По твоей мерке

7 февраля 2027 года. Воскресенье. Услышав, как дверь комнаты Чонгука с глухим, шершавым звуком отворилась, Юнги, уже сидевший за обеденным столом и успевший вдумчиво, методично разложить перед собой доставленный этим утром проворным курьером завтрак из «Хварана», поднял голову и, едва уловив это тяжёлое, мрачное выражение, застывшее на лице его друга, стоило тому переступить порог и выйти в гостиную, запрокинул голову назад, издав протяжный, страдальческий стон, прозвучавший в тишине их квартиры с той особой, утрированной интонацией, за которой, впрочем, скрывалась вполне искренняя, неподдельная тревога. — Да нет, — страдальчески протянул Юнги, всем своим видом демонстрируя, насколько он уже устал от этого мрачного, затянувшегося спектакля, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он впился взглядом в Чонгука, силясь понять, что именно сейчас преобладает в его друге: раздражение, которое следовало бы попросту проигнорировать, или же что-то более глубокое, что требовало от него, Юнги, настоящего, искреннего беспокойства. — Ты что, до сих пор не пришёл в себя? — спросил он, садясь ровно и складывая руки перед собой на столешнице, чувствуя, как его собственное настроение, до этого вполне благодушное и расслабленное, начинает медленно, но верно сползать куда-то вниз под тяжестью этой гнетущей, почти осязаемой атмосферы. Хмуро посмотрев на Юнги из-под насупленных бровей, Чонгук, издав тяжёлый, шумный вздох, прошествовал к столу и, усевшись на своё привычное место, опустил на разложенную перед ним еду взгляд, полный такой беспросветной, глухой тоски, словно перед ним стояла не изысканная, источающая тонкий, пряный аромат трапеза от одного из лучших шеф-поваров Сеула, а как минимум тарелка с тюремной баландой, и, помолчав несколько долгих, напряжённых секунд, он неожиданно буркнул, и голос его прозвучал глухо, словно из-под толщи воды: — Это теперь всегда так будет? Сказав это, он сразу же осёкся, дёрнул плечом в каком-то нервном, непроизвольном движении и, с видимым трудом подавляя накатывающее смущение, добавил, и каждое слово давалось ему с тем самым характерным, тяжёлым усилием, с каким признаются в чём-то глубоко постыдном и интимном: — Ну вот такие пробуждения. Уловив в его тоне эту плохо скрываемую, почти детскую растерянность, Юнги, выдохнув с явным, почти демонстративным облегчением, откинулся на спинку стула и, чуть склонив голову набок, протянул с понимающей и чуть снисходительной интонацией, с какой более опытный, всё повидавший альфа мог бы успокаивать младшего, растерянного собрата: — А, — протянул он, и в этом коротком, односложном звуке сквозило сразу всё: и облегчение от того, что проблема, оказывается, не столь катастрофична, и толика той самой, привычной дружеской иронии, без которой их общение уже давно не обходилось, — ты про утренний стояк. Бывает, — кивнул он, и в этом коротком и уверенном жесте сквозило спокойствие человека, которому данная тема была знакома досконально и который не видел в ней ровным счётом ничего постыдного или исключительного, — твой организм хочет секса, поэтому, когда у тебя не будет омеги, это будет с тобой случаться чаще. Но ты привыкнешь и начнёшь получать кайф от дрочки, — продолжил он, и, говоря это, он вытянул вперёд свою ладонь, демонстрируя наглядный пример, и его пальцы сомкнулись в воздухе в плотное, тугое кольцо, а затем медленно, ритмично задвигались, сжимаясь и разжимаясь, имитируя то самое движение, которое, по его мнению, лучше всего иллюстрировало его мысль, — кулаком можно сымитировать хорошую такую сцепку. Проследив за этим его наглядным, почти издевательским жестом и чувствуя, как от одной только этой демонстрации у него начинают предательски гореть кончики ушей, Чонгук, цокнув языком, выругался: — Блядство, — с чувством выдохнул он и, резко дёрнув головой, добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с обречённой, усталой интонацией, сквозила такая неподдельная, горькая досада, что Юнги даже на мгновение перестал жевать: — Если бы я знал… Он не закончил фразу, повисшую в воздухе тяжёлым, невысказанным грузом, и лишь шумно, с присвистом выдохнул, отводя взгляд куда-то в сторону, туда, где на чистой, пустой стене не было ровным счётом ничего интересного, но где, по крайней мере, не было и этого испытующего, цепкого взгляда его друга. — То что? — тут же, не давая ему и секундной передышки, уточнил Юнги и, напряжённо, почти сканирующе посмотрев на Чонгука, он на мгновение замер, словно боясь услышать тот самый ответ, который мог бы перечеркнуть весь его, Юнги, тщательно выстроенный план по спасению их общего будущего. — Не переспал бы с ним? Не говори ерунду, — выдал он, и его лицо исказила такая гримаса, словно его заставили разжевать что-то невыносимо горькое и вяжущее, — я реально рад, что ты разобрался с этой проблемой. Да ты сам подумай, — убеждающе протянул Юнги и, снова подавшись корпусом вперёд, он упёрся локтями в столешницу, словно желая сократить дистанцию и достучаться до этого упрямого, засевшего в своей скорлупе друга не только словами, но и самой своей позой, всем своим существом, — ты теперь хотя бы сможешь нормально врачей проходить, не получать этот удивлённо-недоумённый взгляд а-ля «Какого хера ты до сих пор девственник?» и вообще реально уже провериться. Знаешь, сколько каждый год выявля… — начал было он, но осёкся, заметив, как Чонгук, скривившись, словно от внезапной, резкой зубной боли, уже открывает рот для протеста. — Юнги, — оборвал его Чонгук, и, тоже кривясь, он выставил перед собой раскрытую ладонь в универсальном, не требующем перевода жесте, который яснее всяких слов говорил: «Остановись, хватит», — угомонись. — Не, подожди, — строго выдал Юнги, и, проигнорировав этот его протестующий жест, он ещё сильнее подался к столу, складывая на него руки перед собой и всем своим видом показывая, что он, Мин Юнги, отнюдь не намерен оставлять эту тему просто так, без досконального, всестороннего разбора, — я реально так вчера и не понял причин твоих загонов, — обозначил он, делая прямую, недвусмысленную отсылку к тому хаотичному, сумбурному вечеру, когда вернувшийся от Тэхёна Чонгук, словно раненый, загнанный в угол зверь, рычал, негодовал, метался по квартире из угла в угол, выплёскивая наружу какие-то рваные, бессвязные обрывки то про секс, то про завтрак, то про сына, то про деньги, а после, практически прооравшись и сорвав голос до хрипа, ушёл в свою комнату, хлопнув дверью, и вышел из неё только на ужин, попросив Юнги — тоном, не терпящим возражений, — не задавать ему больше никаких вопросов. — А что, тебе кажется, что у меня нет поводов? — скептически, с кривоватой и недоверчивой усмешкой спросил Чонгук, и, хмыкнув, он наконец пододвинул к себе один из контейнеров, хотя есть ему, глядя на всю эту роскошную, но такую неаппетитную сейчас еду, по-прежнему совершенно не хотелось. — Вообще ни одного, — честно, без тени колебаний или попытки подыграть его мрачному настроению, сказал Юнги, и для пущей убедительности он ещё и кивнул, коротко и веско, словно ставил окончательную, не подлежащую обжалованию точку в этом вопросе. — Да бред, — прыснул Чонгук и, снова цокнув языком, он на мгновение отвёл взгляд в сторону, туда, где за окном занимался серый, тусклый воскресный рассвет, и, собравшись с духом, он вновь посмотрел на Юнги и начал, и каждое его слово было пропитано ядовитой, разъедающей смесью негодования и растерянности, которая и не давала ему покоя всё это время: — У него есть вполне себе взрослый сын. — И что? — парировал Юнги, чуть прищурившись, и в этом его прищуре, в этой его мгновенной, рефлекторной реакции не было и тени того потрясения, которого, по-видимому, ожидал от него Чонгук. — Ты что, омег с детьми не видел? Тем более, как я понял, он живёт с аппой, тебе-то от этого какие проблемы? — Да чёрт, хотя бы сам факт, что у него одиннадцатилетний сын, — распалялся Чонгук, чувствуя, как в груди у него снова закипает это горячее, колючее чувство, которое он сам для себя ещё не определил и которому не мог подобрать точного, правильного названия. — Ну тут Тэхён прав, — невозмутимо указал Юнги, и, чуть поведя плечом, он продолжил, и в его голосе, прозвучавшем теперь со спокойной, рассудительной интонацией, не было ни тени желания уколоть или уязвить друга, но была лишь непреклонная и нелицеприятная честность, которую он всегда считал своим долгом доносить до Чонгука, — ты реально мог хотя бы почитать о нём в интернете, там написано, что у него есть сын. Я даже вечером посмотрел, — добавил он, кивая, — у него были интервью, где он кратко рассказывал про сына, про то, что это вышло случайно, но он ни о чём не жалеет, любит Чимина, рассказывал даже, почему согласился на фамилию Пак, а не Ким. Он не скрывал от тебя сына, это ты тупень, — подчеркнул Юнги, и, хотя это его последнее слово было произнесено с явной дружеской подначкой, оно, тем не менее, прозвучало с ощутимым, веским нажимом, который не оставлял места для возражений. — Знаешь, я никогда не думал, что буду трахать милфа, — продолжал своё возмущение Чонгук, и, произнеся это, он сам на мгновение замер, словно бы удивившись тому, как легко и как грубо это слово слетело с его губ, и, чувствуя, как внутри у него всё сжимается от странного, противоречивого ощущения, он нахмурился ещё сильнее. — По правде, ты вообще не думал, что ты кого-то будешь трахать, — ввернул шпильку Юнги с фирменной, неподражаемой интонацией, в которой сарказм и искренняя, почти братская забота переплелись настолько тесно, что разделить их уже не представлялось возможным, и сразу же, не давая Чонгуку ни единого шанса на ответную колкость, он продолжил: — Но это же реально классно. Тэхёну тридцать, в таком возрасте омеги начинают думать о детях, искать хорошего аппу для ребёнка, зачастую обводя альф вокруг пальца, — пояснял он и принялся загибать пальцы, словно отсчитывая пункты в своём неопровержимом логическом списке, — а ты можешь спокойно с ним спать, ему реально не нужен от тебя ребёнок, у него есть сын, причём омега. Закончив эту свою тираду, Юнги пристально, почти не моргая, уставился на упрямо молчащего и поджавшего губы Чонгука, и, выдержав короткую, но наполненную звенящим напряжением паузу, он вдруг выпалил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с плохо скрываемым, почти комическим ужасом, сквозило самое искреннее, неподдельное изумление: — Ты что, больше не собираешься с ним спать? Из-за этого? Ты там головой не ударился? Или он тебе мозги вытрахал? Какого хера ты обижаешься на него из-за… — тараторил он, но осёкся, не закончив фразы, потому что Чонгук, шумно выдохнув и выставив перед собой ладонь, уже открыл рот для ответа. — Да не обижаюсь я на него из-за этого, — перебил Чонгук, и, услышав это, Юнги чуть расслабил плечи, которые до этого, оказывается, были напряжены и приподняты в ожидании самого худшего, — это было просто неожиданно, да и, знаешь, немного меняет его восприятие мной. Просто до этого он был сыночком богатых и известных, который развлекается, делая себе карьеру, такой, типа, мажор, — принялся объяснять Чонгук и, чуть скривившись, он поморщился, словно и сам чувствовал, насколько по-детски и нелепо звучит это его восприятие Тэхёна, — а тут бац, и он омма. Причём у него взрослый сын, — повторился он, делая на этом слове особый, подчёркнутый акцент. — Ну ладно, не прям взрослый, но и не три года. У меня с его сыном разница-то ненамного больше, чем с Тэхёном. — Он тебе что, понравился? — ахнул Юнги, и в его широко распахнутых глазах, в том, как резко, рывком он подался вперёд, читалось такое неподдельное, искреннее потрясение, что Чонгук на мгновение даже опешил. — Кто? — недоумённо уточнил он, а потом, когда до него наконец дошёл смысл этого нелепого предположения, он резко, почти испуганно замотал головой. — Чимин? Господи, нет, конечно, — пылко, с жаром открестился он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с торопливой, почти панической интонацией, не было и тени сомнения, — ты как мистер Пак, который тоже, видимо, решил, что я могу посмотреть на ребёнка. Я просто про сам факт, — продолжил он уже спокойнее, чуть понизив тон, — что через условно пять лет Чимину будет шестнадцать, мне двадцать семь, а Тэхёну тридцать пять, и тут не совсем уже очевидно, с омегой какого возраста мне было бы проще общаться, всегда же говорят, что омеги умнее, взрослее и всё такое, чем ровесники-альфы. — Забей ты на этого мальца, — отмахнувшись, сказал Юнги, и в этом его жесте, коротком и почти пренебрежительном, сквозила уверенность, которую он, казалось, черпал из какого-то неиссякаемого, бездонного источника. — Ясно же, что он временно переехал. Как перебрался, так и обратно уедет, — сделал он вывод и, снова посмотрев на Чонгука, вернулся к тому, что, по его мнению, было единственным по-настоящему важным во всей этой запутанной истории: — Так что с Тэхёном? — Юнги, — с обречёнными, усталыми нотами протянул Чонгук, и, шумно выдохнув, он прикрыл на мгновение глаза, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить снова, и когда он открыл их, в его взгляде читалась горькая и трезвая ясность, которая всегда приходит на смену бурным, неконтролируемым эмоциям, — я прекрасно всё понимаю. Мы не потянем квартиру и текущие расходы без денег Кима, поэтому я так же буду соглашаться на все эти сопровождения, — с нажимом, почти чеканя каждое слово, сказал он и, запнувшись, на мгновение отвёл взгляд, а затем, словно делая над собой титаническое усилие, добавил, и голос его при этом сел, сделался глухим и сдавленным: — И прочее. Он замолчал, но по одной только его интонации, по тому, как тяжело, надсадно он выдохнул это последнее слово, Юнги безошибочно понял, что это ещё не конец, что за этим «прочим» скрывается что-то, что грызёт его друга изнутри куда сильнее, чем все эти разговоры о сыне и возрасте. — Но? — подталкивал его Юнги, чуть склонив голову набок и не сводя с него своего цепкого, изучающего взгляда. — Он заплатил мне, — нехотя, словно признаваясь в чём-то глубоко постыдном и грязном, выдавил из себя Чонгук, и каждое слово, казалось, стоило ему неимоверных, почти физических усилий. — За что? За секс? — уточнил Юнги, и в его тоне, прозвучавшем теперь с лёгкой, едва уловимой ноткой удивления, сквозило не столько осуждение, сколько желание понять, разобраться в этом новом, неожиданном повороте. — Он сказал, что нет, — ответил Чонгук и, поморщившись, словно от внезапного, резкого приступа головной боли, он потёр пальцами висок, — что это тоже деньги типа за сопровождение, я же остался, приготовил завтрак и всё такое. Но когда я получил это сообщение из банка… — с той особой, сложной интонацией, в которой смешались и горечь, и досада, и что-то ещё, чему Чонгук и сам не мог подобрать подходящего названия, произнёс он, и, выдержав тяжёлую, наполненную звенящим напряжением паузу, он тем самым дал Юнги понять и прочувствовать весь масштаб своей внутренней, глубоко запрятанной трагедии. — У меня в тот момент просто всё внутри как взорвалось, потому что я тоже подумал, что это плата за секс. И я не могу отделаться от внутреннего голоса, который так и шепчет мне, что я шлюха, — откровенно, с безжалостной и выворачивающей наизнанку честностью, на которую он сейчас только и был способен, пояснил Чонгук, и, говоря это, он чувствовал, как его собственный голос предательски дрожит, а где-то глубоко в животе, под ложечкой, завязывается тугой, ледяной узел, — я продаюсь за деньги, причём не только временем, но и телом. Понимаешь, мне тяжело, — продолжил Чонгук, и, чуть откинувшись на спинку стула, он поднял взгляд на Юнги, ища в его глазах хоть какого-то понимания, хоть какой-то поддержки, — я тот человек, который всегда был уверен, что смогу всего добиться своим умом и трудом. По правде говоря, я буквально презирал тех, у кого всё в жизни на тарелочке с голубой каёмочкой, ведь они достигают всего, потому что у них нет тех проблем, которые нас тянут вниз, но в итоге я сам стал таким же, Тэхён даёт мне сейчас такую базу, что я могу ни о чём не переживать, а просто работать на свою карьеру. — Так а в чём проблема-то? — не понимал Юнги, и в его голосе, прозвучавшем теперь с искренней, неподдельной растерянностью, читалось то самое недоумение, которое он, казалось, испытывал всякий раз, когда его прагматичный, рациональный ум сталкивался с этими сложными, иррациональными и, по его мнению, совершенно излишними душевными терзаниями Чонгука. — В том, что я за каждый секс с ним буду получать деньги, — принялся пояснять Чонгук, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил быстрее, горячее, словно боясь, что если он сейчас не выскажет всё это, не выплеснет наружу, то оно так и останется гнить у него где-то глубоко внутри, отравляя всё его существование, — потому что он не будет звать меня просто для секса, он будет звать меня на сопровождение, где всё и будет происходить. То есть деньги вообще-то за сопровождение, — развивал он свою мысль, и по мере того, как он говорил, его пальцы, лежащие на столешнице, начали чуть подрагивать, и он, заметив это, сжал их в кулак, — но моё гадкое подсознание тащит меня просто на самое дно, уверяя меня в том, что я ничем не отличаюсь от проститута. Состроив сложную мученическую гримасу, он на мгновение замолчал, словно бы и сам поражаясь тому, насколько сложная и запутанная схема из этих его собственных доморощенных тараканов выстроилась в его голове, и после, тяжело вздохнув, продолжил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с глухой надрывной интонацией, сквозило самое настоящее, неподдельное отчаяние: — Юнги, я так не смогу, у меня же крыша уедет от этого, мой разум отказывается просто фильтровать эту мысль и ситуацию. Что будет со мной или с моей репутацией, если это откроется? Вон, — махнул Чонгук рукой куда-то в сторону, и в этом его резком, почти яростном жесте читалась вся та досада и бессильная злоба, которую он испытывал при мысли о том, что их с Тэхёном уже успели заснять и выставить на всеобщее обозрение, — фото же уже сделали. — Если о тебе узнают, то узнают только как об альфе Ким Тэхёна, — уверенно, с непоколебимой, спокойной убеждённостью, которая так раздражала Чонгука в минуты его душевных метаний, напомнил Юнги, и, чуть поведя плечом, он добавил: — Никто детали вашей договорённости не знает. Ты будешь просто альфой в отношениях. — Мистер Пак знает, — сказал Чонгук и, спохватившись, тут же уточнил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой резкой, тревожной ноткой, сквозило то самое запоздалое осознание, которое, по-видимому, только сейчас обрушилось на него всей своей тяжестью: — Причём оба. Но Пак Богом точно знает, что Тэхён хотел меня купить. — Пак не станет это сливать, — парировал Юнги, и, чуть поморщившись, он отмахнулся, словно сама эта мысль казалась ему глупой и не заслуживающей даже минутного рассмотрения, — это ударит и по Тэхёну, а значит, и по их сыну. Да и чего ты нервничаешь? — фыркнул он, и в этом его коротком, презрительном звуке сквозила та самая, почти профессиональная уверенность будущего частного детектива, который уже сейчас, сидя за обеденным столом, просчитывал все возможные ходы наперёд, — если он даже это заявит, то ты говоришь, что он пытался втянуть тебя в своё подпольное агентство эскорт-услуг, и всё, Богом поедет в места лишения свободы, а все иные слова выставим ревностью. — Легко говорить, — не отпускал своего гадкого, упаднического настроения Чонгук, чувствуя, как слова Юнги, такие логичные и правильные, разбиваются о какую-то глухую, непробиваемую стену внутри него самого, не принося ему ровным счётом никакого облегчения. — Очень, — иронизируя, выдал Юнги с этой лёгкой, почти невесомой усмешкой, в которой сквозило то самое дружеское, тёплое подтрунивание, на которое он был мастер, — язык нетяжёлый. Но если серьёзно, то ты загоняешься, — сказал он, и, чуть подавшись вперёд, он посмотрел на Чонгука с открытой, искренней и ничем не замутнённой поддержкой, которую мог дать только тот, кто знал его вдоль и поперёк и любил, несмотря ни на что. — Я знаю, — выдохнул Чонгук, и, чуть поникнув плечами, он на мгновение прикрыл глаза, признавая своё поражение в этой внутренней, изматывающей борьбе, — но я ничего не могу с этим поделать. Он богатый, красивый, известный и влиятельный, а я кто? Я себя чувствую просто какой-то пылью рядом с ним. А теперь ещё и эта фигня с тем, что у него взрослый сын, — выдохнул он, и в этом его долгом, шумном выдохе, сорвавшемся с его губ, сквозила такая неподдельная, горькая досада, что Юнги на мгновение даже посочувствовал ему, — если до этого я мог хотя бы просто игнорировать возраст Тэхёна, хотя бы не фокусировать внимания на том, что он меня на восемь лет старше, то