровь — так, самую малость, — и деликатно отвернулась к фонтану, делая вид, что чрезвычайно заинтересована мраморным дельфином. — Рыбка, — произнесла она нейтральным, светским тоном. — Милая рыбка. — Это дельфин, — поправила Агнесса, сглатывая. — Даже лучше. И они пошли дальше, словно ничего не случилось. Только румянец на щеках Агнессы угасал ещё долго, а губы то и дело поджимались — словно она всё ещё пробовала на вкус те давние, украденные слова, которые он шептал в лунном свете. Кафе нашлось само — или это они его нашли, ведомые запахом свежемолотого кофе и ванили, что тянулся из приоткрытой двери, как ласковый кот. Заведение было крошечным, на пять столиков, с клетчатыми красно-белыми скатертями, выцветшими от сотен стирок, и стенами, сплошь завешанными старыми фотографиями в деревянных рамках — кадры из итальянского кино, улыбающиеся старушки с пучками базилика, футболисты шестидесятых, застывшие в победных прыжках. Они заняли угловой столик у окна, выходящего на ту самую пьяццу с фонтаном-дельфином. Александра грациозно опустилась на плетёный стул, положила сумочку на соседнее сиденье и подозвала официанта одним лишь лёгким движением бровей. Агнесса села напротив, подпёрла щёку ладонью и рассеянно уставилась в окно, где солнечные зайчики плясали на водной глади. — Два эспрессо, — заказала Александра на безупречном итальянском, — и канноли. Самые свежие, какие есть. Grazie. Официант — молодой парень с копной чёрных как смоль волос — кивнул и умчался, а Александра откинулась на спинку стула, сняла очки и принялась изучать подругу с той внимательностью, с какой коллекционер изучает подлинность полотна. Агнесса этого не замечала — она всё ещё смотрела на воду, но взгляд её был отсутствующим, обращённым куда-то внутрь себя. Кофе принесли быстро. Маленькие чашечки, густая пенка, аромат, от которого даже воздух в кафе стал будто бы теплее и уютнее. Рядом легла тарелка с канноли — хрустящие трубочки, начинённые нежнейшей рикоттой с кусочками шоколада и апельсиновыми цукатами. Александра взяла свою чашечку, сделала крошечный глоток, блаженно прикрыла глаза, а потом, не откладывая, перешла в наступление: — Ты уже два дня витаешь где-то. Даже сейчас — ты здесь, но тебя нет. Хочешь рассказать, или мне начать гадать? Агнесса моргнула, возвращаясь из своих мыслей, и перевела взгляд на подругу. В карих глазах Александры читался неподдельный интерес, но без тени осуждения — только забота, замаскированная под светское любопытство. — Я не знаю, о чём ты, — сказала Агнесса, но голос её прозвучал неубедительно даже для неё самой. — Ну конечно. — Александра поставила чашечку на блюдце с тихим, но выразительным стуком. — Я о той ночи. После афтепати. И не смей снова говорить про плойку, потому что я знаю, как выглядят ожоги от плойки. А это, — она обвела пальцем в воздухе невидимый круг в районе Агнессиной шеи, где на бледной коже всё ещё угадывались бледнеющие жёлто-сиреневые тени, — это не плойка. Это очень настойчивый, очень темпераментный и, видимо, очень итальянский рот. Агнесса зажмурилась на секунду и тихо, нервно рассмеялась. Пальцы её обхватили чашечку с эспрессо, хотя она ещё не сделала ни глотка — просто нужно было чем-то занять руки. — Алекс... — Агнесса, — передразнила она с той же интонацией, но мягче, теплее. — Я не выпытываю. Я не осуждаю. Я твоя подруга, и последние два дня ты ходишь с таким лицом, будто потеряла что-то важное. Или кого-то. Агнесса наконец поднесла кофе к губам. Глоток — обжигающий, горьковатый, отрезвляющий. Она поставила чашку обратно, провела пальцем по её ободку и, не глядя на подругу, тихо произнесла: — Ты ведь видела, кто был на той вечеринке. Ты знаешь всех этих людей. Ты наверняка его знаешь. Александра чуть склонила голову набок, ожидая продолжения. — Я даже не