теперь как-то не получается. — Он очень рано родил, — напомнил Юнги и, отчасти понимая, о чём именно говорит Чонгук, он на мгновение задумался, потому что чисто психологически «омега» и «омма» — это были действительно разные социальные статусы и явления, которые подразумевали под собой совершенно разное поведение: одно говорило о свободе и независимости, другое — о покровительстве и ответственности. — Да и вообще, в этом тоже есть свой кайф. Не зря же вся эта фигня с милфами появилась. Он же реально прям подходит под типаж оммочки, которого хочется трахнуть. В том, что ты неожиданно стал участником этого движения, нет ничего постыдного или криминального. — Вот тебе смешно, — мрачно, глухо буркнул Чонгук и, решительно пододвинув к себе контейнеры с уже начавшей остывать едой, он всем своим видом дал понять, что этот разговор, вымотавший его до самого донышка, пора заканчивать, — а мне вообще нет. Ешь давай, — кивком указал он Юнги на его собственную, уже наполовину опустевшую тарелку, и в этом коротком и отрывистом жесте сквозила та самая, привычная и почти незаметная забота, которую он всегда проявлял к своему другу, — мне это всё тоже не за спасибо досталось. «А за поцелуи», — промелькнуло в голове у Юнги, но он, благоразумно решив не добавлять к этому и без того взрывоопасному разговору лишнего пороха, лишь молча кивнул и, взяв в руки палочки, принялся за еду, прекрасно понимая, что этой своей последней фразой он бы только ещё сильнее расковырял ту глубокую, болезненную и кровоточащую рану, которую Чонгук с таким упорством, достойным лучшего применения, упрямо и самозабвенно расковыривал в себе сам. ***** 8 февраля 2027 года. Понедельник. — А что, духу приехать ко мне не хватило? — с дружеской, чуть растянутой в ленивой усмешке интонацией выдал Тэхён, принимая звонок и прижимая телефон плечом к уху, чтобы не прерывать то плавное, почти медитативное скольжение карандаша по плотной, чуть шероховатой бумаге блокнота, в котором он, расположившись в своей домашней мастерской на первом этаже, посреди этого гулкого, залитого холодным февральским светом пространства, с самого утра выводил эскизы для того, что мысленно уже окрестил второй, повседневной частью коллекции своего Принца. На том конце линии раздался короткий, знакомый смешок, за которым последовала едва уловимая, но всё же различимая секундная пауза, наполненная характерным для Соджуна напряжением, какое всегда возникало, когда он пытался прощупать истинное настроение Тэхёна, скрытое за его внешней, почти непробиваемой невозмутимостью, и после, выдохнув, он всё же ответил с показной, наигранной лёгкостью, в которой нет-нет да и проскальзывала та самая, плохо скрываемая настороженность: — Я вообще звонил не из-за этого, но вижу, Чонгук рассказал. — Рассказал, — подтвердил Тэхён и, наконец отложив карандаш с блокнотом в сторону, он выпрямился на своём высоком рабочем табурете, разминая затёкшую от долгого сидения в одной позе шею и чувствуя, как в позвонках что-то легонько, с тихим сухим щелчком хрустнуло, возвращая ему ощущение собственного, такого засидевшегося тела. — И что, ты даже не захотел меня прибить? — хмыкнул Соджун, и, хоть он явно пытался выдавить из себя беспечную, шутливую интонацию, скрыть до конца то самое, уловленное чутким слухом Тэхёна напряжение в тоне ему, увы, так и не удалось. — За что? — усмехнулся Тэхён, чувствуя, как по его лицу сама собой расползается сыто-довольная и чуть хищная улыбка, которую он даже не пытался скрывать. — За то, что из-за этого Чонгук приехал ко мне и мы переспали? — Вы что? — опешил Соджун, и, судя по сдавленному, свистящему звуку на том конце, он, что называется, подавился воздухом, буквально захлебнувшись от неожиданности этим новым, ошеломляющим известием. — Ты шутишь? — Нет, — довольно протянул Тэхён, буквально в самом прямом смысле сыто мурлыча от одного только воспоминания о том, как его собственное, всё ещё чуть саднящее и приятно ноющее тело до сих пор, даже спустя почти двое суток, хранило в себе память об этом альфе, и, проведя кончиком языка по нижней губе, он добавил с низкой, гортанной и полной самого искреннего, животного удовольствия интонацией, в которой не было и тени притворства: — И мне достался, пожалуй, лучший альфа в моей жизни. — Даже так? — поразился Соджун с неподдельным и почти комическим изумлением, в котором сквозило искреннее, жадное любопытство. — И что же он такого сделал? Тайно брал уроки римминга? — Нет, — посмеялся Тэхён, и, чуть качнув головой, он бросил короткий, почти нежный взгляд на свои разбросанные по столу эскизы, на которых, впрочем, не было видно ровным счётом ничего, кроме одежды, — у него оказался очень толстый член. Прям такой, что я немного, совсем немного вспомнил собственные роды, — протянул он и, всё ещё посмеиваясь, с откровенной, почти бесстыдной интонацией, которая была позволительна только в разговоре с самым близким, проверенным десятилетиями другом, он добавил, и в его голосе сквозило это запоздалое, сладкое и томительное воспоминание о том, как его растягивало и наполняло изнутри. — Надо же, я даже завидую, — поддержав игривый настрой друга, ответил Соджун, и в его тоне, прозвучавшем теперь с лёгкой, чуть завистливой и одновременно радостной за друга интонацией, не было ни тени фальши. — Правда, мне немного не повезло, — цокнул Тэхён, и, чуть поморщившись, он нахмурился, потому что вслед за этой скользкой, опасной ассоциацией с родами в его памяти тут же всплыла и та самая, куда менее приятная картина вчерашнего вечера. — Богом привёз Чимина чуть раньше, чем мы договаривались, и они прям пересеклись с Чонгуком в дверях. — Представляю, как Богом взбесился, — вздохнул Соджун, и, прекрасно зная всю подноготную этой затянувшейся, болезненной истории, он без труда мог вообразить себе ту мрачную, полную ревности и плохо скрываемого негодования мину, которая, несомненно, застыла на лице бывшего партнёра Тэхёна при виде этого юного, красивого и такого очевидно, до дрожи удовлетворённого альфы в доме его омеги. — Ты и так третируешь ему нервы с этим эскортом и тем, что не скрываешь свои интрижки, а тут такое. — Я ещё и помыться не успел, — рассказывал дальше Тэхён, и, тяжело вздохнув, он прикрыл на мгновение глаза, восстанавливая перед своим внутренним взором ту самую, до сих пор вызывающую у него лёгкую, снисходительную усмешку картину. — Чимин тоже это учуял и спросил, нужно ли ему называть Чонгука аппой. — Кошмар, — со смешком, в котором, впрочем, сквозила и самая настоящая, искренняя нотка сочувствия, выдал Соджун, — теперь мне жалко Чонгука. — Он действительно был в шоке, потому что, оказывается, он не знал, что у меня есть сын, — пояснил Тэхён, и, фыркнув, он попытался скрыть за этим коротким, пренебрежительным звуком ту самую, крошечную, но всё же ощутимую занозу оскорблённости, которая царапала его где-то глубоко внутри при мысли о том, что этот альфа, с которым он переспал, даже не удосужился навести о нём самые элементарные, доступные любому и каждому справки, — он даже не посмотрел ничего из моей биографии. — И что? — парировал Соджун, и, чуть помедлив, он уточнил, прощупывая почву: — Я же правильно понял, что у вас с ним такие взаимовыгодные отношения? — Это он так сказал? — хмыкнул Тэхён, и, чуть прищурившись, он уставился куда-то в пространство перед собой, чувствуя, как в груди у него что-то слабо, едва ощутимо кольнуло при этом слове — «взаимовыгодные», — которое прозвучало из уст Соджуна так буднично, так просто и так, чёрт побери, точно описывало ту самую реальность, которую он сам же и создал. — Нет, он меня практически послал, — посмеялся Соджун с тёплой, ностальгической интонацией, где сквозило явное, плохо скрываемое уважение к этому строптивому, колючему альфе, который, судя по всему, сумел-таки его удивить, — это я так предположил, зная тебя и увидев его. Для меня, конечно, удивительно, что он приехал к тебе, потому что я думал, что он дольше будет тебе мозг компостировать, но, видимо, его реально заколебали с его невинностью, что он решил этот вопрос столь радикально. Озвучив это, он на мгновение замолчал, словно обдумывая что-то про себя, а затем, не сдержавшись, добавил, и в его тоне, прозвучавшем теперь с этой дружеской, подтрунивающей интонацией, сквозила неподдельная радость за старого друга: — Ну что ж, поздравляю, что с твоей задницы наконец-то содрали паутину. — Благодарить не буду, потому что твоё появление там могло иметь и негативные последствия, — усмехнулся Тэхён и, чуть покачав головой, он всем своим видом дал понять, что даже сейчас, задним числом, он не собирается приписывать Соджуну те лавры, которых тот, по правде говоря, и не заслуживал, — так что это буквально дело случая, а не твоя заслуга. — Да я и не претендовал, — фыркнул Соджун, и, чуть помедлив, он сменил эту их привычную, шутливую и полную дружеских подколок манеру общения на куда более серьёзный, собранный тон, в котором сквозило деловое и искреннее участие, которое он всегда проявлял к делам Тэхёна. — Я действительно звонил поздравить с парижской неделей, до меня дошли слухи, что тебя официально включили в список участников. — Да, — подтвердил Тэхён и, довольно улыбнувшись, он позволил себе на мгновение просто насладиться этим сладким, пьянящим чувством удовлетворения от осознания того, что его многолетний, упорный и кропотливый труд наконец-то начал приносить ему те самые плоды, к которым он так долго и так упрямо стремился, — со мной уже связались организаторы, сейчас юристы занимаются документами. — Поедешь с той коллекцией? — хмыкнул Соджун, прекрасно зная, что Тэхён, как истинный, одержимый своим делом творец, мог в последний момент переиграть абсолютно всё, поддавшись какому-то внезапному, неконтролируемому порыву вдохновения. — Может быть, — неоднозначно, с задумчивой и чуть рассеянной интонацией протянул Тэхён и, снова бросив взгляд на свои новые, разложенные перед ним наброски, часть которых он уже этим утром успел отправить своим сотрудникам, чтобы те по его рисункам и пометкам начали создавать пробные лекала и первые, экспериментальные образцы для примерок, он добавил, и его голос, прозвучавший теперь с тёплой, почти интимной интонацией, невольно выдавал тот самый, глубинный источник его нового, столь мощного и неожиданного прилива творческих сил: — Чонгук немного поменял вектор моего вдохновения… — Толщиной своего члена? — не удержавшись, пошутил Соджун, и, вклинившись в эту его задумчивую паузу, он рассмеялся, довольный своей собственной, как ему казалось, остроумной шуткой. — Как же основательно он над тобой поработал. — Как же хорошо, что ты актёр и за тебя сценарии пишут другие люди, которые знают, что такое юмор, — изображая самую что ни на есть обречённую, уставшую от этой вековой глупости интонацию, протянул Тэхён, но после, быстро вернув себе нормальный, собранный и деловой тон, он с твёрдой, уверенной интонацией продолжил: — Я понял, что хочу видеть его в своей одежде не только на каких-то светских мероприятиях, а каждый день, а такого у меня не так уж и много, да и это больше части комплекта без основной выделяющейся детали образа. Поэтому я хочу сделать две части одной линии: то, что надевается на официальные мероприятия, и то, что этот современный принц может носить каждый день. — Работая на должности юриста? — усмехнувшись, подсказал Соджун, и в его голосе, прозвучавшем теперь с понимающей, тёплой и полной одобрения интонацией, сквозило то самое искреннее восхищение, которое он всегда испытывал, когда Тэхён загорался какой-то новой, свежей и невероятно захватывающей идеей. — Именно, — кивнул Тэхён и, хмыкнув, он пододвинул к себе один из эскизов, на котором был изображён тот самый строгий и лаконичный образ, который, по его замыслу, должен был идеально сесть на широкие плечи и тонкую талию Чонгука, — поэтому никакой вульгарности, лишь утончённая, элегантная классика, но с моими узнаваемыми деталями. — Успеешь до показа? — настороженно, с плохо скрываемой тревогой в голосе уточнил Соджун, прекрасно осознавая, в какой сумасшедший, бешеный ритм работы сейчас, после получения этого официального приглашения, погрузится его друг. — Успею, — уверенно, с непоколебимой и ничем не замутнённой твёрдостью заверил его Тэхён, — у меня давно не было такого внутреннего подъёма, я уже практически закончил все образы, часть уже отдал в работу. Думаю, завтра уже поеду в офис, обсудим всё и начнём готовить всё к показу. Закончив эту мысль, он вдруг резко, без какого-либо плавного перехода, сменил тему, звуча с почти будничной, деловой интонацией, в которой не осталось и следа от былого творческого воодушевления: — Кстати, какие у тебя планы на пятницу? — А что, хочешь меня куда-то пригласить? — преувеличенно кокетливо, с той самой своей фирменной, актёрской и чуть наигранной интонацией протянул Соджун и, рассмеявшись, добавил, явно наслаждаясь этой их маленькой, привычной словесной дуэлью: — И это при живом и тёплом альфе, который тебя хорошенько растягивает? — Придурок, — беззлобно, с той самой, усталой и почти ласковой интонацией, с какой обычно обращаются к давно и безнадёжно неисправимым людям, цыкнул Тэхён и, не давая Соджуну ни единого шанса ввернуть очередную шпильку, он сразу же перешёл к сути дела: — Меня Ким Сонхо пригласил на премьеру «Отражений» с последующей вечеринкой. Сам понимаешь, не пойти я не могу, я им костюмы делал, а Чимина оставить не с кем. — Сам придурок, — в том же тоне, с той же самой тёплой и дружеской интонацией вернул ему его слово Соджун и, чуть посерьёзнев, добавил: — Нас всех туда позвали, так что там и встретимся, готовься, от расспросов остальных ты просто так не отвяжешься. Услышав это, Тэхён издал тихий и полный самого искреннего, неподдельного страдания мученический стон, который яснее всяких слов говорил о том, насколько ему претила одна только мысль о том, что он окажется в центре внимания светской, жадной до сплетен толпы. — Отвези его к родителям или няня закажи, — тем временем, проигнорировав этот его стон, предложил Соджун. — Няню заказывать точно не буду, — резко, с мгновенно возникшей и почти физически ощутимой напряжённостью в голосе выдал Тэхён, и от этих его слов, прозвучавших в наступившей, натянутой как струна тишине, между ними повисла тяжёлая и неловкая пауза, которая всегда возникала, когда кто-то из них двоих случайно, сам того не желая, касался той самой, старой и до сих пор не до конца забытой истории. Тэхён замолчал, чувствуя, как внутри у него, где-то под ложечкой, заворочался тот самый, давний и, казалось бы, уже давно похороненный страх, и он, прекрасно понимая, что Соджун просто, по прошествии стольких лет, забыл о том случае пятилетней давности, когда он, Тэхён, наивно и беспечно нанял для своего шестилетнего сына няню-альфу на один-единственный вечер, а вернулся к тому, что нижнее бельё из корзины для стирки таинственным образом исчезло, этот альфа, уложив Чимина, ждал его, Тэхёна, в его собственной спальне, а сам Чимин, как выяснилось намного, непозволительно позже, весь вечер слушал от этого чужого, постороннего человека, что альфа, который будет с его оммой, становится его аппой и его нужно слушаться, подразумевая, разумеется, самого себя, и теперь, когда его собственный сын вчера, глядя на Чонгука, задал этот свой невинный, но такой убийственный вопрос, Тэхён с холодящей, леденящей кровь ясностью осознал, что та история повлияла на Чимина куда сильнее и глубже, чем он, Тэхён, всё это время думал. — Ладно, спрошу у родителей, — выдохнул он, чувствуя, как его собственная, обострённая этими воспоминаниями интуиция начинает зудеть где-то в затылке, нашептывая ему куда более правдоподобный вариант развития событий, — но что-то теперь интуиция мне подсказывает, что вся моя семья получила туда приглашение. — Тогда бери его с собой, — предложил Соджун и, вложив в свой тон всю ту спокойную, рассудительную уверенность, которую он проявлял всегда, когда Тэхён начинал излишне, по его мнению, накручивать себя, он добавил: — Раз мы все будем там, то все и присмотрим. — Ну конечно, — едко, с пропитанной скепсисом и плохо скрываемым сарказмом усмешкой выдал Тэхён, — ты, видимо, забыл, что значит вечеринка у Сонхо. — Ну, хотя да, Чимину такое рано видеть, — скривился Соджун, и, представив себе тот самый легендарный и почти мифический размах, с которым их общий знакомый устраивал свои приёмы, он был вынужден признать, что тащить туда одиннадцатилетнего ребёнка было бы действительно, мягко говоря, не самой удачной идеей, — да и фильм там с рейтингом. — Ладно, что-нибудь придумаю, — шикнул от досады Тэхён и, чувствуя, как эта новая, неожиданная проблема, свалившаяся на его голову, начинает его раздражать, он резко, одним нетерпеливым движением отодвинул от себя блокнот с эскизами, давая понять самому себе, что на сегодня с творчеством, пожалуй, покончено. — Богом надолго улетел? — спросил Соджун и, чуть помедлив, уточнил: — Не успеет вернуться? — Нет, — ответил Тэхён и, вздохнув, он откинулся на спинку своего стула, чувствуя, как его тело, всё ещё хранящее в себе память о субботнем вечере, начинает чуть ныть от долгого сидения в одной позе, — ему заплатили какие-то бешеные деньги за то, чтобы он организовал традиционную корейскую союзную церемонию в Китае, потому что омега кореец, так что вообще неизвестно, насколько он там застрянет. — А если одного оставить? — озвучил ещё один, последний и самый очевидный вариант Соджун и, чуть помедлив, с осторожностью добавил: — Он же не маленький. — Я бы на самом деле не хотел, — неуверенно, с непривычной и чуждой ему интонацией сомнения, выдал Тэхён и, чувствуя, как внутри у него что-то слабо, едва ощутимо сжимается при одной только мысли о том, что его сын будет сидеть один в этом огромном, гулком и пустынном здании, он продолжил: — Всё же он не так часто живёт у меня на постоянной основе, поэтому я не уверен, что ему будет нормально одному в большом здании, да ещё и фактически в промзоне. Тут в основном так тихо, что всякие стуки, скрипы, редкие голоса с улицы не всегда звучат комфортно. Но если я никого не найду, то, скорее всего, придётся сделать именно так, — закончил он и, бросив быстрый, машинальный взгляд на висящие на стене часы, он с лёгким, почти незаметным удивлением осознал, что просидел за работой, увлёкшись своими новыми эскизами и этим разговором, практически весь день, не заметив, как солнце уже начало клониться к закату. — Ладно, мне надо Чимина покормить. Попрощавшись с Соджуном и обменявшись с ним формальными и почти ничего не значащими обещаниями непременно увидеться в пятницу, Тэхён, отложив телефон на заваленный бумагами стол, поднялся со своего места и, разминая затёкшие от долгого сидения плечи, направился наверх, на второй этаж, в огромную, светлую и по-прежнему девственно чистую кухню, чтобы разогреть Чимину доставленную ещё утром еду из ресторанов Соджуна, которую он, Тэхён, заказал на сегодня, прекрасно осознавая и ничуть не стыдясь того простого, неопровержимого факта, что он и готовка были вещами, по большому счёту, практически несовместимыми, особенно если у него не было права на ошибку: если он сам, взрослый, самодостаточный и неприхотливый в еде омега, ещё мог бы со спокойной душой съесть свой собственный подгоревший и пересоленный кулинарный шедевр, то кормить таким своего сына он бы не стал никогда и ни при каких обстоятельствах. ***** 9 февраля 2027 года. Вторник. Читая подшитые в плотную пухлую папку документы их нового дела и подпирая лоб ладонью, отчего одна его бровь комично, почти карикатурно поползла вверх, Юнги, хватая ртом спёртый, пропитанный запахом нагретой офисной техники и горьковатого кофе из автомата воздух, протянул своё сдавленное, полное самого искреннего, неподдельного изумления «Ахринеть», чувствуя, как в горле у него буквально застревают слова, не в силах пробиться сквозь эту внезапно возникшую свинцовую пробку недоумения. — Это вообще как? Это же просто… — заговорил он, всё ещё судорожно, рвано втягивая в себя воздух и не зная, как, какими именно словами облечь в форму ту вопиющую, чудовищную несправедливость, что разворачивалась перед его глазами на этих бездушных, отпечатанных на дешёвой, чуть шершавой бумаге страницах, — это же нереально выиграть. Что нам тут отстаивать? Он ему тупо никто, — возмущённо, с плохо скрываемой и рвущейся наружу горячей, колючей досадой выдал Юнги и, несильно, почти брезгливо отодвинув от себя листок с данными экспертизы, он уставился на Чонгука, ожидая хоть какой-то, хоть слабой поддержки. — Он его растил восемь лет, — не согласился Чонгук, и, продолжая просматривать разложенные перед ним на столе материалы дела, он на мгновение поднял на Юнги взгляд — тяжёлый, исподлобья, — в котором сквозило то самое, хорошо знакомое его