знаю его фамилии, — призналась Агнесса, и в этом признании прозвучало больше боли, чем ей хотелось бы. — Я даже не знаю, сколько ему лет. Я знаю только имя. И то — не полностью. Он сказал: «Называй меня просто Кими». Александра замерла. На долю секунды — но Агнесса успела заметить, как её идеально очерченные брови дрогнули, прежде чем вернуться на место. В зелёных глазах подруги мелькнуло что-то — узнавание? Удивление? Она не успела понять. — Кими? — переспросила Александра нейтральным тоном, беря с тарелки канноли и элегантно откусывая кончик. — Да. Гонщик, кажется. Ты, наверное, знаешь его. Вы с Шарлем вращаетесь в этих кругах. Александра прожевала, промокнула губы салфеткой и ответила с той осторожной, дозированной небрежностью, которая далась ей явно не без труда: — Моя дорогая, в Формуле-1 примерно два десятка гонщиков, и половину из них зовут так, что не выговоришь. Но да, одного Кими я знаю. Вернее, знаю, кто он. — Она сделала паузу, глядя на подругу поверх чашки. — И, полагаю, тебе есть что мне рассказать. С самого начала. С балкона, если я правильно понимаю, куда ты сбежала проветриться. Агнесса отставила чашку в сторону, сцепила пальцы в замок на коленях и набрала в лёгкие побольше воздуха, будто перед прыжком в воду. Александра не торопила — она сидела, изящно скрестив лодыжки, и ждала. В её взгляде не было ни жадного любопытства сплетницы, ни праздного злорадства — только спокойное, терпеливое внимание. И это почему-то помогло. — Я... — начала Агнесса и тут же осеклась. Пальцы её разжались, ладони взлетели к лицу, закрывая пылающие щёки. — Господи, Алекс, я даже не знаю, как об этом говорить. — Словами, — мягко подсказала Александра. — Просто словами. Агнесса глухо рассмеялась в собственные ладони. — Ты выпила шампанского, — напомнила Александра. — Я сама тебе его принесла. С этого места, пожалуйста. — Да. — Агнесса опустила руки, но взгляд её метался где-то между солонкой и сахарницей, ни на чём не задерживаясь. — Ты ушла к тому спонсору с ужасными усами, а я осталась. И выпила ещё. Много. А потом... — она запнулась, и краска, только начавшая сходить со щёк, вернулась с новой силой. — Мне стало душно. Я вышла на балкон. Там было море, луна, пальмы... И он. — Он подошёл сзади? — уточнила Александра, и в её голосе прорезалась та нотка, с которой перелистывают страницы особенно захватывающего романа. — Да. Сказал какую-то... какую-то совершенно невозможную фразу. — Агнесса на мгновение прикрыла глаза, вспоминая. — Про луну, которая померкла на фоне моей красоты. Что-то в этом роде. Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Думала — шаблонный итальянец, дежурный комплимент. — Но он оказался не шаблонным? — Александра чуть подалась вперёд. — Он оказался... — Агнесса запнулась, подбирая слово, — Он говорил так, будто каждое слово было настоящим. Будто он не заучивал это, а придумывал прямо там, глядя на меня. Он сказал, что я — главный трофей. Что он хотел бы спрятать меня даже от взгляда луны. Что тонет в моих глазах. — Она снова спрятала лицо в ладонях и простонала сквозь пальцы: — Боже, когда я произношу это вслух, это звучит как дешёвый бульварный роман. Но там, на балконе, под луной, с его голосом... это звучало иначе. Это звучало так, будто я действительно единственная женщина на всей планете. Александра молчала. Молчание это было густым, но не неловким — она словно давала пространство для продолжения. — А потом... — Агнесса резко выдохнула, уронила руки на стол и уставилась в свою чашку так пристально, словно надеялась прочесть будущее на кофейной гуще. — Мы оказались в какой-то комнате. Я не помню, как мы туда попали. Он меня понёс, кажется. И... Она замолчала. Щёки её пылали уже не просто красным — малиновым, густым, почти болезненным румянцем. — Дальше можешь не