другу упрямство, замешанное на врождённом, неистребимом чувстве справедливости. — И что? — строго, почти с вызовом спросил Юнги и, цепко, не моргая уставившись на Чонгука, он чуть подался корпусом вперёд, всем своим видом давая понять, что не намерен отступать от очевидных, продиктованных голой, бесстрастной логикой фактов. — Экспертиза показывает, что он не его сын. Максимум, что мы тут можем, — это стребовать моральную компенсацию, не знаю, с роддома или с лаборатории, которая им делала тесты, и возмещение затрат на воспитание ребёнка, если нам, конечно, будет что показывать. Вот только, скорее всего, показывать нечего, так что по средней возьмём, да и всё. Как мы можем ему сына оставить, который ему даже не сын? Произнеся это, Юнги откинулся на спинку своего стула и, разведя руками в стороны в этом универсальном, не требующем перевода жесте, он всем своим видом продемонстрировал ту самую глухую и непреодолимую стену, в которую, по его мнению, неизбежно упрётся любая, даже самая блестящая и изобретательная защита. — Но ты же понимаешь, что его настоящий аппа объявился только из-за наследства? — не унимался Чонгук и, снова исподлобья, мрачно и тяжело посмотрев на Юнги, он чуть сжал челюсти, чувствуя, как внутри у него начинает закипать знакомая и глухая ярость, которую он всегда испытывал, сталкиваясь с откровенной, ничем не прикрытой подлостью. — Я-то понимаю, — с нажимом, делая особый, подчёркнутый акцент на этом «я», согласился Юнги и, чуть скривившись, он отвёл взгляд в сторону, туда, где на заваленном бумагами столе стояла кружка с давно остывшим, тронутым мутной плёнкой чаем, — но суду-то что? Это не дело о наследстве, это дело по установлению аппства и получению опеки над ребёнком. — Да, потому что опека даёт право распоряжаться наследством до его совершеннолетия, — обозначил Чонгук и, отодвинув от себя один из листов, он провёл пальцем по подчёркнутой, выделенной маркером строке, словно пытаясь нащупать в ней ту самую, ускользающую и призрачную зацепку, что помогла бы им переломить ход этого заведомо, казалось бы, проигрышного дела. — И что? — повторил Юнги и, снова разведя руками в стороны, он посмотрел на Чонгука с открытой и чуть насмешливой интонацией, в которой, впрочем, не было и тени злорадства, а было лишь искреннее желание понять ход его мыслей. — Есть версии, как это использовать? Как это отменит факт того, что он его аппа? — Так, — вклинился Хосок, делая широкий, успокаивающий жест раскрытой ладонью, словно стремясь разрядить это всё больше накаляющееся, грозящее перерасти в бурный, эмоциональный спор напряжение, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с этой мягкой, примиряющей интонацией, был полон той самой, свойственной ему спокойной и рассудительной уверенности, — дело, правда, малоперспективное, но мы должны сделать всё, что сможем, хотя бы выбить право на общение с ребёнком. Давайте подумаем, как тут это всё мож… Он не договорил. Дверь их небольшого, пропахшего бумажной пылью и застоявшимся, спёртым воздухом кабинета без стука — резко, одним властным, не терпящим возражений движением — отворилась, и в комнату, заполняя собой пространство, вошёл собственной персоной господин Ён Джинхо, и от одного только звука его тяжёлых, уверенных шагов по линолеуму, от одного только его появления на пороге все трое — и Юнги, и Чонгук, и даже сам Хосок — рефлекторно, словно подброшенные невидимой, безжалостной пружиной, вскочили со своих мест и, выпрямившись, поклонились в привычном, отработанном до автоматизма ритуале приветствия старшего по званию. Сдержанно, едва заметно кивнув им в ответ и не удостоив ни одного из них даже мимолётного, пусть и формального взгляда, Ён сразу же, без каких-либо предисловий, обратился к Хосоку, и его голос — сухой, властный и не терпящий возражений — прозвучал в наступившей звенящей тишине подобно короткому, обрубленному приказу: — У меня помощник на больничный ушёл, так что я заберу у тебя одного. Он произнёс это не вопросом — утверждением, и сразу же, без паузы, без единого лишнего слова повернувшись всем корпусом к застывшему, напряжённому Чонгуку, он, впившись в него своим цепким, оценивающим и каким-то неприятно-пристальным взглядом, добавил: — Собирай вещи и пошли. — Но… — опешил Чонгук и, чувствуя, как внутри у него всё сжимается в тугой, холодный ком, а по спине, от лопаток к пояснице, прокатывается ледяная, липкая волна, он заметался взглядом по комнате, переводя его с мрачно-злого, застывшего с поджатыми губами Юнги на растерянного, явно не ожидавшего такого поворота Хосока. — У нас новое и непростое дело. — У меня тоже новое и непростое дело, — твёрдо, с не допускающей возражений и отсекающей любые протесты интонацией заявил Ён и, развернувшись на каблуках своих дорогих, начищенных до блеска туфель, он вышел из кабинета, оставив дверь нараспашку, и этот его жест — нарочитый, демонстративный — яснее всяких слов говорил о том, что он не сомневается в том, что его приказ будет исполнен беспрекословно и немедленно. Чонгук, всё ещё сжимая в руке ручку, которой он до этого делал пометки на полях, посмотрел сначала на Хосока, и тот, поймав его отчаянный, ищущий поддержки взгляд, лишь молча, едва заметно помотал головой, без слов давая понять, что сопротивляться сейчас бессмысленно и даже опасно, а затем, переведя взгляд на Юнги, он увидел, что его друг, хоть и смотрит зло, исподлобья, с этими своими напряжёнными, побледневшими от сдерживаемой ярости скулами, тоже поджимает губы в этом жесте полного, бессильного признания их общего поражения, ведь все они, все трое, прекрасно понимали, что у них просто-напросто нет никаких, даже самых слабых и шатких рычагов давления на начальника. Вздохнув — тяжело, надсадно, словно выталкивая из лёгких весь скопившийся там, отравленный этой внезапной, несправедливой переменой воздух, — Чонгук принялся собирать свои вещи: ноутбук, блокнот, несколько ручек, рассовав их по карманам и захватив под мышку, и, чувствуя, как каждое его движение отдаётся в мышцах этой тупой, ноющей, протестующей ломотой, он направился вслед за своим новым, навязанным ему начальником. Войдя в просторный, куда более роскошный и статусный кабинет Ён Джинхо, где его сразу же обволокло густым, приторным запахом дорогого, явно омежьего парфюма, смешанным с ароматом старой, слежавшейся бумаги и едва уловимым металлическим привкусом работающей техники, Чонгук, по одному лишь короткому, властному указательному жесту его ладони, молча, не проронив ни слова, занял пустующее место помощника, стоявшее чуть поодаль от основного, массивного директорского стола, и, положив свои скудные пожитки на его глянцевую, холодную поверхность, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на других людей в этом отделе — стажёров, уткнувшихся в свои мониторы, — а затем на ту самую внушительную, пугающую своими размерами гору папок, что возвышалась на краю его нового рабочего места. — У вас же есть другие люди в подчинении, — не унимался Чонгук и, переводя свой взгляд с этих бесчисленных, заваленных документами стопок на невозмутимо сидящего в своём кресле Ёна, он снова посмотрел на этих самых стажёров, словно пытаясь найти в них хоть какую-то, пусть и молчаливую поддержку, хоть какой-то намёк на то, что его, Чонгука, используют здесь самым бесцеремонным и унизительным образом. — Есть, — строго, с чеканной и не терпящей возражений интонацией ответил Ён, и, чуть повернув голову, он в упор, не моргая, посмотрел на Чонгука, — но у них есть свои задания, а помощник выполняет именно мои поручения. Пояснив это, он выдержал короткую, но наполненную самым настоящим, скрытым напряжением паузу, во время которой его взгляд — маслянистый, липкий, скользящий — прошёлся по всей фигуре застывшего Чонгука, задержавшись на его плечах и шее, и после, чуть поведя подбородком, он добавил, и его голос, прозвучавший теперь с вкрадчивой, почти интимной интонацией, заставил Чонгука внутренне сжаться: — Сделай мне кофе, как в прошлый раз. Сжав зубы так, что по его острым, напряжённым скулам заходили тугие, рельефные желваки, Чонгук, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под ложечкой, завязывается и начинает отвратительно, тошнотворно пульсировать тугой, холодный узел, а по спине, от затылка к лопаткам, прокатывается ледяная и колючая волна унижения, он, не проронив ни слова, без единого звука протеста, поднялся со своего места и направился в сторону офисной кухни: хоть сама по себе эта просьба и не была для него чем-то сложным или обременительным, эта его новая, навязанная сверху роль вынужденного бариста била по его самолюбию с какой-то особой, изощрённой и садистской точностью, словно сама судьба, злорадно посмеиваясь, нашёптывала ему на ухо, что даже сейчас, даже получив наконец диплом и встав на эту долгожданную, выстраданную карьерную стезю, он, Чон Чонгук, по сути своей так и остался всего лишь тем, кто делает напитки для других, более успешных и влиятельных людей. ***** 11 февраля 2027 года. Четверг. — Сделай мне кофе, — раздался над головой Чонгука, сидевшего за небольшим пластиковым столиком в их тесной, пропахшей разогретой в микроволновке едой и дешёвым зерновым кофе рабочей кухоньке, сухой, не терпящий возражений голос господина Ёна, и от одного только звука этого тона, от этой пропитанной сознанием собственной власти интонации у Чонгука, уже успевшего разложить перед собой контейнер с остатками утреннего завтрака из «Хварана», мгновенно сжались челюсти, а по позвоночнику, от самого копчика до основания черепа, пробежала знакомая и уже почти привычная за эти дни волна глухого, бессильного раздражения. Едва не скрипнув зубами — настолько сильно, что на его острых, напряжённых скулах проступили тугие, рельефные желваки, — Чонгук всё же поднялся со своего места, отодвинув стул, который проехался по линолеуму с коротким, протестующим скрежетом, и, не проронив ни слова, направился к кофемашине, в то время как сам господин Ён Джинхо, не спрашивая разрешения и не обозначая своих намерений, тяжело, с ощутимым, почти физически давящим на плечи присутствием опустился на стул за тем же самым столиком, за которым до этого, в относительном, уютном уединении, сидели они с Юнги, и этот его поступок — бесцеремонный, нарочитый — мгновенно наполнил всё пространство вокруг липким, вязким, как застоявшийся сироп, дискомфортом, от которого Юнги, застывший со своими палочками в руке, весь внутренне подобрался и сжался, словно ожидая удара. В повисшей, натянутой как струна тишине, нарушаемой лишь мерным, шипящим урчанием кофемашины да едва слышным шорохом одежды, Ён и Мин не разговаривали: Юнги, чувствуя, как его аппетит, ещё минуту назад вполне себе бодрый и здоровый, исчез напрочь, растворившись в этом внезапно нахлынувшем, холодном и липком ощущении тревоги, продолжал механически, через силу доедать свою порцию, которая теперь казалась ему совершенно безвкусной, словно картон, пропитанный тёплой, безвкусной жижей, а Джинхо, не удостоив сидящего рядом альфу даже мимолётным взглядом, просто смотрел прямо перед собой, и в его позе, в этом его демонстративном, подчёркнутом отсутствии какого-либо интереса, сквозило столько пренебрежения, что Юнги физически, почти наяву ощутил, как его собственное присутствие словно бы аннигилировалось, сводилось к нулю, делалось невидимым и незначащим. Поставив перед Ёном чашку с дымящимся, источающим горьковато-пряный аромат кофе, Чонгук, стараясь не смотреть на своего нового, навязанного ему начальника, сел обратно на своё место и, взяв вилку, принялся довольно поспешно, почти торопливо доедать остатки своего обеда, в то время как перед Юнги уже стоял девственно чистый, опустевший контейнер, и именно в этот момент, выдержав короткую, но наполненную самым настоящим, скрытым напряжением паузу, Ён наконец заговорил с этой придирчивой, требовательной интонацией, заставившей обоих альф внутренне подобраться: — Что по делу? — строго спросил он, и, сделав первый, осторожный глоток кофе, он замер на мгновение с приподнятыми, чуть нахмуренными бровями, оценивая вкус напитка с придирчивым, скептическим выражением лица, которое, впрочем, почти сразу же сменилось едва заметным, коротким и скупым кивком одобрения. — Я опросил прислугу в доме убитого, — ответил Чонгук и, перестав набирать еду на вилку, он отложил её в сторону, всем своим видом давая понять, что переключается в рабочий, собранный режим, хотя внутри него, где-то под ложечкой, всё ещё противно, тошнотворно пульсировал этот тугой, холодный узел невысказанного протеста, — ничего нового они не сказали: ничего не знаю, ничего не видел. — Сделай себе копии, мне на стол положи ориги… — начал было Джинхо и, не договорив, осёкся, когда Чонгук, не выдержав, вклинился в его размеренную, чеканную речь: — Мне не нужны копии, там ничего нет. Произнеся это, Чонгук мысленно, где-то на самых задворках своего закипающего, гудящего от напряжения разума, простонал от той унылой, безрадостной перспективы, что разворачивалась перед ним, ведь их копировальная комната, битком набитая громоздкими, вечно гудящими и пахнущими разогретым пластиком принтерами, сканерами и ксероксами, находилась, как назло, в совершенно другой части этого огромного, лабиринтоподобного этажа. — Не тебе решать, — строго, с отсекающей любые возражения интонацией, отчеканил Ён, и, резко повернув голову к Чонгуку, он впился в него своим цепким, неприятно-пристальным взглядом, от которого у Чонгука мгновенно, рефлекторно напряглись мышцы спины, — если я сказал делай, то значит делай. Ты ещё молод и неопытен, мог что-то упустить из вида. — Хорошо, господин Ён, — сказал Чонгук, сдерживая рвущуюся наружу острую и колючую злость, от которой у него свело челюсти, а на языке появился явственный металлический привкус. Спешно, почти судорожно доев и чувствуя, как каждый проглоченный кусок проваливается в желудок тяжёлым каменным комом, Чонгук с Юнги одновременно, словно по безмолвной негласной команде, поднялись из-за стола и, быстро выбросив в мусорное ведро свои контейнеры — ведь еды на завтрак из «Хварана» всегда было так много, что они, наученные горьким опытом студенческой бережливости, неизменно брали всё оставшееся с утра с собой на работу, — они поспешили на выход, оба в одну сторону, вот только Юнги в сторону их общего с Хосоком кабинета, а Чонгуку нужно было сначала зайти в кабинет Джинхо за документами. — Бесит он меня, — сквозь зубы, едва слышным, свистящим шёпотом выдал Чонгук, и, чуть повернувшись к шагающему рядом Юнги, он на мгновение скосил на него взгляд, полный такой неподдельной, кипящей и рвущейся наружу ярости, что Юнги на секунду даже опешил, — он относится ко мне как к альфе на побегушках. И вечно это «кофе-кофе», я словно продолжаю работать бариста. — Главное, чтобы яйца не продолжил подкатывать, — мрачно, с глухой и не предвещающей ничего хорошего интонацией отозвался Юнги, и, попутно оглядываясь по сторонам, он внимательно, цепко сканировал пустынный коридор на предмет возможных, нежелательных «ушей», — а то это будет просто задница. Пусть он не зам, но, говорят, очень дружен с директором, так что даже жаловаться некому. — Как же это раздражает, — выдохнул Чонгук, и, остановившись перед дверью кабинета господина Ёна, он на мгновение замер, прикрыв глаза и делая глубокий шумный вдох, словно собирая остатки своего самообладания. — Ну тут уж ничего не поделать, ты сам такой красивый родился, — без злобы, но с явными, хорошо различимыми нотами сочувствия проговорил Юнги, и, поджав губы, он на мгновение задержал на друге тёплый, понимающий взгляд, после чего хлопнул его по плечу — коротко, ободряюще — и продолжил свой путь дальше, в сторону кабинета Хосока, оставив Чонгука одного перед этой массивной закрытой дверью. Резко выдохнув и собравшись с силами, Чонгук решительно, одним отрывистым движением толкнул дверь и, войдя в пропитанный приторным, тяжёлым запахом омежьего парфюма кабинет, он взял со своего рабочего места нужные документы и, прижав их к груди, направился в ту самую далёкую копировальную комнату, куда можно было зайти только по личному электронному пропуску, так как компания строго, ревностно следила за тем, кто, что и в каких объёмах печатал, стремясь предотвратить любое, даже самое мелкое использование корпоративных ресурсов для личных, не связанных с работой целей. Войдя в это небольшое, заставленное громоздкой, монотонно гудящей техникой помещение и убедившись, что здесь, кроме него, никого нет, Чонгук, чувствуя, как от долгого сдерживаемого напряжения у него начинают ныть виски, направился к крупному многофункциональному устройству, на которое он, поравнявшись с ним, просто упал взглядом, и, открыв крышку, он принялся методично, лист за листом, откопировывать эти чёртовы, по сути, пустые и никому не нужные бумаги. Откопировав буквально несколько первых страниц и уже предвкушая, как он сейчас быстро покончит с этим бессмысленным, унизительным занятием, Чонгук вдруг резко обернулся на звук открывающейся за его спиной двери и с удивлением, от которого у него на мгновение перехватило дыхание, увидел на пороге самого господина Ёна, который, засунув руки в карманы своих дорогих, идеально отглаженных брюк, стоял и смотрел на него с неприятной, пронизывающей до костей пристальностью. — Я сейчас всё принесу, — выпалил Чонгук, всё ещё надеясь, что появление начальника здесь — не более чем случайность, совпадение. — Зачем ты соврал мне о том, что у тебя есть омега? — резко, без каких-либо предисловий спросил Джинхо и, сделав несколько медленных, тяжёлых шагов, он остановился рядом с Чонгуком, практически вплотную, и, не вынимая рук из карманов, он впился в него своим маслянистым, липким и полным какого-то нездорового, голодного любопытства взглядом. — Что? — опешил Чонгук и, замерев с занесённым над стеклом сканера листом в руке, он на мгновение просто потерял дар речи, не в силах поверить в то, что этот разговор происходит на самом деле. — Я не соврал, у меня есть омега. — Я наблюдал за тобой всё это время, — резко, с хлёсткой и не допускающей возражений интонацией выдал Ён, и от этих его слов, произнесённых с такой спокойной, уверенной и пугающей обыденностью, у Чонгука внутри всё сжалось в ледяной, тугой ком, — ты ни с кем не переписываешься, ни с кем не разговариваешь, приходишь и уходишь с Мином. Это не поведение альфы, который несвободен. — Он занятой человек, — строго, стараясь вложить в свой тон как можно больше уверенности и не выдать того предательского, противного холодка, что уже начинал растекаться по его спине, выдал Чонгук и демонстративно, словно пытаясь отгородиться от этого липкого, нездорового внимания, он продолжил с преувеличенной сосредоточенностью копировать листы, — да и я сюда пришёл не для того, чтобы вести любовные переписки, а чтобы работать. — Покажи ваши фото, — буквально потребовал Джинхо и, чуть склонив голову набок, он прищурился, словно хищник, почуявший добычу. — Не обязан, — отрезал Чонгук и, чувствуя, как его сердце начинает колотиться где-то у самого горла, а по вискам растекается горячая, пульсирующая боль, он прекрасно осознавал, что и показывать ему, по правде говоря, абсолютно нечего, — тем более я вроде говорил, что он публичный человек. Я не считаю, что имею право без согласования с ним посвящать кого-то в наши отношения. — Это похоже на ложь, — хлёстко, с убийственной и пробирающей до костей интонацией оценил Ён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой вкрадчивой, почти сочувствующей, но оттого ещё более пугающей интонацией, сквозила самая настоящая, непоколебимая уверенность в собственной правоте, — в чём смысл врать о подобном? Чонгук, уже не отвечая, ускоренно, с каким-то лихорадочным, отчаянным остервенением продолжал копировать листы, не делая ни малейшей паузы между своими действиями и где-то на самом краю своего подсознания, на самой границе между разумом и инстинктом, понимая, что господин Ён сейчас буквально провоцирует его на тот самый, опасный и чреватый самыми непредсказуемыми последствиями вопрос о том, что же именно ему, господину Ёну, от него нужно, и он, Чонгук, даже догадывался, какое именно заявление, какое именно недвусмысленное и отвратительное в своей прямоте предложение он мог бы сейчас услышать, вот только получать признания от омег, которым отказать без негативных, разрушительных для всей его карьеры последствий было попросту нельзя, вообще категорически не входило в его планы. Докопировав последний, дрожащий в его пальцах лист, Чонгук аккуратно, с какой-то подчёркнутой, почти издевательской тщательностью вложил страницы в две тонкие картонные папки — оригинал и копию — и, резко развернувшись всем корпусом, он буквально припечатал папку с оригиналами к груди Джинхо, который от неожиданности, чисто