рассказывать, — деликатно произнесла Александра. — Нет, я... — Агнесса сглотнула. — В общем, это было... это было... — она не находила слов и вдруг выпалила с отчаянной, смущённой прямотой: — Он знал, что делал. Совершенно точно знал. С каждой секундой. С каждым прикосновением. Я никогда... — она запнулась, спрятала лицо в ладонях снова, на этот раз почти полностью, так что виднелись только кончики ушей, пунцовые, как пионы. Александра мягко отвела её руки от лица и заглянула в глаза. — Ты поэтому ушла утром? Не разбудив? Агнесса кивнула, не в силах выдержать взгляд подруги. — Я подумала... — голос её дрогнул, — что у него таких, как я, миллионы. Что я — просто очередная. Трофей на одну ночь. Он даже не спросил мой номер телефона. Даже фамилию. Я ушла, пока он спал, и... и всё. Конец истории. Александра откинулась на спинку стула, взяла канноли, но не откусила — просто держала в пальцах, глядя на подругу с каким-то новым, задумчивым выражением. — Знаешь, что я тебе скажу, — произнесла она наконец, и в голосе её не было ни насмешки, ни жалости. Только тихая, уверенная констатация факта. — Если он действительно говорил те комплименты искренне, а не просто затащил тебя в постель.. Боже, Агнесс..Поверь моему опыту: если это тот самый Кими, которого я знаю... он не из тех, кто сдаётся. Агнесса подняла на неё глаза — растерянные, недоверчивые, с проблеском чего-то, что она сама боялась назвать надеждой. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — отрезала Александра, и в её тоне прозвучало что-то странное, почти загадочное. — А теперь ешь канноли, пока рикотта не потекла. Ты краснеешь, теряешь калории, их нужно восполнять. Доктор Александра прописала. *** — Доктор Джордж настоятельно советует выпить успокоительного, а лучше снотворного, — Рассел, методично подпиливая ногти, бросил на Кими скептический взгляд поверх пилочки, — у меня уже глаза болят. Джордж сидел, вальяжно раскинувшись в глубоком кресле гостиничного номера, и всем своим видом излучал ту особую, чисто британскую невозмутимость, которая действовала Кими на нервы даже в лучшие времена. На журнальном столике перед ним выстроились в идеальный ряд пилочка, баф и масло для кутикулы — целый маникюрный арсенал, разложенный с армейской аккуратностью. Кими, проходя уже пятый круг вокруг дивана, резко остановился и взмахнул руками — чуть не задел лампу, но вовремя увернулся. Его кудри подпрыгнули в такт возмущению. — Нет, ну ты не понимаешь! — воскликнул он с тем особым, темпераментным надрывом, на который способны только итальянцы. — Вот что ей не понравилось? Все девушки до этого были довольны!.. Джордж даже не поднял глаз. Он аккуратно провёл пилочкой по краю ногтя, сдул невидимую пылинку и лишь после этого соизволил ответить: — Всех девушек до этого ты бросал, даже не спрашивая номера телефона. — Он наконец поднял взгляд, и в его серых глазах заплясали бесенята. — А тут бросила она, задев твоё хрупкое эго. Кими застыл с открытым ртом — такой формулировки он явно не ожидал. Его брови сошлись на переносице, он ткнул себя пальцем в грудь, точно проверяя, не ослышался ли. — Моё эго? Моё эго вообще ни при чём! — Он снова заходил кругами, теперь ещё быстрее. — Я просто хочу понять! Я сделал всё правильно! Я был... я был нежен, я был страстен, я говорил ей такие слова, от которых любая другая растаяла бы прямо на месте. Я назвал её редчайшим созданием! Я сравнил её с лунным светом! А она... — Сбежала на рассвете, даже не попрощавшись? — подсказал Джордж сладким тоном, принимаясь за следующий ноготь. — Да! — Кими драматично всплеснул руками и наконец рухнул на диван напротив напарника. Пружины жалобно скрипнули. — Я проснулся — её нет. Ни записки, ни номера, ничего. Только вмятина на подушке. Я чувствую себя... чувствую себя... — Брошенным? — услужливо