рефлекторно, прижал её ладонью к своей дорогой, идеально скроенной рубашке, и, прямо, в упор глядя в эти маслянистые, прищуренные глаза, Чонгук, чувствуя, как его собственный голос, против его воли, садится и делается низким, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости, выдал: — Ваши сомнения не отменяют того факта, что у меня есть омега, с которым у меня всё серьёзно. Произнеся это, он сразу же, не давая опешившему Ёну ни единого шанса на ответ, спешно, почти бегом выскочил в коридор и, чувствуя, как его сердце бешено, неровно колотится о рёбра, направился прямиком в кабинет, где, кроме самого Джинхо, сидели ещё и другие стажёры, прекрасно понимая и отдавая себе полный, ясный отчёт в том, что теперь он, Чон Чонгук, будет всячески, изо всех сил стараться вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не оставаться с господином Ёном наедине. ***** Выслушав сбивчивый, полный мрачных, гневных и одновременно испуганных интонаций рассказ Чонгука про сегодняшний день, Юнги, который всё это время сидел в их гостиной в кресле, сжав подлокотники так, что костяшки его пальцев побелели, и строго смотрел на нервно расхаживающего по комнате друга, наконец заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с этой мрачной, но при этом полной какой-то неколебимой, железобетонной уверенности интонацией, заставил Чонгука остановиться: — Расскажи Тэхёну, — мрачным, но уверенным тоном указал Юнги. — Не говори ерунды, — цокнул Чонгук, и, резко остановившись посреди комнаты, он посмотрел на Юнги с полной горькой, ядовитой иронии усмешкой, от которой у его друга мурашки побежали по коже, — что я ему скажу? Да и что он сделает? Придёт и морду ему набьёт? Он не станет рисковать своей репутацией для какого-то эскорта. — Ты не эскорт, — со злой, рвущейся наружу обидой выпалил Юнги и, подавшись корпусом вперёд, он впился взглядом в застывшего Чонгука, который теперь стоял, скрестив руки на груди, словно пытаясь защититься от всего мира. — Я именно он, — огрызнулся Чонгук и, вложив в этот свой тон всю ту ядовитую, разъедающую его изнутри горечь, он добавил: — Но как это ни назови, суть не поменяется, Тэхён тут никак не поможет. У тебя же много всяких знакомых, попроси кого-нибудь из омег мне подыграть, что он моя пара. — Во-первых, ты забываешь, что при защите от Ёна нужна сила больше, чем у него, а у меня нет таких воротил, — стал пояснять Юнги, и, выставив вперёд ладонь, он принялся загибать пальцы, отсчитывая свои аргументы, словно пункты неопровержимого железного обвинительного акта, — а во-вторых, представляешь, как ты подставишь Тэхёна и пострадаешь сам, если вскроется, кто ты, а потом и вылезет наружу информация, что ты в это время встречался с другим? — Да блядь, — с чувством выдал Чонгук, и, не сдержавшись, он с силой, от души ударил ребром кулака по диванной подушке, так что та жалобно, глухо ухнула, просев под его костяшками. — Я не для того столько пахал, чтобы вылететь с работы из-за того, что не дал какому-то престарелому омеге, который очнулся на старости лет, что у него никого нет. — Я тебе ещё раз говорю, скажи Тэхёну, — настаивал Юнги, и, всё ещё сидя в своём кресле, он смотрел на мечущегося, взвинченного Чонгука со спокойной и непоколебимой уверенностью, которая так бесила его друга в минуты душевных метаний, — может, он отправит туда, не знаю, своего помощника с разъяснениями или предложит тебе своего друга для такого спектакля, но тогда сам Тэхён будет в курсе. — Я. Не буду. Ему. Рассказывать, — чётко, разделяя фразу на отдельные, рубленые и не терпящие возражений части, выдал Чонгук и, пристально, исподлобья посмотрев на Юнги, он добавил, и от его тона, прозвучавшего с этой низкой, предостерегающей и почти рычащей интонацией, у Юнги по спине пробежал холодок: — Его это не касается, и прекрати, чёрт тебя побери, со мной спорить. — Хорошо, — раздражённо, с плохо скрываемой досадой выдал Юнги и, откинувшись на спинку кресла, он скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что он, так уж и быть, отступает, хотя внутри него всё буквально кипело от возмущения, — и что ты делать-то собрался? — Пожалуюсь в трудовую инспекцию, — сдержанно, с плохо скрываемой и почти осязаемой стальной ноткой в голосе, выдал Чонгук. — С чем? — иронично хмыкнул Юнги и, чуть прищурившись, он скептически посмотрел на друга, ожидая услышать хоть что-то, что имело бы смысл. — Это если он меня всё же уволит, — уточнил Чонгук и, выдохнув, он на мгновение прикрыл глаза, словно уже сейчас, наперёд, видя перед собой весь этот бесконечный, изматывающий и безнадёжный процесс. — Если он тебя уволит, то ты будешь искать другую работу, счастье, если хотя бы с нейтральной рекомендацией, а не пойдёшь в бессмысленную судебную тяжбу, — озвучил Юнги ту самую неприглядную и отрезвляющую, как ведро ледяной воды, правду, и, чуть подавшись вперёд, он продолжил: — Ты же не лучше меня знаешь, что стоит тебе только туда прийти, то сразу же начнут, что сам должен был понимать, что на тебя будут обращать внимание омеги. Даже если видео будет, то скажут, что сам провоцировал. — И что ты предлагаешь? — дёргано, со злой и отчаянной интонацией спросил Чонгук и сразу же, не давая Юнги и рта раскрыть, он добавил, и это его уточнение, прозвучавшее теперь с холодной, отсекающей все лишние варианты интонацией, упало между ними подобно ножу гильотины: — За исключением Тэхёна. — Тогда ничего, — пожав плечами, отозвался Юнги, и, на мгновение поджав губы, он посмотрел на Чонгука с тем самым смешанным чувством сочувствия и бессилия, которое, казалось, намертво поселилось в нём за эти дни, — потому что омеги уважают право другого омеги на тебя больше, чем твоё «нет» в любых проявлениях. — Айщ, — прошипел Чонгук и, резко, одним рваным движением поднявшись с дивана, он направился на кухню заваривать чай, так ничего внятного от Юнги в ответ и не дождавшись, и в этом его движении, в этой его напряжённой, прямой и какой-то отчаянно-упрямой спине, удаляющейся в сторону кухни, читалась вся та глубокая, горькая и безысходная обида на мир, который, казалось, упрямо, изо дня в день, не оставлял ему никакого иного выбора, кроме как снова и снова продавать себя — временем ли, телом ли, гордостью ли — этому самому миру. ***** 12 февраля 2027 года. Пятница. «Привет, сладкий». Бросив короткий, быстрый взгляд на телефон, просигналивший прямо около его руки, Чонгук, сидевший за своим новым, чужим и оттого всё ещё неуютным рабочим столом, буквально из последних сил, на одном лишь голом, стальном самоконтроле сдержал рвущийся наружу и предательски тёплый порыв, который грозился вылиться в неуместное, необъяснимое и совершенно непозволительное здесь сочетание одновременного оханья, выдоха и довольного, счастливого смешка, и, чувствуя, как липкие, маслянистые и практически неотступные взгляды господина Ёна вызывают у него по всему телу невыносимый и навязчивый зуд, от которого хотелось то ли сорвать с себя одежду и оттереть кожу до красноты, то ли вскочить с места и выбежать прочь, он, взяв телефон в руку, на мгновение специально, почти демонстративно прикусил губу, оставив на своих губах ту самую мягкую и лёгкую улыбку, которой, как он надеялся, его преследователь поверит, и набрал короткое:

«Привет».

«Скажи мне, что ты свободен сегодня вечером, желательно до ночи». «Можно и на ночь». «Я буду рад». Испытав сначала горячий, почти обжигающий прилив удовольствия — острого, щекочущего где-то под ложечкой и отдающегося лёгкой приятной дрожью в пальцах, — от первого сообщения и от осознания того, что это, помимо всего прочего, даёт ему такой нужный и такой своевременный повод продлить эту их переписку для самого что ни на есть реального, живого и сидящего в считанных метрах от него зрителя, Чонгук уже в следующее мгновение шумно, тяжело вздохнул, ощущая, как его накрывает стремительной и почти физически ощутимой эмоциональной горкой, когда от первой горячей волны удовольствия его отбросило прямиком в холодную, отрезвляющую яму осознания, что его, по сути, снова приглашают на секс, и эта мысль, хоть и была приятна сама по себе, всё равно пахла этим мерзким, неприятным и вездесущим металлическим запахом монет, отчего Чонгук, непроизвольно поёрзав на своём стуле, выдохнул и набрал:

«Что такое?»

«Меня позвали сегодня на премьеру фильма, отказаться я не могу, потому что я делал им костюмы. Но мне совершенно не с кем оставить Чимина. Я уже все варианты перебрал, а одного бы оставлять не хотелось, всё же сам понимаешь, район тут нагнетает ощущения от постоянной тишины в округе».

«То есть ты хочешь, чтобы я приехал и посидел с твоим сыном?»

«Чтобы ты «сопроводил» моего сына на этот вечер в моей квартире». Хмыкнув на этот столь очевидный, почти издевательски прозрачный намёк на то, что ему, Чонгуку, разумеется, заплатят, он, цокнув языком, набрал в ответ, чувствуя, как где-то в глубине его груди снова начинает ворочаться тот самый колючий и неприятный холодок:

«Крайне необычная просьба. Я понятия не имею, как вести себя с детьми. Это, знаешь ли, не инстинкт».

«Ему не три года, сладкий. Он будет сидеть, заниматься своими делами, тебе просто нужно быть в доме, покормить его, да и всё». «А после дождаться меня». «Желательно в моей постели». Толкнув язык в щёку, Чонгук, чувствуя, как его собственное тело, вопреки всем его мысленным приказам и протестам, начинает предательски реагировать на эти строки, а сидеть на жёстком, неудобном офисном стуле становится всё менее и менее комфортно, снова, уже в который раз за этот короткий разговор, поёрзал на месте и, отчаянно, изо всех сил стараясь представить себе что-нибудь гадкое, отвратительное и совершенно несовместимое с возбуждением — лишь бы только не этого шикарного, распутного и такого невозможного Тэхёна, оседлавшего его бёдра, — он вдруг в какой-то момент получил самое настоящее, чудовищное и совершенно неожиданное предательство от собственного подсознания, которое, вместо спасительного образа, услужливо подсунуло ему картинку господина Ёна, и от этого по всему его телу, от макушки до самых пяток, прошла крупная и колючая дрожь отвращения, заставившая его резко, почти рефлекторно повернуть голову в сторону начальника и тут же, мгновенно наткнуться на его пристальный, неотрывный и полный какого-то холодного, расчётливого ожидания взгляд. Демонстративно, с вызовом не отводя от Ёна своих глаз, Чонгук, перехватив телефон поудобнее и поднеся микрофон к самым губам, произнёс негромко, но всё равно вполне уловимо для слуха этого самого начальника, чей стол, как назло, стоял к нему ближе всех остальных: — Я приеду после работы, — сказал он и, продолжая смотреть прямо в эти тёмные, недовольные и всё больше мрачнеющие глаза господина Ёна, он выдержал короткую, но полную скрытого, торжествующего яда паузу и добавил: — С тебя завтрак. Не прошло и нескольких секунд, как телефон в руке Чонгука, завибрировав, зазвонил, высвечивая на ярком подсвеченном экране тот самый, заранее и предусмотрительно переименованный контакт — «Мой омега», — и Чонгук, резко, одним слитным движением поднявшись со своего места, направился на выход из кабинета, двигаясь быстрым, чеканным шагом по длинному, гулкому коридору в сторону ближайшего альфьего туалета, и, хотя он вполне допускал, даже ожидал, что господин Ён может последовать за ним, он не стал проверять этого, не обернулся, не замедлил шага, а лишь, дойдя до двери, решительно толкнул её и вошёл внутрь. — Да, — ответил он, заходя в прохладное, пропахшее резким химическим ароматом хлорки и освежителя воздуха помещение уборной, и, чуть присев, он бросил быстрый сканирующий взгляд на видимые части кабинок, визуально убеждаясь, что нигде, ни под одной из закрытых дверей, нет чужих, посторонних ног, а значит, всё помещение было абсолютно, гарантированно пусто. — Ты умеешь удивлять, моя сладость, — сыто, по-кошачьи, с пробирающей до мурашек и обволакивающей, словно тёплый, тягучий мёд, интонацией протянул Тэхён на том конце, и от звука его низкого, рокочущего и полного самого настоящего, животного удовольствия голоса, искажённого динамиком, у Чонгука по шее, от самого уха до ключицы, прокатилась волна горячих, колючих мурашек. — Какие у тебя есть пожелания? — Чтобы ты сам приготовил, — ответил Чонгук и, стоя перед большим, во всю стену зеркалом, он рассматривал своё собственное отражение, поправляя чуть съехавший набок хвостик на затылке и попутно размышляя, нужно ли ему сегодня заходить домой, чтобы переодеться, или же можно будет поехать сразу отсюда, из офиса. — Это рискованное желание, — со смехом, в котором, впрочем, не было и тени смущения, озвучил Тэхён, — я же вроде говорил, что я плохой повар. К тому же Сонхо устраивает вечеринку после премьеры для узкого круга, а там приходится пить, он считает иное неуважением. Так что я приду немного в состоянии нестояния, а утром у меня будет болеть голова и всё такое. Давай я лучше распоряжусь сделать нам и доставить то, что ты хочешь? Не зная, слушает ли его господин Ён под дверью, притаившись в коридоре, или нет, Чонгук, на всякий случай решив доиграть это представление до самого конца, хмыкнул и, растягивая слова с этой демонстративно-ленивой и протяжной интонацией, спросил с опасным, подначивающим и чуть насмешливым тоном, где сквозила та самая, почти актёрская игра на публику: — В смысле «состояние нестояния»? — риторически, с нажимом уточнил он. — Ты зовёшь меня на ночь, чтобы что? Просто поспать с тобой в обнимку? Я с таким же успехом могу пообнимать подушку. Сказав это, он выдержал короткую, но весомую паузу, словно давая возможность своему невидимому, но предполагаемому слушателю в полной мере прочувствовать весь сарказм, и добавил, фыркнув: — Дома. У себя дома. Так что то, что ты устанешь на своей работе… — проговорил он, специально, нарочито не заканчивая фразу и меняя её потенциальный, скрытый от посторонних ушей смысл на куда более подходящий для возможного подслушивателя. — Вау, — раздалось на том конце от Тэхёна с довольными, счастливыми смешками и с той самой низкой и многообещающей интонацией, в которой сквозила неподдельная, жадная и голодная радость, — ты прям мотивируешь меня пойти на неуважение друга и вернуться домой стёклым, как трезвышко. — Пока не впечатляешь, — оценил Чонгук и, прислонившись плечом к прохладной, выложенной кафельной плиткой стене, он продолжил тянуть это своё представление с демонстративно отстранённым и безразличным тоном, чувствуя, как внутри него, где-то глубоко под рёбрами, закипает это странное, пьянящее и совершенно новое для него чувство собственной власти над этим невозможным, невыносимым и таким желанным омегой, — сейчас я склоняюсь к тому, что дождусь тебя, покормлю ужином и уеду. — Какой же ты жестокий, — смеясь, проговорил Тэхён, и, цокнув языком, он даже не пытался скрыть в своём тоне эти явные, хорошо различимые ноты удовольствия, которые, казалось, только усилились от этого их острого, дразнящего обмена колкостями. — Хорошо, будет тебе завтрак. — Ко скольки мне приехать? — спросил Чонгук, и, всё же отходя от этой роли, которую он, как ему казалось, отыграл уже более чем достаточно, он наконец перешёл к тому, что действительно имело значение — к уточнению важных, практических деталей. — Приезжай после работы, — ответил Тэхён, говоря со спокойной, деловой интонацией, — премьера в семь, но я бы уехал пораньше, чтобы кое с кем там переговорить. — Хорошо, — сказал Чонгук, и, мысленно прикидывая свои возможности и варианты, он быстро пришёл к выводу, что времени у него, даже с учётом захода домой, было вполне достаточно, — я домой зайду, переоденусь. Он подумал, но не стал озвучивать вслух то, что помимо сменной домашней одежды он возьмёт с собой ещё и средства гигиены, и всё необходимое для ночёвки, даже несмотря на то, что в прошлый раз, уезжая от Тэхёна, он оставил там свои вещи. — Жду, сладкий, — с тёплой и многообещающей ухмылкой, которую Чонгук буквально, почти физически ощутил сквозь расстояние и динамик, отозвался Тэхён. Вздохнув — тяжело, шумно, словно выпуская из лёгких весь скопившийся там за этот бесконечный, выматывающий день воздух, — Чонгук бросил лаконичное, короткое «Пока» и, сбросив вызов, убрал телефон в карман своих брюк, а затем, подняв взгляд на своё собственное отражение в зеркале, он поправил хвостик на затылке, одёрнул водолазку и в какой-то момент решил, что раз уж он всё равно пришёл сюда, то стоит воспользоваться случаем и сходить в туалет. Справив нужду, он тщательно, до скрипа вымыл руки, наблюдая за тем, как холодная, почти ледяная вода смывает с его пальцев остатки мыльной пены, и только после этого, вытерев ладони бумажным полотенцем, он вышел в коридор, практически сразу же, буквально в первую же секунду, наткнувшись взглядом на стоявшего около стены, недалеко от входа в альфий туалет, господина Ёна. Подавив в себе самое первое, инстинктивное и ядовитое желание процедить сквозь зубы, что омежий туалет находится дальше по коридору, Чонгук, сжав челюсти и чувствуя, как его собственное сердце начинает заходиться в тяжёлом, глухом и гулком ритме, решил просто уйти молча, не начиная диалога, не провоцируя, не давая этому человеку ни малейшего, даже самого призрачного повода для продолжения. — Покажи свой телефон, — резко, хлестко, словно удар бича, раздалось за его спиной, и Чонгук, уже сделавший несколько шагов прочь, замер, чувствуя, как по его позвоночнику, от копчика до лопаток, пробегает ледяной и колючий холодок, и медленно, на негнущихся, ставших вдруг ватными ногах, он обернулся, видя, как господин Ён, оттолкнувшись от стены, движется к нему своим медленным, тяжёлым и полным какой-то пугающей, неотвратимой уверенности шагом. — Что? — переспросил Чонгук и, вскинув подбородок, он посмотрел на подходящего омегу со стальной и не предвещающей ничего хорошего интонацией, от которой любой другой, находящийся в здравом уме человек предпочёл бы отступить. — С какой стати? — Это ты с Мином разыгрываешь сцену? — строго, с чеканной и не терпящей возражений интонацией, выдал Ён, и, подойдя практически вплотную, он впился в Чонгука своим неприятным, липким и полным какого-то нездорового, голодного подозрения взглядом. — Пытаешься убедить меня в том, что ты несвободен? К чему такое упрямство? — Господин Ён, — не тушуясь, в тон ему резко ответил Чонгук, и, весь подобравшись, выпрямив спину и развернув плечи, он почувствовал, как каждая мышца в его теле напряглась до предела, готовая в любой момент отреагировать на малейшую угрозу, — это уже переходит все границы… Но он не успел договорить свою мысль, не успел даже закончить фразу, как Ён, резко, одним хищным, стремительным движением подавшись вперёд, попытался достать телефон Чонгука у того из кармана брюк, попутно, в этом же самом, едином и слитном движении, фактически облапывая его за талию и за ягодицы, стараясь таким грубым, бесцеремонным и тошнотворным способом удержать его на месте, не давая ему отступить, не давая вырваться. В первые, самые короткие и ошеломляющие мгновения просто оторопев и чисто рефлекторно, по инерции, отбросив от себя эти чужие, загребущие и такие отвратительные руки, Чонгук, когда Ён снова, вторично, попытался облапать его, уже резко, с силой, в которую он вложил всю свою накопившуюся и сдерживаемую до этого момента ярость, оттолкнул от себя руки омеги и, значительно отступив назад, так что между ними образовалось расстояние в несколько спасительных, безопасных шагов, выпалил, и его собственный голос, сорвавшийся в низкий, утробный и полный самой настоящей, дикой и неконтролируемой звериной угрозы рык, эхом разнёсся по пустому коридору: — Ещё хотя бы раз вы позволите себе подобное, и я напишу на вас заявление в полицию и в трудовую инспекцию. Едко, почти презрительно хмыкнув и без единого слова выразив этим своим коротким, пренебрежительным звуком всё то, что Юнги ранее озвучивал Чонгуку прямым текстом — что это бесполезно, что это неэффективно, что господин Ён ни капли, ни на грош этого не боится, — господин Ён, промолчав, отступил, но не потому, что испугался угрозы, а лишь потому, что в этот самый момент откуда-то из-за поворота послышался отчётливый, приближающийся звук чьих-то чужих шагов. Не дожидаясь того, что они снова, во второй раз за этот бесконечный, отвратительный день, останутся одни в пустынном, гулком коридоре, Чонгук, развернувшись на каблуках, резко, чеканя шаг и чувствуя, как его собственная кровь бешено, оглушительно стучит в висках, зло направился обратно в кабинет, туда, где, в отличие от всего этого душного, пропитанного липким страхом и вожделением коридора, хотя бы, помимо господина Ёна, сидели и другие живые и нормальные люди. ***** — Не стесняйся, — мягко, но с едва уловимой и непререкаемой родительской уверенностью сказал Тэхён, уже стоя около