подкинул Джордж. — Я хотел сказать «оскорблённым», — проворчал Кими, но тут же сдулся, признавая поражение. Он запустил пальцы в волосы и взлохматил их ещё сильнее. — Ладно. Возможно, брошенным. Немного. Совсем чуть-чуть. Но дело не в этом! Дело в том, что она была особенной. Понимаешь? Особенной. Не такой, как все. Она не смотрела на меня как на трофей. Она вообще не знала, кто я такой. Она назвала меня странным. Она смеялась надо мной, Джордж. Надо мной! Это... это бесит. И восхищает одновременно. Джордж отложил пилочку, взял баф и принялся полировать ноготь с той же методичностью, с какой он, вероятно, изучал телеметрию. — Позволь резюмировать, — произнёс он тоном психотерапевта. — Ты встретил девушку, которая не впечатлилась твоей славой, не растаяла от твоих комплиментов, не попросила твой номер и ушла до завтрака, даже не украв у тебя часы на память. И теперь ты, Кими Антонелли, победитель гонок и разбиватель сердец, ходишь кругами и жалуешься мне, пока я делаю маникюр. Всё верно? Кими уставился на него исподлобья. — Когда ты так говоришь, это звучит глупо. — Это звучит глупо в любой формулировке, — отозвался Джордж, и уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Но, должен признать, в этом есть своя прелесть. Девушка, которая не впечатлилась Кими Антонелли. Это что-то новенькое. — Она не «не впечатлилась», — буркнул Кими, хватая с журнального столика какую-то безделушку и начиная нервно вертеть её в руках. — Ей просто... не сказали. Она не знала, кто я. Ну, сначала не знала. А потом было уже поздно. — Поздно для чего? — Не знаю! — он швырнул безделушку обратно. — Для всего. Для того, чтобы я мог сказать: «Кстати, я вообще-то гонщик Формулы-1». Это прозвучало бы как... как дешёвое хвастовство. А после того, что между нами было, говорить о работе вообще глупо. — О, работа! — Джордж театрально оживился. — Так ты, получается, хотел с ней не просто переспать? Ты хотел обсудить карьерные перспективы? — Я хотел... — Кими запнулся. Он хотел ещё раз увидеть, как она улыбается. Хотел услышать, как она называет его странным. Хотел, чтобы она снова спрятала лицо в его плече и тихо, смущённо дышала. Но ничего из этого он не мог произнести вслух — не Джорджу, не сейчас. — Я хотел хотя бы попрощаться, — закончил он тихо. Джордж на мгновение перестал полировать ноготь и внимательно посмотрел на напарника. Что-то в его взгляде смягчилось — может, искра сочувствия, может, просто усталость от собственного сарказма. — Знаешь, что я думаю? — произнёс он, откладывая баф. — Ты впервые встретил кого-то, кто отнёсся к тебе как к обычному человеку. Не к гонщику, не к восходящей звезде. Просто к парню на балконе. И это, старина, либо лучшее, что с тобой случалось, либо самое опасное. Кими молчал, уставившись в потолок. — А какая разница? — спросил он наконец. — Разница в том, — Джордж взял масло для кутикулы и начал аккуратно втирать его в ногтевую пластину, — что если первое — ты её найдёшь. А если второе — она найдёт тебя сама. И, судя по твоему состоянию, я бы ставил на второй вариант. Кими резко сел, уставившись на напарника с проблеском надежды в глазах. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, что ты сейчас похож на щенка, которому пообещали косточку, — хмыкнул Джордж. — И ещё я думаю, что тебе действительно пора выпить успокоительного. Или хотя бы перестать нарезать круги — у меня от тебя рябит в глазах, а у меня, между прочим, маникюр. Ты хочешь, чтобы я завтра выглядел непрезентабельно? Кими фыркнул, но в его глазах уже плясали искорки веселья. — Ты невыносим, Рассел. — Я — лучшее, что с тобой случилось после той девушки, — парировал Джордж. — А теперь будь другом, передай мне верхнее покрытие. И смирись уже с тем, что она тебя переиграла. По-моему, это восхитительно.