самого выхода из дома и чуть приобнимая сына за плечи, в то время как за его спиной, за распахнутыми настежь дверями, угадывался тёмный, поблёскивающий лаком автомобиль с терпеливо ожидающим водителем. — Если будут какие-то вопросы или проблемы, обращайся к Чонгуку, он вполне адекватный альфа, не бойся его. Согласно промычав что-то неразборчивое и приняв от Тэхёна быстрый, почти невесомый поцелуй в лоб, Чимин остался стоять на месте, провожая омму взглядом, пока тот, поправив ворот своего безупречного, сложно скроенного пальто и даже не обернувшись, вышел наружу, и этот его уход — быстрый, деловой, лишённый каких-либо долгих и сентиментальных прощаний — на самом деле обрадовал Чонгука куда сильнее, чем он сам от себя ожидал, потому что, если бы Тэхён сейчас, при ребёнке, полез бы к нему с поцелуями, он, Чонгук, даже не представлял, как бы он на это среагировал и куда бы ему девать свои глаза, руки и всё своё внезапно онемевшее, скованное этой неловкой ситуацией тело. — Ну что, пойдём? — выдал Чонгук, чувствуя, как его собственный голос, вопреки всем его стараниям, прозвучал с хорошо различимыми, напряжёнными нотами неловкости, и, понимая, что именно ему, как единственному здесь взрослому, нужно хоть как-то разрядить эту натянутую, звенящую от невысказанных вопросов атмосферу, он чуть развернулся к широкой, уходящей вверх металлической лестнице и жестом — коротким, приглашающим — предложил Чимину подняться на второй этаж первым. — Угу, — так же напряжённо, с этой детской, но уже старательно копирующей взрослую сдержанность интонацией отозвался Чимин и, развернувшись на пятках, он начал подниматься по лестнице, уже на ходу, через плечо, обращаясь к чуть отстающему от него Чонгуку и явно желая сразу расставить все точки над «i»: — На самом деле меня не надо развлекать, я вполне могу побыть и один, омма же тоже не возится со мной. У меня тут есть приставка, я планировал пройти ещё несколько уровней. — Тэхён, — выдохнул Чонгук и, сразу же осёкшись, поправил сам себя, чувствуя, как это имя, сорвавшееся с его губ так просто и так фамильярно, прозвучало сейчас, при его сыне, как-то слишком уж интимно и неправильно: — Твой омма так и сказал, — обозначил он и, поднимаясь следом за Чимином и уже заходя в это огромное, просторное и залитое мягким, приглушённым светом пространство, совмещавшее в себе и кухню, и столовую, и гостиную, он продолжил, стараясь вложить в свой тон как можно больше спокойствия и уверенности: — Так что я совершенно точно не собираюсь навязывать тебе свою компанию. Я займусь ужином. — Да у нас там что-то есть, — пояснил Чимин и, кивнув в сторону массивного холодильника, он добавил: — Нам привозят еду от дяди Соджуна. — Это, конечно, прекрасно, — выдохнул Чонгук и, заглянув в холодильник, а затем методично открывая один за другим кухонные шкафчики и убеждаясь в том, что продуктов с прошлого его визита здесь, по сути, практически не прибавилось, он озвучил с лёгкой, плохо скрываемой ноткой разочарования, в которой сквозила та самая, знакомая ему самому решимость, — но я предпочитаю свою еду. Произнеся это, он выудил из кармана телефон, зашёл в приложение с экспресс-доставкой продуктов и, погрузившись в свой виртуальный поход по бесконечным, манящим яркими картинками полкам продуктового магазина, он благоразумно утаил от Чимина — да и от самого себя, пожалуй, — истинную, глубинную причину этой его внезапной и столь пламенной страсти к личному приготовлению ужина: дело было вовсе не в какой-то особой, принципиальной любви к готовке, а в том простом и неутешительном факте, что Чонгук вообще не знал, чем, чёрт побери, занять себя в этом огромном, чужом и гулком доме в присутствии незнакомого ребёнка, с которым у них из общего, похоже, было только то, что они оба — и он, Чонгук, и этот одиннадцатилетний омега — в буквальном, самом прямом смысле, хоть и по-разному, но побывали внутри Тэхёна. Подумав эту мысль — эту совершенно дурацкую, неуместную и такую постыдную мысль, — Чонгук тихо, себе под нос, выругался сквозь зубы и, быстро, почти лихорадочно накидав в корзину все необходимые продукты, не забыв при этом учесть и ингредиенты на завтрак, он отложил телефон в сторону и принялся готовить те немногие продукты, которые всё же отыскались в скудных, полупустых недрах этой кухни. Решив, что самым простым и при этом достаточно сытным вариантом на ужин станет классический корейский дэпкимпап — большой, нарезанный на толстые, щедрые ломти рисовый ролл, который было удобно есть руками, — и пикантное, пряное кимчи-ччигэ с тунцом и мягким тофу, Чонгук, быстро и ловко двигаясь по этой непривычно чистой и нетронутой кухне, поставил на плиту тяжёлый каменный горшочек, добавил в него нарезанное, остро пахнущее кимчи и несколько капель масла, и, пока овощи начинали шипеть и потрескивать, распространяя по всему пространству этот густой, пряный и такой домашний аромат, он принялся за действительно быстро доставленные продукты, параллельно, одним лишь краем глаза и самым уголком своего сознания, фиксируя то, что происходило в гостиной зоне. Чимин, расположившись на мягком низком диване, включил огромный, занимавший чуть ли не полстены телевизор и, взяв в руки джойстик, запустил приставку, на экране которой почти мгновенно высветилась яркая, стилизованная под древнегреческую керамику заставка игры Hades — той самой, где юный и дерзкий сын Аида, Загрей, снова и снова пытался вырваться из бесконечных, смертоносных глубин подземного царства, пробиваясь сквозь орды чудовищ и гневливых божеств, каждый раз начиная свой путь заново после неизбежной, предсказуемой и такой обескураживающей гибели. Чонгук, мельком бросая взгляды на экран, без труда узнал эту игру: они с Юнги иногда, в редкие и свободные от учёбы вечера, выбирались в ближайшее антикафе, чтобы погонять там, в этом стильном и уютном полумраке, по очереди передавая друг другу джойстик и шумно, яростно споря о лучших билдах и комбинациях аспектов. Чимин, судя по всему, добравшись до одного из самых сложных и ненавистных для многих игроков этапов — битвы с Тесеем и Астерием на арене Элизиума, — с каждой новой безуспешной попыткой всё сильнее и сильнее распалялся: его ещё по-детски угловатые пальцы судорожно, почти отчаянно вжимали кнопки геймпада, его плечи вздымались и опускались в такт тяжёлым, шумным вздохам, и он уже в который раз простонал это своё полное самого искреннего, горького и бессильного разочарования «Ну блин!», когда его персонаж, пронзённый копьём Тесея и добитый размашистым, сокрушительным ударом топора Астерия, в очередной раз низвергся в багровые, бурлящие воды Стикса. — Уводи Астерия от Тесея и бей его в спину, пока тот призывает колесницу, — бросил Чонгук, уже ставя готовое, булькающее и источающее умопомрачительный аромат ччигэ на соседнюю холодную конфорку и накрывая его крышкой, чтобы оно настоялось и дозрело до полной, идеальной готовности. — Что? — не расслышав из-за полной, абсолютной увлечённости игрой, переспросил Чимин и, чуть повернув голову, он на мгновение оторвал от экрана свой горящий, сосредоточенный взгляд, а после, по долетевшим до него обрывкам фразы, он попытался восстановить смысл услышанного: — В смысле уводить в сторону? — Астерий бежит к Тесею, как только тот начинает призывать колесницу, — рассказывал Чонгук и, продолжая попутно ловкими и быстрыми движениями собирать рис с начинкой в плотные, аппетитные рулеты, он не прерывал своего объяснения, — а когда они рядом, Тесей блокирует все атаки впереди. Обойди его сзади, пока Астерий тянется к напарнику, и бей в спину. Там у него нет защиты. — Ого, — удивился Чимин и, вдохновлённо, с новой, удвоенной силой и энтузиазмом приступив к прохождению, он, следуя этому совету, действительно смог увести Минотавра в сторону и даже нанести ему несколько сокрушительных, критических ударов, но, видимо, он делал что-то не совсем так, потому что уровень, несмотря на все его старания, всё равно не поддавался, и над ареной вновь, уже в который раз, зазвучал этот глухой, издевательский удар гонга, возвещающий о его поражении. — Я не могу, — выдохнул он, и, поставив игру на паузу, он обернулся к Чонгуку всем корпусом, глядя на него с той самой, полной отчаянной и безмолвной мольбы интонацией, на которую был способен только загнанный в тупик, но всё ещё не сдающийся ребёнок: — Можете мне помочь? — Чуть позже, — отозвался Чонгук и, бросив оценивающий, быстрый взгляд на уже практически доготавливающиеся, доведённые до ума блюда, он добавил: — Сейчас доделаю и приду. Кивнув, Чимин снова, с этим своим трогательным и таким упрямым упорством, вернулся к игре, пытаясь самостоятельно пройти этот проклятый уровень по подсказке Чонгука, но у него вновь и вновь, раз за разом, ничего не получалось, и он, всё больше и больше раздражаясь, уже начинал издавать тихие, сдавленные и такие полные бессильной, кипящей злобы стоны. Через минут десять, когда Чонгук, наконец, вытер руки и подошёл к дивану, Чимин, не говоря ни слова, молча и почти благоговейно протянул ему джойстик, и Чонгук, взяв его в свои руки и чуть поведя плечами, разминая их, начал игру: с первого раза у него, увы, тоже не получилось, потому что он и вправду успел немного подзабыть все тонкости управления и тайминги уворотов, но со второго — чисто, филигранно и почти играючи — он, зайдя за спину ошеломлённому Астерию и вонзив в его незащищённую спину лезвие своего Стигия, вышел из боя победителем. Попросив у Чонгука возможность перепройти этот уровень самостоятельно, Чимин под его чутким, спокойным и ненавязчивым руководством снова запустил битву и, следуя его коротким, точным и своевременным указаниям, он наконец-то, с третьей попытки, смог одолеть обоих героев, и когда поверженный Тесей, издав свой последний, полный ярости и негодования вопль, рухнул на арену, Чимин, шумно и радостно выдохнув, буквально подпрыгнул на диване, отбросив джойстик в сторону и сжав кулаки в чистом, детском и таком заразительном торжестве, после чего, повинуясь строгому, но не лишённому тёплых, почти родительских ноток голосу Чонгука, поставил игру на паузу и отправился вслед за ним к столу, где их уже ждал дымящийся, ароматный и такой притягательный ужин. Расставив на столе глубокие керамические тарелки с наваристым пряным ччигэ и выложив на большое плоское блюдо аккуратные, нарезанные на щедрые толстые шайбы куски дэпкимпапа, Чонгук сел напротив Чимина и, никак словесно не подгоняя и не давя на него, сам первый принялся за еду, давая ему своим собственным примером это молчаливое, спокойное и ни к чему не обязывающее разрешение. Чимин, сначала с некоторой, плохо скрываемой осторожностью и лёгким, чуть настороженным прищуром присматриваясь к тому, что стояло перед ним на столе, всё же решился и, пододвинув к себе тарелку, а затем, после первой, самой боязливой и микроскопической порции, отправленной в рот, он, удивлённо расширив глаза, принялся есть уже с куда большим, неподдельным и совершенно искренним энтузиазмом, чем немало озадачил и даже слегка удивил сидящего напротив Чонгука. — Родители сами не готовят, — сказал Чимин, жуя пищу и чуть причмокивая от удовольствия, — у нас с аппой свой повар, а омма всегда доставку организует. Но вы вкусно готовите. Задумавшись на мгновение о том, стоит ли ему сейчас разрешить этому мальчишке обращаться к себе на «ты», Чонгук, всё же придя к выводу, что у него нет совершенно никаких планов и намерений сближаться с сыном Тэхёна сверх необходимого минимума, ответил ему лишь сдержанно, кивнув: — Спасибо, рад, что понравилось. — А вы теперь с оммой? — спросил Чимин и, с этим своим любопытным, горящим и абсолютно бесхитростным взглядом, он уставился на Чонгука, ожидая ответа. Радуясь тому, что в тот самый момент он не глотал еду и не подавился, Чонгук за какую-то долю секунды, за одно короткое, растянувшееся в вечность мгновение, лихорадочно прокрутил в своей голове все возможные и невозможные версии ответа и, решив, что он всё равно не сможет — да и не должен — объяснять этому ещё даже не подростку все сложные и неоднозначные особенности их с Тэхёном отношений, он наконец ответил, и его собственный голос, вопреки его воле, чуть дрогнул на последнем слове: — Что-то типа того. Но мы не так долго вместе. Чимин, впрочем, не обратил на эту мимолётную предательскую дрожь ровным счётом никакого внимания и, продолжая свой бесхитростный, но оттого ещё более убийственный допрос, спросил: — А это сколько? Зависнув на мгновение и не зная, откуда, собственно, считать: с их первого, ошеломляющего и такого памятного секса — это было бы слишком уж мало и выглядело бы совсем уж подозрительно, — или со знакомства, он, собравшись с духом, наконец выдохнул: — Третий месяц уже, — сказал он, решив про себя, что это, по крайней мере, звучит как вполне приемлемый и не вызывающий лишних вопросов вариант. — Это много, — сказал Чимин, и, немного неразборчиво из-за набитого едой рта, он произнёс эту фразу так, словно констатировал какой-то неоспоримый научный факт. — Что? — не расслышал Чонгук. — Это много, — повторил Чимин, и, проглотив еду, он добавил со своей сбивающей с толку, обескураживающей логикой: — Это же половина беременности. В этот раз Чонгук всё же подавился, закашлявшись и чувствуя, как кусочек риса встаёт у него поперёк горла, и, резко встав из-за стола, он налил себе из кувшина воды и, залпом выпив целый стакан, он хрипло, прочищая горло, проговорил: — Мы не планируем тебе брата, — озвучил он, предположив про себя, что это, видимо, какой-то детский, засевший глубоко в подсознании пунктик на нового, любимого и долгожданного ребёнка, после которого старшего — его, Чимина, — обязательно и непременно забудут. — Я знаю, — спокойно, с обезоруживающей, почти взрослой невозмутимостью ответил Чимин. — Омма сам всегда говорит, что не собирается, но мне так больше нравится оценивать время, чувствуется вес. Секунда же — это не много, но не для серебряного призёра, — сказал он и, чуть помедлив, добавил: — Или минута, мало же, а на поезд или самолёт можно легко опоздать. Поэтому половина беременности — это много. — Ясно, — выдал Чонгук, чувствуя себя немного сбитым с толку и выбитым из колеи этой необычной, почти философской логикой одиннадцатилетнего омеги, которая, однако, при всей своей абсурдности, имела в себе какую-то странную, трудноуловимую и почти пугающую стройность. — А сколько вам лет? — не унимался Чимин. — Двадцать два, — спокойно и уже практически ровным, восстановленным тоном ответил Чонгук, доедая свою порцию и откладывая палочки в сторону. Прикинув что-то в своей голове и явно безошибочно посчитав какую-то одному ему ведомую разницу, Чимин протянул задумчиво, не уточняя, с кем именно он сейчас её проводит: с ним самим или с Тэхёном: — Большая разница. — А тебя правда не смущает это? — не выдержав, спросил Чонгук, но, понимая, что его вопрос прозвучал слишком уж размыто и неконкретно, он, собравшись с духом, добавил, уточняя: — То, что у твоего оммы есть альфа и что он не с твоим аппой? — Не очень, — пожав плечами, ответил Чимин и, тоже отодвинув от себя опустевшую тарелку, он продолжил: — Они же никогда не жили вместе, я не знаю, как это. Да и я, оказывается, получаю больше, чем мои друзья, так что мне нормально. — Что значит «получаешь больше, чем друзья»? — уточнил Чонгук и, поднявшись из-за стола, он принялся собирать грязные тарелки, относя их в раковину. — У моих друзей родители же вместе, поэтому если что-то запретили, то запретили оба, — принялся объяснять Чимин, повернувшись на стуле и наблюдая за тем, как Чонгук сноровисто и привычно наводит порядок на кухне, — а у меня они не обсуждают такое, поэтому если аппа мне не разрешил моноколесо, то высокие шансы, что омма купит, и наоборот. Мой друг говорит, что они так просто соревнуются, чтобы купить моё внимание, но я с ним не согласен, хотя это классно, ну то есть вот такие подарки. Сказав это, Чимин указал пальцем на телевизор и продолжил: — Аппа не все игры мне разрешает покупать, а омма — да. У меня тут последний «Мортал Комбат», там вообще кишки и кровища, аппа в ужасе бы был, если бы узнал, а омма только остановился, удивлённо на это посмотрел и лишь сказал, что если я ночью обоссусь со страху, то новую постель он мне не купит, а постельное бельё я буду стирать сам. — И как? — усмехнулся Чонгук, вытирая руки полотенцем и оборачиваясь к Чимину. — Я ещё не обоссался, — с горделивой, почти хвастливой ноткой, за которой, впрочем, скрывалась самая настоящая, детская и отчаянная бравада, выдал Чимин, ни на мгновение не усомнившись и не уловив в тоне Чонгука этой его тёплой, снисходительной иронии. — Сыграем? Кивнув, Чонгук накрыл крышками оставшуюся еду и направился вслед за Чимином в гостиную, где, приняв из его рук второй, прохладный и чуть шершавый от долгого использования джойстик, он уселся на диван и, пробежавшись пальцами по кнопкам, выбрал себе бойца. — Китанум? — озвучил Чонгук удивлённо, но без какого-либо осуждения или насмешки, скорее побуждая к пояснению, потому что именно Китанум на аккаунте Чимина, как он успел заметить, имел больше всего купленных дополнительных, ярких и детализированных внешних образов. — Ага, он классный, — воодушевлённо, с открытой и искренней улыбкой, сказал Чимин, — он мне тут омму напоминает, прям похож, да и альфа у него крутой. — Тебе нравится омма? — спросил Чонгук и, тут же мгновенно осознав всю абсурдность этого вопроса, он шикнул на самого себя и замотал головой: — Айщ, я имел в виду… — Я понял, — смеясь, перебил его Чимин, и, запуская бой, он продолжил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой совершенно серьёзной и какой-то до странности взрослой интонацией, сквозила самая настоящая, неподдельная и ничем не замутнённая гордость: — Мне очень нравится омма, он офигенный, я, когда вырасту, тоже буду таким красивым, умным, успешным. У меня всё будет как у оммы и даже лучше. Не ответив Чимину, потому что бой уже начался, да и, по правде говоря, просто не зная, что на это можно было бы сказать, Чонгук, весь подобравшись и сосредоточившись, включился в полноценное, яростное и бескомпромиссное цифровое сражение, попутно, на ходу, восстанавливая в своей памяти все подзабытые тонкости управления и не щадя своего юного противника ни капли, потому что Чимин, надо отдать ему должное, оказался на удивление продвинутым, сноровистым и очень, очень достойным игроком. Постоянно то выигрывая, то с треском проигрывая друг другу, разнося друг другу головы, разрезая виртуальные тела то вдоль, то поперёк и с каким-то особенным, азартным и кровожадным упорством стремясь сделать фаталити, они — оба, и Чонгук, и Чимин — настолько шумно, ярко и громогласно реагировали на свои собственные, заслуженные победы и на обидные, горькие поражения, что даже не услышали тихих, мягких и почти крадущихся шагов за своей спиной и вздрогнули, словно застигнутые врасплох преступники, только от низкого, рокочущего и пропитанного лёгкой, чуть хмельной иронией голоса: — Вижу, вам весело, — с хмыком протянул Тэхён. Резко, словно подброшенный невидимой пружиной, обернувшись на омму, Чимин на какую-то долю, роковую секунду отвлёкся от игры, и Чонгук, не будь дураком, тут же, без зазрения совести воспользовавшись ситуацией, добил его беззащитного, оставленного без управления персонажа, отчего Чимин, вновь повернувшись к экрану и увидев эту душераздирающую картину своего поражения, лишь обречённо, с идущим из глубины души и полным горькой, бессильной досады стоном протянул: — Я должен был выиграть. — Вы время видели? — с нотами строгости, в которых, впрочем, не было и тени настоящего, серьёзного недовольства, спросил Тэхён. — А что там? — озадаченно, всё ещё не в силах отойти от своего обидного, нечестного поражения, спросил Чимин, и, взяв свой телефон, он включил экран и тут же мгновенно ойкнул: — Ого, ничего себе, — выдохнул он, видя, что на часах уже далеко, практически неприлично далеко за полночь. — Тебе пора спать, — продолжил Тэхён и, добавив в свой голос те самые непререкаемые и не терпящие возражений родительские ноты, он принялся перечислять: — Выключай, умывайся, чисти зубы, сходи в туалет и спать. — Ладно, — нехотя, с обречённой и тяжёлой интонацией протянул Чимин, и, поставив игру на паузу, он принялся за сохранение и выключение, прекрасно понимая, что у него нет, да и не может быть никаких аргументов против этого строгого, но справедливого указания оммы и за продолжение их увлекательной, кровопролитной и такой захватывающей цифровой бойни. Поцеловав Тэхёна в щёку и махнув Чонгуку на прощание, Чимин, шлёпая босыми пятками по полу, ушёл в сторону лестницы, но не спускаясь вниз, а проходя мимо нее, в ту часть второго этажа, где, по-видимому, и располагалась его собственная, личная комната. Проводив взглядом эту удаляющуюся, чуть сутулую фигурку, Тэхён повернулся к Чонгуку, который уже поднялся с пола и стоял недалеко от него, поправляя на себе одежду и всё ещё чувствуя эту лёгкую, приятную дрожь в пальцах после долгой и напряжённой игры. — Ужинать будешь или я убираю? — спросил Чонгук и, обходя Тэхёна, он направился в сторону кухонной зоны, где его дожидались остатки их с Чимином трапезы. — Немного, — ответил Тэхён, и, последовав за ним, он тяжело, с немного пьяной, расслабленной и какой-то по-кошачьи ленивой грацией опустился на высокий барный стул за кухонным островом, наблюдая за тем, как Чонгук сноровисто и привычно сервирует перед ним тарелку, раскладывает столовые приборы и убирает то, чем накрывал оставшуюся, приготовленную им самим еду. — Не спросишь, как прошёл вечер? — немного подтрунивая и с этой лёгкой, игривой усмешкой, скользнувшей по его губам, обозначил Тэхён. — А должен? — уточнил Чонгук и, сев напротив него, он поднял одну бровь в скептическом, изучающем и таком до боли знакомом Тэхёну жесте. — Не должен, но мог бы, — хмыкнул тот, и, начав есть, он, справедливости ради, вынужден был признать, что на вечеринке у Сонхо было куда больше алкоголя, чем какой-либо, даже самой скромной и символической еды. — Вижу, ты поладил с Чимином, — сменив тему, обозначил он с этой тёплой, почти благодарной интонацией, в которой сквозило самое настоящее, искреннее и неподдельное удовлетворение. — Можно и так сказать, — отозвался Чонгук и, чуть пожав плечами, он добавил: — Хотя мы просто поиграли в игры. Правда, я уже немного подзабыл некоторые тонкости, но вроде быстро втянулся. — Мне подарить тебе приставку? — усмехнулся Тэхён и, не переставая жевать, он смотрел на Чонгука с лукавым, хитрым и многообещающим прищуром. — Не надо, — не меняя своего ровного, спокойного тона, озвучил Чонгук и, прямо в упор посмотрев на Тэхёна, он добавил: — Если бы она была мне нужна, то я бы сам её себе купил. Но я сейчас занят работой. Сказав это, он осёкся и оборвал свою мысль, потому что сразу же, словно по заказу, в его голове вспыхнул этот мерзкий, липкий и отвратительный образ господина Ёна, и в его ушах, заглушая все остальные звуки, зашипел навязчивый, требовательный и полный плохо скрываемой тревоги голос Юнги, который буквально, в самых что ни на есть настоятельных и не терпящих возражений выражениях, требовал от него, чтобы он, Чонгук, немедленно рассказал Тэхёну о том, что происходит у него на работе. — Как дела на работе? — спросил Тэхён, и, положив в рот ещё немного еды, он, судя по его тону, задал этот вопрос скорее из вежливости, для поддержания разговора, нежели из какого-то особого, жгучего и настойчивого любопытства. — Нормально, — ответил Чонгук, и, продолжая смотреть на Тэхёна, он мысленно, самому себе, принялся оправдываться тем, что Тэхён всё равно уже выпил, что уже глубокая, далеко за полночь ушедшая ночь, и что нет, сейчас просто нет совершенно никакого смысла начинать все эти тяжёлые, сложные и неприятные разговоры про господина Ёна. — Содержательно, — хмыкнул Тэхён, и, положив вилку зубчиками на край тарелки, он подвёл черту под этим их коротким, куцым и каким-то до странности неловким разговором: — Спасибо, всё очень вкусно, но я больше не буду, уже нужно спать идти. Кивнув, Чонгук поднялся со своего места и, начав убирать со стола, он составил оставшуюся еду в холодильник и принялся мыть посуду, чувствуя, как тёплая, почти горячая вода приятно, успокаивающе скользит по его пальцам, смывая с них остатки пищи и унося с собой часть того тяжёлого, липкого напряжения, что накопилось в нём за этот бесконечный, выматывающий день. Закончив, он протёр руки полотенцем и, повесив его на крючок, обернулся, практически сразу же замирая на месте, потому что Тэхён, бесшумно и совершенно незаметно для него поднявшись со своего стула, уже сидел на краю столешницы кухонного острова, прямо рядом с ним, расставив ноги и глядя на него этим своим шальным, пьяным и полным самого настоящего, голодного и неприкрытого желания взглядом. — Иди сюда, — сказал Тэхён, и, протянув Чонгуку руку, он поманил его к себе этим своим низким, бархатным и тягучим, как разогретый на солнце мёд, тоном, расставляя ноги шире и приглашая его встать между ними. — Чимин ещё может не спать, — тихо, почти шёпотом проговорил Чонгук, но, повинуясь этому зову и этому властному, манящему жесту, он всё же послушно, словно загипнотизированный, встал между разведённых ног Тэхёна, в то время как тот зарылся пальцами в его распущенные, густые и мягкие локоны. — Чимин — хороший омега, он уже явно почистил зубки и лёг в постель, — сказал Тэхён, и слова эти, сорвавшиеся с его горячих губ, прозвучали практически вплотную к губам Чонгука, за мгновение до того, как он, Тэхён, подавшись вперёд, накрыл их своими в первом, жадном и таком долгожданном поцелуе. — Всё равно, — выдал Чонгук между поцелуями и, чувствуя, как его собственное тело, вопреки всем доводам разума, начинает предательски таять и плавиться под этими умелыми, горячими и требовательными губами, он всё же попытался настоять на своём: — Давай в спальню. — Не-а, — усмехнулся Тэхён, и Чонгук только в этот самый момент, по этому его шальному, расфокусированному и полному какого-то пьяного, безбашенного веселья взгляду, в полной мере осознал, что Тэхён всё же изрядно, куда сильнее, чем можно было предположить, выпил. — Ты хочешь завтрак, а я хочу десерт. Мне кажется, это очень честная сделка. Уверенно, не оставляя места для каких-либо возражений, заявив это, Тэхён вновь заткнул Чонгука жадным, глубоким и требовательным поцелуем, а его ладони тем временем уже скользнули вниз, под тонкую, облегающую ткань его майки, и он, сначала проведя кончиками пальцев по сокращающемуся от этих прикосновений, рельефному и твёрдому прессу, а затем проскользнув пальцами под резинку его домашних, мягких штанов, сразу же, без какой-либо прелюдии, проник под бельё и, охватив ладонью его даже в спокойном, расслабленном состоянии широкий и увесистый член, он принялся медленно, дразняще и ритмично дрочить, возбуждая его всё сильнее и сильнее. — Видишь, я тоже был хорошим омегой, — посмеиваясь, протянул Тэхён и, разомкнув свои влажные, распухшие от поцелуев губы, между которыми лопнула тонкая, прозрачная ниточка слюны, он посмотрел прямо в чёрные, потемневшие и расширенные от возбуждения глаза Чонгука. — Там было столько красивых альф, — рассказывал он, продолжая жёстче, грубее сжимать свой кулак вокруг этого наливающегося кровью, пульсирующего члена, — которые чуть ли не ширинки передо мной расстёгивали, а я вернулся домой с полной задницей смазки. Так что сладкий белково-кремовый десерт я точно заслужил. Заявив это, он, хитро и коварно улыбнувшись, одним-единственным, резким и ловким движением стащил с Чонгука его майку, а затем, так же стремительно и неумолимо, потянул вниз его штаны и бельё, толкая их к его стопам, оставляя его стоять перед собой совершенно обнажённым. — Красота, — сыто, с низким, гортанным и полным самого настоящего, животного удовольствия выдохом протянул Тэхён и, вновь проведя ладонью по уже полностью, до боли возбуждённому члену Чонгука, он продолжил смотреть на него голодным, ненасытным и пьяным взглядом. Понимая, что секс у них будет и будет он именно здесь, прямо на этой кухне, где пожелал его Тэхён, Чонгук, смирившись со своим сладким, томительным и таким неотвратимым поражением, сам, без каких-либо указаний, принялся расстёгивать пуговицы на сложно скроенной, дорогой и такой непривычной на ощупь рубашке Тэхёна, стаскивая её с его плеч и не глядя отбрасывая скомканную, ненужную ткань куда-то в сторону, на пол, после чего он, подавшись вперёд, сам, первым, поцеловал Тэхёна, и от этого его неожиданного, порывистого и такого откровенного шага тот лишь довольно, счастливо и поощряюще рассмеялся прямо в его губы, и эта вибрация, этот низкий, гортанный смех, отдалась в груди Чонгука приятной, щекочущей и расползающейся по всему телу волной. Надавив на Тэхёна, навалившись на него всем своим телом, Чонгук уложил его спиной на прохладную, гладкую поверхность столешницы и, просунув руки между их разгорячёнными, прижатыми друг к другу телами, принялся расстёгивать его брюки, а затем, стаскивая их вместе с бельём, он заставил Тэхёна прижать бёдра к своим бокам и приподнять таз, чтобы он мог наконец, до конца, освободить его от всей этой мешающей, лишней одежды. Поднявшись с Тэхёна и выпрямившись во весь свой немалый рост, Чонгук стащил с его ноги брюки и, так же не глядя, отбросил их прочь, после чего отпихнул в сторону свою собственную, уже мешающую ему одежду и посмотрел на распластанного, обнажённого и такого манящего Тэхёна, в один момент вдруг, с запоздалым и холодящим кровь осознанием, понимая, что это, чёрт побери, его самый первый раз в такой позе и что сейчас, впервые за всю их недолгую историю, ему, Чонгуку, предстоит действовать полностью, абсолютно самостоятельно. Зная, как всё должно происходить в теории, он, увы, совсем не имел никакой, даже самой зачаточной практики, и от этого он на мгновение, всего лишь на одно короткое и мучительное мгновение, растерялся, но Тэхён, беззлобно и понимающе хмыкнув, сам, по собственной инициативе, пододвинулся ближе к краю столешницы, разводя ноги шире и подтягивая колени к груди, тем самым поднимая ягодицы для лучшего, более удобного доступа. Взяв свой всё ещё ноющий, пульсирующий от возбуждения член в руку, Чонгук, чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого горла, поднёс его головку к истекающему смазкой, горячему и такому узкому входу Тэхёна и, затаив дыхание, медленно, миллиметр за миллиметром, толкнулся внутрь, проникая во влажное, сжимающееся вокруг него нутро и воочию, наяву вспоминая слова Тэхёна о том, какой он, Чонгук, большой и толстый. — Какой же ты большой, — тихо, на резком, свистящем выдохе проговорил Тэхён, и, запрокинув голову, он на мгновение прикрыл глаза, а затем, вернув голову в ровное положение и уставившись на Чонгука этим своим потемневшим, полным дикого, животного возбуждения взглядом, он, всё так же, на одном дыхании, добавил: — Двигайся. Не зная сначала, куда именно деть свои руки, Чонгук упёрся ими в столешницу по обе стороны от бёдер Тэхёна, но, быстро поняв, что так он, двигаясь, отчасти отталкивает его от себя, он, чуть сместившись, протолкнул ладони между бёдрами и торсом Тэхёна и, подтащив его к себе ближе, удерживая его в этом положении и фиксируя на месте, он начал наращивать темп, чувствуя, как с каждым новым, более глубоким и резким толчком его собственное дыхание сбивается всё сильнее и сильнее. — Сладкий, у нас не спринт, — сбивчиво, из-за этих его сильных и частых толчков, выдал Тэхён и, выпрямив ноги, он поднял их вверх, чтобы перекрестить в щиколотках и положить на одно плечо Чонгука, тем самым, этим простым и таким соблазнительным жестом, приманивая его к себе и заставляя навалиться на него всем телом. — Не торопись. Давай, попробуй, как тебе самому нравится, — сказал он и, тут же тихо, сдавленно простонав, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой дрожащей, вибрирующей от наслаждения интонацией, сквозило самое настоящее, неподдельное удовольствие, потому что сведённые на плече Чонгука ноги делали ощущение толстого, распирающего члена внутри него ещё более впечатляющими и всеобъемлющими. Кивнув несильно, скорее самому себе, Чонгук положил свои широкие, горячие ладони на бёдра Тэхёна и, всё равно продолжая крепко, почти до боли придерживать его около себя, он принялся пробовать: сначала выходя почти полностью, до самой головки, а затем вновь плавно, медленно погружаясь в это тугое, горячее и такое манящее нутро; затем он попробовал толкать с силой и одним резким, яростным рывком, на всю длину, и при этом, постепенно меняя угол и давление, он не сразу, но всё же, спустя какое-то время, начал следить за реакцией Тэхёна, ловя и считывая её по его мимике: по этим трепещущим, чуть подрагивающим векам, по этой закушенной, припухшей губе, по этим тихим, сдавленным и полным самой искренней, ничем не замутнённой похоти постанываниям, по этим пальцам, которые судорожно и отчаянно хватали край столешницы. Быстро, почти мгновенно войдя во вкус и чувствуя, как из самой глубины его существа поднимается и разливается по всему телу горячее, дикое и абсолютно животное желание, Чонгук, поддавшись этому внезапному, неконтролируемому порыву, резко, одним мощным и властным движением, подтащил Тэхёна к себе так, что его ягодицы свисли с края столешницы, а затем, неожиданно для самого Тэхёна, он развернул его, опуская его ноги на пол и поворачивая так, чтобы тот оказался животом на прохладной, гладкой поверхности кухонного острова. Охнув громче прежнего и звучно, со шлепающим, сочным звуком, хлопнув ладонью по столешнице, Тэхён сдавленно, утробно и полным какого-то дикого, неконтролируемого наслаждения голосом простонал, когда Чонгук, навалившись сверху и придавив его своим телом к этой холодной, твёрдой поверхности, вошёл в него и начал с силой, с грубой, животной и не знающей пощады страстью толкаться. — Давай, детка, — сдавленно, свистящим и рвущимся из самой глубины его груди шёпотом выдал Тэхён, и в этом его слове, прозвучавшем здесь и сейчас, было столько потаённой, тёмной и порочной нежности, что у Чонгука перехватило дыхание, — сильнее. — Детка? — удивился он и, действительно, одновременно с этим, наращивая темп и силу, он почувствовал, как их приближение к сладкой, неизбежной и такой желанной развязке становится всё ближе и ближе. — Потом, — лишь рвано, на одном дыхании, выдал Тэхён и, подстраивая движения своих внутренних, эластичных и таких послушных мышц под новый, заданный Чонгуком ритм, он создал ему тугой, сжимающийся до невозможности вход и этот плавный, обволакивающий выход, и от этого контраста, от этой ошеломляющей и сводящей с ума перемены давления, Чонгук, зарычав, лишь сильнее, яростнее и быстрее заработал бёдрами. Гладя ладонями тело Тэхёна под собой, Чонгук, словно обезумевшее, опьянённое этим запахом, этим жаром и этой близостью животное, жадно, самозабвенно целовал его шею сзади, вылизывая, снюхивая этот пусть и не настоящий, а парфюмерный, но всё равно приятный, дурманящий и такой знакомый запах, зарываясь носом в его влажные, растрёпанные волосы и целуя это нежное, чувствительное местечко за ухом, которое, как он уже успел заметить, заставляло Тэхёна тихо, почти жалобно скулить от наслаждения. — Блядь, мне страшно представить, что будет, когда ты наберёшься опыта, — на одном дыхании, сбивчиво и рвано выдал Тэхён и, прогибаясь в спине в силу всех своих возможностей, он выставил зад в ещё более удобную и открытую для проникновения позицию, тем самым позволяя Чонгуку проникать в себя ещё глубже, ещё дальше. — Почему? — уточнил тот и, продолжая целовать его плечи, его шею, его спину, он прислушивался к этим его рваным, свистящим и таким сладким вздохам. — Потому что ты уже лучше большинства альф, которые у меня были, — выдал Тэхён, и, повысив тон на этом последнем слове, он всем своим телом, всем своим существом ощутил, как его тугая, жадная и всё ещё такая голодная петля наконец-то поймала узел Чонгука, начиная долгожданную, сладкую и сотрясающую всё их естество сцепку. Расслабившись и навалившись на Тэхёна всем своим весом, Чонгук, вдыхая этот сложный, пьянящий запах — парфюма и пота — от его волос, он, после первой, самой мощной и ошеломляющей волны сцепки, всё же спросил с ленивой, сытой и чуть охрипшей интонацией, где сквозило самое настоящее, искреннее и такое непривычное для него самого любопытство: — Почему «детка»? Тэхён, сдавленно, чуть придушенно посмеявшись, потому что Чонгук был действительно тяжёлым и придавливал его к столешнице всем своим разгорячённым, потным и таким сильным телом, наконец ответил с мягкой, уютной и почти нежной улыбкой, в которой не было и тени насмешки: — Мне нравится с тобой использовать противоположности, — сказал он и, подтянув руки Чонгука к себе, он расположил их так, чтобы они стали его, Тэхёна, импровизированной подушкой, — ты сладкий, хотя на вкус солёный, и ты детка, хотя размеры у тебя совсем не детские. — Это ужасно, — без настоящей, искренней злобы, но с лёгкой, ворчливой и почти смущённой интонацией выдал Чонгук, тихо, сдавленно простонав Тэхёну прямо в волосы на второй, всё ещё ощутимой и прокатывающейся по телу приятной, сладкой и томительной волне сцепки. — А мне нравится, — со смешком, в котором, впрочем, не было ни тени желания поддеть или уколоть его, сказал Тэхён, — и тебе идёт, в отношении тебя это звучит вкусно. — Ну и как тебе десерт? — не удержался Чонгук от шутки, и в его голосе, прозвучавшем теперь с хрипловатой, довольной и чуть насмешливой интонацией, сквозила новая и всё ещё непривычная для него самого, интимная и тёплая нежность. — Прекрасен, — подыграл ему Тэхён, и на его губах, скрытых в тени его собственных растрёпанных волос, расползлась эта широкая, счастливая и совершенно сытая улыбка, — повар просто шикарен, крем взболтал и разогрел так, как надо, — посмеялся он, расслабленно, шумно выдыхая и вяло, едва шевеля губами, проговаривая: — До спальни понесёшь меня сам, мне кажется, я сейчас отрублюсь. Произнеся это, он действительно закрыл глаза, но не засыпая, а так, зависнув в этом блаженном, почти невесомом и таком приятном состоянии где-то между сном и явью, чувствуя, как его тело, всё ещё подрагивающее после пережитого, такого бурного и такого восхитительного оргазма, наливается этой тяжёлой, сладкой и всепоглощающей усталостью. — Хорошо, — отозвался Чонгук, и, проведя носом за ухом Тэхёна, он уже предчувствовал приближение третьей, самой короткой и мимолётной волны сцепки, за которой, где-то на самой границе его затуманенного, плывущего и абсолютно, блаженно опустевшего сознания, ему вдруг послышался какой-то странный, незнакомый и необъяснимый звук, донёсшийся, наверное, откуда-то снаружи, который он, впрочем, почти сразу же, без каких-либо колебаний, списал на обычный, случайный и ничего не значащий шум с улицы. ***** 13 февраля 2027 года. Суббота. — Всё готово, — разнёсся по всему второму этажу громкий, зычный и полный какого-то непривычного, почти мальчишеского воодушевления голос Тэхёна, и в этой его нарочито повышенной интонации сквозила плохо скрываемая и почти торжествующая гордость, которая, по-видимому, и призвана была «призвать» к столу и всё ещё копошащегося в своей комнате Чимина, и только что, пару минут назад, разбуженного и всё ещё сонного, плохо соображающего Чонгука, который, щурясь и протирая глаза, только-только начинал осознавать, где он и что происходит. Расставляя на столешнице кухонного острова керамические тарелки, Тэхён, чувствуя, как внутри него разливается тёплое, почти забытое и такое непривычное чувство удовлетворения, принялся раскладывать по ним то, что он, Ким Тэхён, собственноручно, без чьей-либо помощи и подсказки, приготовил этим утром: пышный, воздушный и чуть подрумяненный по краям французский омлет с мелко нарубленной зеленью — укропом, петрушкой и едва уловимым, деликатным шнитт-луком, — рядом с которым, источая этот сводящий с ума, солоновато-копчёный и хрустящий аромат, расположились тонкие, почти прозрачные и зажаристые до золотистой, аппетитной корочки полоски бекона, а по другую сторону от омлета, дополняя эту композицию, лежали два аккуратных, обжаренных до румяной корочки тоста из бриоши, на которые Тэхён, не мудрствуя лукаво, просто выложил дольки спелого, маслянистого и чуть присоленного авокадо, и теперь, попутно включая чайник, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на дело своих рук и, кажется, остался вполне им доволен. Увидев первым пришедшего на зов Чимина, который, уже умытый и одетый, но всё ещё какой-то взъерошенный и по-утреннему хмурый, появился из-за поворота, Тэхён, коротко кивнув ему на высокий барный стул около кухонного острова, произнёс: — Садись. — Я думаю, что это такое событие, что нам нужно это отметить завтраком за обеденным столом, — произнёс Чимин и, не дожидаясь ни разрешения, ни одобрения, он, движимый каким-то своим, одному ему ведомым чувством, подхватил со столешницы сначала свою тарелку, а затем и чью-то ещё — кажется, тарелку Чонгука, — и понёс их к большому, массивному обеденному столу, намереваясь после сразу же, не медля ни секунды, вернуться за третьей, последней, а также за, возможно, ещё какими-то приборами, если таковые понадобятся. — Тогда и чашки отнеси, — указал Тэхён, насыпая в прогретый, дышащий керамическим жаром заварник крупные скрученные листья чая, и, бросив короткий одобрительный взгляд на спину сына, он добавил: — И салфетки захвати, раз уж у нас такое торжество. — Мне чем-то помочь? — раздался вдруг сонный, чуть хрипловатый и ещё не до конца проснувшийся голос появившегося Чонгука, который, всё ещё протирая глаза тыльной стороной ладони и поправляя на ходу свою растрёпанную, собранную в небрежный пучок шевелюру, остановился на границе кухни и гостиной, явно чувствуя себя немного неловко и неуверенно в этой новой, непривычной и какой-то до странности домашней утренней суете. — Нет, — ответил Тэхён и, бросив на Чонгука быстрый, но тёплый и какой-то по-особенному мягкий взгляд, он залил заварник крутым, ещё бурлящим и исходящим паром кипятком, после чего, подхватив его и направившись к обеденному столу, он с хитрой и плохо скрываемой усмешкой, которая так бесила и одновременно завораживала Чонгука, озвучил: — Садись, завтрак подан. Усевшись во главе стола и бросив короткий взгляд на Чимина, который уже деловито расставлял чашки и салфетки, Тэхён, выдержав короткую паузу, дождался, пока Чонгук, чуть помедлив и всё ещё сомневаясь, сядет на своё место — по правую руку от него, напротив Чимина, — и только после этого, с видом самого настоящего, неподдельного и почти торжественного удовлетворения, он окинул взглядом это их небольшое, странное и такое неожиданное утреннее собрание. — И что, всё даже честно? — уточнил Чонгук и, осматривая стоящую перед ним тарелку с этим до странности приличным, аппетитно выглядящим и пахнущим завтраком, он, казалось, всё ещё не мог до конца поверить в то, что Тэхён — тот самый Ким Тэхён, который ещё вчера с самым невозмутимым видом заявлял, что он и готовка — вещи несовместимые, — действительно приготовил всё это сам. — Не было даже тайной доставки? — Сочту за комплимент, — подначивая и с лёгкой понимающей улыбкой, скользнувшей по его губам, ответил Тэхён, и первым, подавая пример, он взял в руки вилку и нож, отрезая небольшой кусочек омлета и отправляя его в рот, тем самым лично, на собственном опыте убеждаясь, что его кулинарный эксперимент действительно съедобен и, более того, вполне даже недурён. Все трое, не сговариваясь, приступили к еде, и на какое-то довольно продолжительное время за столом воцарилась уютная, почти семейная и нарушаемая лишь мерным позвякиванием приборов да тихим довольным причмокиванием Чимина тишина, пока ближе к тому моменту, когда тарелки практически опустели, а на дне чашек уже начал остывать ароматный, тёмный и терпкий чай, Тэхён, попивая его маленькими аккуратными глотками, наконец заговорил снова с этой деловой и какой-то по-особенному собранной интонацией: — Какие на сегодня планы? — Не знаю, — ответил Чимин и, всё ещё глядя в свою тарелку и периодически, почти машинально подбирая вилкой последние оставшиеся на ней крошки, он добавил: — У меня ещё задания от репетиторов не сделаны, ими займусь. — Это можно сделать и завтра, — резюмировал Тэхён, и, отставляя чашку в сторону, он повернулся всем корпусом к сидящему по правую руку Чонгуку, который в этот момент, чувствуя на себе этот его внимательный, изучающий и какой-то до странности цепкий взгляд, весь внутренне подобрался. — А ты? — Я? — удивился Чонгук и, переведя взгляд с Тэхёна на свою тарелку и обратно, он выдохнул: — А что я? Позавтракаю и поеду домой. — То есть у тебя нет каких-то дел? — уточнил Тэхён с вкрадчивой, почти прощупывающей интонацией. — Ничего такого, — всё ещё не до конца понимая ни причин, ни возможных последствий этого внезапного пристального интереса к его планам, настороженно, с лёгкой, плохо скрываемой подозрительностью в голосе, проговорил Чонгук и, чуть прищурившись, он посмотрел на Тэхёна. — Прекрасно, — воодушевлённо, с почти мальчишеской и совершенно неожиданной для него интонацией выдал Тэхён, и в его карих, сейчас чуть прищуренных и полных какого-то хитрого, коварного и многообещающего блеска глазах заплясали опасные и предвкушающие искорки, — потому что я забронировал нам отдельный блок в спа, так что мы сейчас втроём поедем релаксировать в сауне, на массаже и ещё на каких-нибудь процедурах по желанию. — А это обязательно? — спросил Чимин и, немного сморщив нос, он поднял взгляд на омму, и практически одновременно с этим, почти в унисон, с другой стороны стола раздалось уверенно-вопросительное, полное плохо скрываемого и рвущегося наружу протеста «Да» от Чонгука. — Детка, — начал протяжно Тэхён, и, склонив голову чуть набок, он пристально, со своей фирменной, гипнотической и чуть ленивой интонацией, посмотрел на сына, который в этот самый момент, услышав обращённое к нему слово, поперхнулся чаем и, закашлявшись, сдавленно и хрипло, всё ещё откашливаясь, выдал: — Омма, ну я же не маленький, чтобы меня так называли, — проговорил он и, покраснев до самых кончиков ушей, он ещё немного покашливал, пытаясь восстановить дыхание. — Хорошо, буду так называть только Чонгука, — принял его слова Тэхён и, без какой-либо ощутимой паузы, словно ничего не произошло, он продолжил: — И да, это обязательно, потому что я не смогу нормально отдохнуть, зная, что оставил тебя дома киснуть одного. Да и тебе там понравится, я взял нам блок с бассейном и имитацией тропического сада, а в общем зале можно заказать еду, фрукты и всякие коктейли. Тебе будет полезно разгрузиться от своих постоянных занятий. Произнеся это, Тэхён уверенно, с непоколебимой и не терпящей возражений интонацией поставил точку в этом вопросе, косвенно порождая в Чимине те самые, старые воспоминания о том, что его, Чимина, высокая, почти изнурительная занятость в учёбе была ещё одним камнем преткновения между его родителями, ведь Богом, его аппа, всегда настаивал на усиленной, непрерывной учёбе, в то время как Тэхён, напротив, неизменно говорил, что сохранить гармонию с самим собой куда важнее, чем мучить и истязать себя постоянной, бесконечной и выматывающей гонкой за оценками. — Но меня-то такие аргументы точно не касаются, — вклинился Чонгук и, чуть нахмурившись, он посмотрел на Тэхёна с упрямым, непреклонным и каким-то до боли принципиальным выражением лица. — Для тебя у меня другой аргумент, — едва заметно, самой малостью улыбнувшись и с этими коварными, многообещающими нотами в голосе, произнёс Тэхён, поворачиваясь всем корпусом к Чонгуку. — Сопроводишь меня в этот спа? — спросил он и пристально, не моргая, уставился прямо в чёрные, сейчас чуть расширенные и полные самого настоящего, искреннего возмущения глаза, в которых практически сразу же, словно искра во тьме, колыхнулось это хорошо знакомое ему понимание того, что это, по сути своей, вовсе не приглашение, а самое что ни на есть прямое, недвусмысленное и не терпящее отказов указание в рамках их договорённостей. — Это не публичное место, — без агрессии, но твёрдо, со стальной и непробиваемой интонацией начал Чонгук, пытаясь нащупать и ухватиться за последнюю, самую шаткую и призрачную возможность отстоять своё, — моё присутствие там необязательно. Тэхён, выслушав это, поднял одну бровь в немом, скептическом и полном самой настоящей, плохо скрываемой иронии жесте, и, выдержав короткую, но весомую паузу, он уточнил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой лёгкой, почти невесомой и оттого ещё более убийственной интонацией, сквозила та самая, присущая только ему способность переворачивать любые аргументы с ног на голову: — А с каких пор твоё присутствие стало мне нужно в публичном месте? — поинтересовался он и буквально воочию, по одной только мимике Чонгука, по тому, как на его лице, сменяя друг друга, промелькнули растерянность, замешательство и, наконец, глухое, бессильное раздражение, он увидел, как усиленно, с каким напряжением и скрежетом в его голове заработали эти самые, отчаянно скрипящие и пробуксовывающие шестерёнки мыслей. — По-моему, ты как раз первый, кто этого не желает. — Ты понял, о чём я говорю, — с нотками глухого, сдерживаемого и рвущегося наружу раздражения тихо, почти по-звериному рыкнул Чонгук и, отведя взгляд в сторону под этим очевидным и таким прозрачным предлогом сделать очередной, совершенно ненужный ему сейчас глоток чая, он всем своим видом дал понять, что этот разговор ему неприятен, но нужных, правильных и весомых слов для достойного ответа у него, увы, не находится. — Я понял, — спокойно, с обезоруживающей и почти ласковой интонацией кивнул Тэхён, — и это ничем не отличается от всего, что было раньше. Сказав это, он продолжил смотреть на Чонгука, который в ответ упрямо не смотрел на него, а демонстративно, с каким-то нарочитым и подчёркнутым вниманием пил свой уже порядком остывший чай. — У тебя всё равно нет планов, да и тебе там тоже понравится, — добавил он, не меняя этой своей мягкой, но при этом непреклонной и уверенной интонации, — тем более ты же в таком месте никогда не был. — Раз мы идём не вдвоём, то, как минимум, я должен быть там в купальнике, — вернув наконец свой взгляд на Тэхёна и думая, что он, кажется, нашёл самый хороший и неопровержимый контраргумент, сказал Чонгук и, на мгновение запнувшись, он осёкся, потому что краем глаза, самым уголком своего периферийного зрения, он вдруг заметил, как резко, с каким-то странным, необъяснимым и пугающим вниманием вскинул на него голову молчавший до этого Чимин. — А у меня нет… — Неужели ты думаешь, я это не предусмотрел, сладкий? — елейно, с пробирающей до мурашек и обволакивающей, словно тёплый, тягучий мёд, интонацией протянул Тэхён и, поднявшись со своего места, он взял в руки опустевшую посуду и принялся относить её к посудомоечной машине. — Я же не сегодня утром сделал бронь, поэтому купальные плавки я тебе заказал ещё вчера. — Какие-нибудь чисто альфийские? Рюши да банты? — недовольно, с плохо скрываемой и готовой в любой момент выплеснуться наружу язвительностью, выдал Чонгук и, следуя примеру Тэхёна, он тоже поднялся из-за стола и, допив остатки своего чая и подхватив грязную посуду, понёс её к машинке. — Обычные чёрные шорты, — сказал Тэхён и, встав рядом с Чонгуком у посудомоечной машины, он развернулся к нему и, глядя прямо, в упор, в чёрные, потемневшие и всё ещё полные какого-то глухого, упрямого протеста глаза, он озвучил со спокойной, непререкаемой и утвердительной интонацией, в которой не было и тени вопроса: — Раз вопрос с одеждой решён, то это значит твоё согласие? — Будто у меня есть выбор, — вздохнув, выдал Чонгук и, понимая, что он снова, в очередной раз, проиграл эту маленькую и такую безнадёжную битву, он добавил, уже отходя от Тэхёна и спиной вперёд, не разворачиваясь, направляясь в сторону спальни: — Спасибо, было вкусно. Посмотрев вслед Чонгуку, пока тот не скрылся за поворотом и его шаги не стихли где-то в глубине коридора, Тэхён, на мгновение задержав на опустевшем проёме свой задумчивый и какой-то до странности тёплый, смягчённый взгляд, наконец перевёл его на непонятно отчего вдруг встрепенувшегося и застывшего соляным столбом Чимина и, чуть усмехнувшись, произнёс: — Иди одевайся, — указал он и, уже сам начиная движение в сторону спальни, туда, где его дожидался ещё не собранный и наверняка снова погружённый в свои угрюмые, беспокойные мысли Чонгук, он бросил через плечо: — Мы сейчас подойдём. ***** Лёжа на шезлонге, всё ещё ощущая разливающуюся по всему телу приятную, обволакивающую и какую-то до странности невесомую истому — следствие только что пережитого глубокого и почти выбившего из него все остатки напряжения массажа, а до того — жаркой, вытягивающей из костей всю усталость сауны, — Тэхён, попивая через соломинку какой-то мутноватый, зеленоватый и вроде бы даже полезный коктейль, лениво, из-под полуприкрытых век наблюдал за тем, как Чимин, рассекая воду своими по-детски угловатыми, но уже довольно уверенными гребками, плавал в подогретом, источающем лёгкий, почти невесомый пар бассейне, и от этого вида, от этого мерного, успокаивающего плеска воды и от этого почти тропического, влажного и густо напоённого ароматами орхидей и каких-то экзотических, незнакомых ему цветов воздуха его собственное тело, облачённое в свободный, едва завязанный на поясе белый махровый халат, казалось, окончательно растаяло и растеклось по этому мягкому, чуть пружинящему шезлонгу. Уловив краем взгляда и самым уголком своего обострённого, чуткого слуха едва различимое, почти крадущееся движение за спиной — мягкий, шлёпающий звук босых ступней по тёплой, шершавой и искусно стилизованной под морской песок плитке, — Тэхён, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от плавающего сына, спросил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой ленивой, сытой и какой-то по-особенному расслабленной интонацией, сквозила та самая, едва уловимая и почти интимная уверенность в том, кто именно стоит за его спиной: — Взял? — Да, — ответил Чонгук и, показав ему свой высокий, запотевший от холода стаканчик с чаем, он, поправив на груди плотно запахнутый, туго стянутый поясом халат, опустился на соседний шезлонг, и в этом его движении, в этой его подчёркнутой, почти демонстративной закутанности, сквозило всё то же, знакомое Тэхёну напряжение, которое, впрочем, уже заметно ослабло, вынужденно уступив место этой общей, разлитой в воздухе и навязанной массажем и сауной расслабленности, куда они ходили втроём, всей их странной и такой внезапной маленькой компанией. — Если ты хочешь ещё какую-то… — начал было Тэхён, и, повернув наконец голову, он посмотрел на Чонгука, который, сидя на соседнем шезлонге и всё ещё пытаясь сохранять эту свою привычную, собранную и настороженную позу, уже, помимо своей воли, начал поддаваться этому всеобъемлющему, тёплому и обволакивающему покою. — Нет, спасибо, — перебил его Чонгук и, сделав глоток своего холодного, чуть терпкого и явно травяного чая, он мотнул головой, — мне этого вполне хватает. — А упрямство и вредность — это одно и то же? — неожиданно, без какого-либо перехода и с лёгкой, почти философской задумчивостью спросил Тэхён, и от этого его вопроса, прозвучавшего здесь, в этом искусственном тропическом раю, так странно и так неожиданно, Чонгук на мгновение опешил, озадаченно сдвинув брови. — Я не знаю, — ответил он и, не став утруждать себя какими-то сложными, многоступенчатыми и явно излишними сейчас размышлениями, он снова через соломинку сделал глоток, но всё же, спустя короткую паузу, не выдержал и уточнил: — А что? — Да не могу понять, какое качество в тебе преобладает, — хмыкнул Тэхён и, чуть поведя плечом, он вернул свой взгляд к бассейну, где Чимин как раз, наглотавшись воды, фыркал и отплёвывался, — вот и думаю, что, может, между ними и нет разницы. — Я не вредничаю, — цокнул Чонгук и, хмуро исподлобья посмотрев на Тэхёна, он чуть сильнее сжал пальцами свой запотевший стакан, чувствуя, как по его ладони скатывается капля холодного конденсата. — Значит, упрямство, — со знанием дела, мягко и как-то до странности тепло улыбнувшись, кивнул Тэхён, и, не давая Чонгуку времени на ответные возражения, он, словно между делом, дал ему короткий, почти невесомый и такой непривычный в своей простоте совет: — Право твоё, но наслаждайся, пока дают. Произнеся это, он мгновенно, без какой-либо паузы или перехода, сменил тему, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой, мечтательной и какой-то по-особенному расслабленной интонацией, сквозила та самая, плохо скрываемая жажда перемен и новых впечатлений: — Знаешь, я сейчас, конечно, занят коллекцией, но я бы всё же куда-то съездил отдохнуть. У тебя как на работе? Новичкам совсем не дают отпуск? — Нет, — сказал Чонгук, и, произнеся это короткое, рубленое и такое, казалось бы, простое слово, он про себя, на самом дне своего замутнённого, всё ещё не отпустившего тревоги сознания, с горечью и каким-то глухим, бессильным отчаянием подумал: «Если меня вообще в ближайшее время не уволят». — Жаль, — произнёс Тэхён и, скривив губы в лёгкой, почти детской и до странности трогательной гримасе разочарования, он, чуть помедлив, добавил с задумчивой и какой-то по-хозяйски планирующей интонацией: — Ну ладно, подумаю, может, куда-нибудь на выходные потом съездим. — Это обязательно? — тихо, почти шёпотом спросил Чонгук и, бросив быстрый, осторожный взгляд на всё ещё плавающего и ничего не подозревающего Чимина, он, убедившись, что тот, скорее всего, не должен был их услышать, повернулся к Тэхёну и уставился на него с своим напряжённым, ищущим и каким-то до боли принципиальным взглядом. — Всё же изначально у нас был немного другой договор. — Именно такой, — парировал Тэхён и, отставив свой стакан с недопитым коктейлем на низкую деревянную тумбочку, стоящую между их шезлонгами, он одним плавным, текучим и каким-то по-кошачьи грациозным движением развернулся всем корпусом к Чонгуку и, спустив ноги на тёплую, чуть шершавую и до иллюзии правдоподобно имитирующую песок и траву плитку, оказался с ним лицом к лицу, так близко, что Чонгук, сидящий на своём шезлонге, мог уловить лёгкий, едва различимый и такой дурманящий аромат сандала, пробивающийся сквозь запах массажного масла. — Это вопрос сопровождения и создания видимости пары. А с партнёром, как ты понимаешь, ходят не только на публично-приватные мероприятия. — Подожди, — напряжённо остановил его Чонгук и, бегло, почти рефлекторно оглянувшись на ту самую дверь, за которой находился коридор, ведущий к общему залу и бару-ресторану, он замер, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, — ты хочешь, чтобы нас поймали журналисты? — У меня нет такой цели, — уверенно, со спокойной и ничем не замутнённой интонацией произнёс Тэхён и, чуть склонив голову набок, добавил: — Если бы я этого хотел, то я бы сам, через третьих лиц, слил бы всю нужную мне информацию. — Тогда я не понимаю, — возмущённо начал Чонгук, но осёкся, когда Тэхён, перебив его, заговорил снова, и на его губах заиграла мягкая и чуть снисходительная улыбка: — Детка, в это место просто так не попасть, — начал он, и, понизив голос, он чуть подался корпусом вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, — и все, кто тут находятся, ценят приватность точно так же, как мы с тобой, поэтому фото и видео тут под запретом, однако на глаза и язык это не распространяется. Какой-нибудь неприметный омега с маской из водорослей на лице и полотенцем на голове может оказаться владельцем огромной корпорации, а альфа, который только что поднялся с этажа с тренажёрами, где прорабатывал бицепсы и трицепсы, вполне себе может быть супругом какой-нибудь знаменитости. И вот они-то как раз будут передавать из уст в уста, что видели меня с альфой, и раз за разом это будет один и тот же альфа, а не разные из эскортов. Араки уже рекомендовал меня на парижскую неделю, сейчас всё находится на последнем этапе утверждения, поэтому мне нужно, чтобы тот круг людей, в котором обо мне может пойти такая информация, был убеждён, что я несвободен. — А когда мы расстанемся? — спросил Чонгук и, не отводя взгляда, он посмотрел прямо в карие глаза, которые от этого его вопроса вдруг резко, в одно мгновение, расширились, и в них, в этой их потемневшей глубине, промелькнуло что-то, чему Чонгук не мог подобрать названия. — Что? — оторопело переспросил Тэхён и, чуть отпрянув, он уставился на Чонгука со странным, нечитаемым и одновременно таким уязвимым выражением лица. — В смысле, расстанемся? Почему ты вообще об этом спрашиваешь? Тебя что-то не устраивает? — Я и изначально не горел желанием влезать в эту авантюру, — спокойно, с привычной, непробиваемой и какой-то до боли прямолинейной интонацией озвучил Чонгук, но был вынужден замолчать, потому что именно в этот момент с шезлонга, на котором, вперемешку с полотенцами, лежали вещи Чимина, раздалась резкая, навязчивая и разрывающая всю эту благостную, расслабленную атмосферу вибрация и мелодия звонка. Спешно, почти судорожно выбравшись из бассейна и оставляя за собой мокрые, быстро высыхающие на тёплой плитке следы, Чимин, на ходу вытирая ладони о лежащее на шезлонге полотенце, схватил телефон и, бросив короткий недоумённый взгляд на экран, ответил с детской, чуть запыхавшейся и какой-то до странности беззаботной интонацией: — Алло. — Ты где? — раздался на том конце напряжённый, сжатый и пропитанный плохо скрываемой тревогой голос Богома. — А я не знаю, где это, — сказал Чимин, и, оглядываясь по сторонам, он завертел головой, словно надеясь найти где-нибудь на этих влажных, увитых плющом и орхидеями стенах табличку с адресом, — какой-то спа. Омма, а где мы… — В смысле, спа? — перебил его Богом, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой задыхающейся, рвущейся наружу истерической интонацией, сквозила самая настоящая, неподдельная паника. — Что вы там делаете? — Ну, мы сходили на массаж, в сауну, — неуверенно, всё ещё не понимая, что именно так разволновало его аппу, принялся перечислять Чимин и, подняв на Тэхёна растерянный, ищущий поддержки взгляд, он замолчал, увидев, как его омма, мгновенно подобравшись и сбросив с себя всю эту расслабленную истому, уже напряжённо смотрит на него, явно догадываясь, с кем именно он разговаривает. — В сауну? — негодуя, со свистящим, сдавленным и полным самого настоящего, ядовитого негодования выдохом выплюнул Богом. — Вы все втроём ходили в сауну? — Ну да, втроём, — ещё более неуверенно, почти виновато ответил Чимин и, снова подняв взгляд на Тэхёна, он увидел, как тот, резко, одним слитным движением поднявшись со своего шезлонга, уже стремительно, чеканя шаг, направляется к нему. — Дай мне трубку, — строго, с не терпящей возражений и отсекающей любые протесты интонацией, произнёс Тэхён, и, протянув раскрытую ладонь к сыну, он, получив от него телефон, сразу же, без каких-либо предисловий, резко, словно удар хлыста, выдал в трубку, пресекая уже готовый выплеснуться наружу поток слов: — Чего ты разволновался? — Ты серьёзно? — задыхаясь, с клокочущим и рвущимся из самой глубины его груди возмущением бросил Богом. — Я захожу в интернет и вижу фото около твоего дома, где ты выезжаешь на машине, а рядом с тобой точно сидит не Чимин. Я что должен подумать? — риторически, с горькой и ядовитой интонацией вопрошал он. — Конечно же, я подумал, что ты уехал со своим… — он осёкся, явно сдерживая рвущиеся наружу уничижительные, грязные и злые слова, и, так и не закончив эту характеристику, он сразу же перескочил на следующую, ещё более бурную и возмущённую тираду: — И оставил Чимина дома одного. А оказывается, всё ещё хуже! — зло, почти рыча, выдал Богом. — Чем ты вообще думал, когда взял ребёнка в сауну, где был с обнажённым альфой? — Не обнажённым… — устало, с тяжёлой и какой-то до странности обречённой интонацией выдохнул Тэхён, но Богом, казалось, его буквально не слышал, продолжая свою разгорячённую, слепую и безудержную тираду: — Не, чем ты думал, я понимаю, — резко, с хлёсткой и оскорбительной интонацией характеризовал он и, уже практически срываясь на крик, продолжил: — Но очнись уже, он альфа! А ты как красной тряпкой перед быком вертишь раздетым ребёнком? Да ты вообще… — Что? — резко, словно отрезая, процедил Тэхён и, начав наконец понимать, к какой именно чудовищной, грязной и абсолютно беспочвенной глупости снова ведёт его бывший партнёр, он стремительно, чеканя шаг и чувствуя, как его собственное сердце начинает заходиться в тяжёлом, глухом и яростном ритме, направился прочь из этой комнаты, в коридор, который вёл к их личной, прилегающей только к этому блоку сауне, душевой и уборной. — А теперь прекрати истерику, — хлёстко, со стальной, не терпящей возражений и пробирающей до костей интонацией сказал он, обрывая Богома на полуслове, — и слушай меня внимательно. Я не знаю, какие тараканы сожрали твой мозг, что у тебя вообще появились такие мысли, но ты, пиздец, перегибаешь палку. Не было ни одного повода, чтобы даже допустить мысль, что Чонгук с такой целью даже посмотрел на Чимина. В сауне Чонгук был в купальнике, сейчас ещё и в халате, Чимину что, теперь и на пляж нельзя? Так я тебя расстрою: ты его сам возил отдыхать к морю, — резко, с нажимом напомнил он и, чуть переведя дыхание, добавил: — А вне трусов мы все физиологически одинаковы. — Ты хоть помнишь, сколько ему лет? — не унимался Богом, говоря с липкой, противной и какой-то до отвращения навязчивой интонацией, полной больной и нездоровой убеждённости. — Он молодой альфа, ему захочется молодого омегу, это природа… — Это твоё больное воображение, — перебил его Тэхён и, чувствуя, как в груди у него закипает горячий, колючий и совершенно несвойственный ему в обычной жизни гнев, он, выдержав короткую, но весомую паузу, хлёстко добавил: — А если бы я встречался с альфой моего возраста или старше? Ты бы говорил что-то иное? Сказав это, он замолчал, прислушиваясь к оторопевшей, звенящей и наполненной самым настоящим ошеломлённым молчанием тишине на том конце линии, и после, хмыкнув с этой горькой, понимающей и какой-то до странности удовлетворённой усмешкой, он продолжил со снисходительным, почти жалостливым тоном, полным неоспоримой и окончательной правоты: — То-то же. Это вообще не зависит от возраста, а лишь от альфы. Чонгук сам у тебя работал, ты его знаешь, на него были жалобы? — с нажимом, чеканя каждое слово, спросил он. — Ну? Чего ты молчишь? — хмыкнул он, не дождавшись ответа. — Прекрати эту ерунду. Не хватало ещё, чтобы Чимин тебя наслушался и стал шугаться любого альфы рядом. — Тэхён, — всё же начал Богом на выдохе с усталой, сдавленной и какой-то до странности обречённой интонацией. — Всё, хватит, — не дал ему продолжить Тэхён и, вложив в этот свой тон всю ту непреклонную, стальную и не терпящую возражений решимость, на которую он только был способен, он обрубил: — Приедешь — поговорим. Сразу же после этого он, не дожидаясь ответа, резко, одним движением большого пальца сбросил вызов и, сжимая в побелевших от напряжения пальцах чужой телефон, на мгновение замер в этом пустынном, гулком и пропитанном запахом ароматических масел коридоре, пытаясь восстановить дыхание и унять эту бешено пульсирующую где-то в висках ярость. Вернувшись в их искусственный тропический сад уже с совершенно иным, мрачным и закаменевшим лицом, Тэхён, не проронив ни слова, молча вернул Чимину его телефон и, скинув с себя халат прямо на шезлонг, направился к джакузи, в бурлящую, исходящую паром и подсвеченную изнутри мягким, приглушённым светом воду, и во всём его облике, в этой его напряжённой, прямой и какой-то до странности жёсткой спине, читалась та самая, глухая и всепоглощающая злость, которую он даже не пытался скрыть. Атмосфера в комнате мгновенно переменилась, загустела, стала вязкой и липкой, и Чимин, выдержав буквально минуту этой звенящей, натянутой как струна тишины, что-то неуверенно и почти шёпотом проговорил про то, что он, кажется, пойдёт за коктейлем, и, поспешно, почти бегом выскользнув в коридор, он оставил в этой внезапно опустевшей, наполненной лишь мерным плеском воды и шипением джакузи комнате Чонгука и своего омму. — Как понимаю, мистеру Паку я не нравлюсь? — спросил Чонгук и, поднявшись со своего шезлонга, он, тоже сняв халат и оставшись в одних лишь простых, чёрных и идеально сидящих на его бёдрах плавках, неторопливо, стараясь не нарушать хрупкую, натянутую тишину, направился к Тэхёну в джакузи и, опустившись в горячую, бурлящую и почти обжигающую после прохлады комнаты воду напротив него, он уставился на его мрачное, всё ещё подрагивающее от сдерживаемой ярости лицо. — Да плевать, кто ему не нравится, — всё ещё на взводе, с плохо скрываемой и рвущейся наружу злой интонацией выдал Тэхён и, пристально, не моргая наблюдая за Чонгуком, он, чуть смягчившись, добавил с тёплой, почти собственнической и какой-то до странности нежной интонацией: — Главное, что ты мне нравишься. — А что его сейчас не устраивает? — уточнил Чонгук и, устроившись поудобнее на гладком, чуть покатом сиденье, он, движимый чисто личным, жгучим и каким-то до странности ревностным любопытством, желал узнать, что же именно, какая его вина и какой его промах вызвали эту бурю. — Он же подписал мне блистательную характеристику после практики. — Да забей, — отмахнулся Тэхён и, едко, почти презрительно усмехнувшись, он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их снова, в них уже не было этой прежней кипящей ярости, но была лишь горькая и усталая ирония, — вот тут точно дело не в тебе. На твоём месте мог быть любой альфа, лучше, хуже, неважно, Богома бы всё равно переклинило. — А вы разве не расстались? — непонимающе, с прямым, простодушным и каким-то до странности обескураживающим своей искренностью вопросом уточнил Чонгук. Вздохнув — шумно, протяжно и так тяжело, словно он выталкивал из своих лёгких не только воздух, но и всю ту многолетнюю, накопившуюся и спрессованную в тугой, каменный ком усталость, — Тэхён наконец начал, и, глядя на Чонгука сквозь этот поднимающийся от воды, влажный и горячий пар, он заговорил со спокойной, почти отстранённой и какой-то до странности будничной интонацией: — Это сложно, — выдал он и сразу же, чуть поморщившись, поправил сам себя: — Точнее нет, мы с ним точно не вместе, но вся эта предыстория… Сказав это, он покачал головой, словно отгоняя от себя какие-то старые, ненужные и давно забытые образы, и продолжил: — Мы с ним в университете познакомились. Первый курс, все молодые, гормоны, типа взрослая жизнь и прочее, — хмыкнул он и, чуть поведя плечом, он позволил себе на мгновение погрузиться в эти воспоминания, — мы встречались, спали, да и просто весело проводили время. И тут к концу семестра Богом засел за книжки, готовя свой проект, а что я? А мне хотелось секса, — пояснил он и, усмехнувшись этой своей откровенной и такой бесстыдной прямоте, он продолжил: — Я тогда ещё не знал, что у меня немного сбился цикл, что течка должна была прийти раньше, поэтому вообще без задней мысли пошёл к Богому в комнату, он тогда в общежитии жил. И, как уже позже выяснилось, он за учёбой забыл про таблетки. Так что Чимин действительно случайность, — спокойно, без тени сожаления или горечи, обозначил он и, словно предвосхищая возможные вопросы, добавил: — Я его люблю, но это правда. Произнеся это, он вернулся к своей основной истории и, чуть откинув голову на бортик джакузи, продолжил: Родители настояли на родах, да и я особо не противился. На какое-то время я был на дистанте, официально по причине работы на практике, а как родил, то вернулся на учёбу. Чимином же занимался целый полк няней, которые жили в нашем доме. Я не скрывал рождение сына, но и не кричал об этом на каждом углу, поэтому многие и не поняли случившегося. Да и я сам так себе оммой был, я особо за ним не ухаживал. Богом иногда приезжал в дом родителей, где мы остались с Чимином, не поехав в отдельную квартиру, но и ему, Богому, особо нечего было дать Чимину в плане знаний о заботе о ребёнке. В общем, — вздохнул он и, на мгновение прикрыв глаза, словно подводя черту под этим затянувшимся и таким неловким периодом своей жизни, — у нас всё как-то само собой сошло на нет, мы стали редко видеться, секс практически пропал, мы занимались учёбой и как-то фоново помнили про сына. — Как-то это звучит… — выдал Чонгук и, не зная, какую именно характеристику дать всему этому рассказу, он лишь покачал головой. — Странно, дико, несуразно, — подсказал ему Тэхён и, пожав плечами, он усмехнулся этой своей лёгкой, чуть горькой и такой понимающей усмешкой, — я знаю. Но это правда, как она есть. Да и Чимин всё равно ничего с того момента не помнит, так что не может обвинить меня в том, что я плохой родитель, — с едким смешком заметил он. — А потом мы окончили вуз, и уже было пора съезжать от родителей. Вариант сойтись с Богомом я даже не рассматривал, я ему ещё на втором курсе сказал, что у нас ничего не получится, и мнение своё до сих пор я не поменял. Но и начинать своё дело с ребёнком на руках было сложно, и я поступил как абсолютный эгоист: у меня было наследство от деда, и я предложил Богому, что покупаю ему квартиру, даю денег на бизнес, но он забирает сына себе, тогда-то и случился скандал из-за фамилии, поэтому мы поменяли Чимину фамилию, раз Богома так раздражала мысль о том, что из-за разных фамилий все будут понимать его непримужний статус, и он забрал Чимина. Просто, — вздохнул он и, сделав короткую паузу, он продолжил: — я у Богома остался как незакрытый гештальт, так же вроде все эти популярные психологи говорят? — усмехнулся он и, бросив на Чонгука короткий, ищущий понимания взгляд, он добавил: — Из-за того, что у нас не было какого-то яркого разрыва, да и я его, на деле, поставил перед фактом, то он словно ещё цепляется за какие-то мысли и перспективы, словно я ещё в какой-то мере его омега. — Почему вы тогда не поговорите нормально? — не понимал Чонгук и, нахмурившись, он уставился на Тэхёна, силясь постичь эту сложную, запутанную и такую чуждую ему логику. — Разговоры тут не помогут, — уверенно, со спокойной и непоколебимой интонацией сказал Тэхён и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил с рассудительной, почти профессорской интонацией, полной горькой и выстраданной мудрости: — Чтобы закрыть этот гештальт, нужно либо вновь сойтись, чего я не хочу, либо разругаться в пух и прах, чего я не могу допустить, потому что у нас общий сын. И я не хочу, чтобы Чимин пострадал в войне своих родителей, так что пусть так, — выдал он и, наконец расслабившись, он откинулся на бортик и принялся разминать свою всё ещё ноющую после сна в неудобной позе шею, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. — То есть ты, зная, что мистер Пак всё ещё в какой-то форме к тебе неровно дышит… — начал Чонгук с медленной, пропитанной плохо скрываемым неодобрением интонацией, в которой сквозило искреннее и почти возмущённое недоумение. — Косо смотрит, криво ходит, — в параллель, иронично и с этой своей лёгкой, почти беззаботной усмешкой, пошутил Тэхён. — …приходишь и заказываешь у него эскорт? — закончил Чонгук с неодобрительно-возмущённой и какой-то до странности осуждающей интонацией, полной плохо скрываемого и рвущегося наружу негодования. — Мне не нравится посыл, который ты вкладываешь в этот вопрос, — добавив в свой голос твёрдости и опустив голову, чтобы посмотреть прямо, в упор на Чонгука, произнёс Тэхён, и в его сейчас потемневших и полных какой-то серьёзной, непреклонной решимости глазах не было и тени насмешки. — У меня не было цели специально сделать ему больно, я таким образом хотел показать ему, что я живу дальше, что у меня есть альфы, чтобы он тоже уже занялся своей личной жизнью, а не лез в мою. — Он мог посчитать, что ты так вызываешь ревность, — озвучил ещё одно пришедшее ему в голову предположение Чонгук, и, чуть пожав плечами, он добавил: — Потому что эскорт — это же несерьёзно. — Это неважно, — ответил Тэхён и, чуть отмахнувшись от этого, как ему казалось, несущественного замечания, он продолжил: — Сам посуди, он не знает всех деталей наших с тобой отношений, лишь в курсе того, что началось всё с предложения о сопровождении. А сейчас все судачат о том, что у меня есть альфа, я встречаюсь только с тобой, забыв про других, да и в сети о нас пишут. Он же позвонил сейчас, потому что в сети появились фото того, как мы отъезжаем от дома, — сказал он и, сразу же видя, как резко меняется мимика Чонгука и как тот уже готов выскочить из джакузи и побежать к своему телефону, он поспешил его успокоить: — И нет, судя по его словам, там не видно твоего лица. Успокоив Чонгука этим своим заявлением и пресекая его рвущийся наружу панический порыв, Тэхён продолжил с лёгкой, почти злорадной и какой-то до странности торжествующей интонацией, где сквозило то самое, плохо скрываемое удовольствие от собственной правоты: — Но всего этого ему хватило, чтобы позвонить Чимину и, убедившись, что мы все вместе, устроить мне истерику, пытаясь заставить меня с тобой порвать, как думаешь, по какой причине? — усмехнулся он и, подняв взор на Чонгука, он взглядом, этим своим лёгким, подначивающим и полным какой-то мрачной иронии прищуром, предложил ему угадать. — Даже пытаться не буду, — спокойно, с непробиваемой и какой-то до странности умиротворяющей интонацией, озвучил Чонгук. — Потому что я для тебя старый и ты скоро переключишь своё внимание на Чимина, — озвучил Тэхён и, с почти неуловимым злорадством, он принялся наблюдать за тем, как резко, в одно мгновение, меняется мимика Чонгука, как его глаза расширяются, а челюсти сжимаются от этого внезапного, ошеломляющего и такого отвратительного предположения. — Что за бред? — выпалил Чонгук и, чувствуя, как в груди у него всё закипает от самого искреннего, неподдельного и рвущегося наружу негодования, он, запинаясь, добавил: — Да у меня и мысли тако… — Я тебе это сказал не для того, чтобы тебя в чём-то обвинить, — остановил его Тэхён, и, выставив вперёд раскрытую ладонь, он заговорил с спокойной, рассудительной и какой-то до странности усталой интонацией: — А чтобы показать его логику. Сказав это, он усмехнулся и добавил, и в этой его усмешке, такой лёгкой и такой горькой одновременно, сквозила та самая, давно принятая и давно пережитая ирония: Точнее, её отсутствие. Богом уверял, что ты молод и захочешь омегу помоложе, но как только я спросил о том, что если бы я встречался с кем-то своего возраста, то означало бы это, что подобных претензий с его стороны к этому альфе не было, то Богом ничего ответить не смог. Так что он вроде бы знает, что мы не вместе, видит, что я, сохраняя с ним отношения на уровне хороших знакомых, встречаюсь с другими, но его всё равно иногда вот так клинит. Это уже не исправить, — сказал он и, пожав плечами, он подвёл итог: — Поэтому я просто смирился. Хотя я, конечно, надеюсь, что он найдёт себе омегу и отстанет от меня. Кивнув, Чонгук, не проронив в ответ ни слова, промолчал, лишь про себя, на самом дне своего затуманенного этими откровениями и этим жаром сознания, подумав, что, скорее всего, быстрее сам Тэхён возьмёт кого-нибудь замуж, чем этот его безнадёжный, застрявший в прошлом и намертво прикипевший к нему Пак Богом от него отстанет. ***** 15 февраля 2027 года. Понедельник. Делая уже второй неторопливый и какой-то до странности бесплодный круг по всему этому бесконечному, залитому безжизненным, гудящим люминесцентным светом лабиринту коридоров юридической фирмы «Хэджин», Чонгук, чувствуя, как с каждым новым, пустым и безрезультатным шагом его собственное настроение становится всё более мрачным, а челюсти сжимаются всё сильнее, прокручивал в голове свою внезапную, яркую и, как ему казалось, почти гениальную идею, осенившую его буквально несколько минут назад, когда он, сидя за своим временным, чужим и оттого всё ещё неуютным столом в кабинете господина Ёна, вдруг, словно по наитию, увидел тот самый, ускользающий и такой желанный выход из этого, казалось бы, абсолютно тупикового и безнадёжного дела мистера О Минсона — того самого обманутого альфы, чей тест на родство, как выяснилось после многолетнего счастливого брака, оказался поддельным, а любимый, уже покойный ныне омега-супруг, О Джухан, всё это время, по-видимому, знал правду и скрывал её от него. Мистер Чон, их непосредственный начальник и наставник, сегодня с самого утра уехал в суд, поэтому Чонгук, окрылённый этой своей догадкой и желая немедленно, не теряя ни минуты, обсудить её с Юнги, первым делом направился в их общий с Хосоком кабинет, но, распахнув дверь, он не застал там своего друга, а лишь увидел его включённый, тихо гудящий и мигающий разноцветными огоньками системного блока компьютер, и, сделав из этого единственного, но вполне очевидного признака вывод, что Юнги где-то здесь, где-то в офисе, он, сжав зубы и чувствуя, как внутри него закипает глухое, раздражённое нетерпение, отправился на его поиски, при этом раз за разом, комната за комнатой, отдел за отделом, нигде его не находя. Выходя в очередной, уже, кажется, до боли знакомый и всё такой же пустынный, гулкий коридор, Чонгук, остановившись и посмотрев по сторонам, уже решал, в какую именно сторону ему теперь пойти, в то время как его проблема, словно по волшебству, решилась сама собой: одна из дверей вдруг с тихим, смазанным скрипом отворилась, и из неё, пятясь спиной и всё ещё договаривая что-то тому, кто оставался внутри, вышел собственной персоной Мин Юнги, и Чонгук, не разобрав из-за расстояния практически ничего из его слов, уловил лишь обрывки какой-то вежливой, формальной благодарности, повисшей в спёртом, застоявшемся воздухе коридора. — Юнги, блин, — хлёстко, с резкой и пропитанной одновременно и жгучим раздражением от этих бестолковых, вымотавших его поисков, и заметным, почти физически ощутимым облегчением от того, что он всё же наконец-то нашёл своего друга, выпалил Чонгук, и, ускорив шаг, он направился к нему. Юнги резко, словно подброшенный невидимой пружиной, обернулся на этот внезапный, хлёсткий оклик, и по тому, как он вздрогнул и чуть подпрыгнул на месте, а затем, в первый момент, рефлекторно приложил ладонь к своей груди, туда, где под рёбрами, должно быть, бешено, испуганно зашлось его сердце, Чонгук понял, что напугал его куда сильнее, чем сам того хотел, и сразу же после этого, словно спохватившись, Юнги поспешно, почти судорожно засунул обе ладони в глубокие карманы своих брюк, и, ответно выдавая ему, он сжал в левом кулаке маленький, твёрдый и холодеющий сквозь тонкий пластик предмет: — Ты меня что, убить решил? Так поверь, я стану призраком и буду тебя донимать. — Охрана? — уточнил Чонгук и, уже подойдя ближе и бросив короткий цепкий взгляд на табличку у двери, из которой вышел его друг, он добавил с лёгкой, но хорошо различимой ноткой подозрения, в котором сквозило искреннее, неподдельное удивление: — Что ты там делал? — Уточнял кое-какие детали по технической части видеозаписей, — расплывчато, с ничего не выражающей и какой-то до странности скользкой интонацией ответил Юнги и, резко, почти нарочито переведя тему, он спросил: — А ты что тут делаешь? — Тебя искал, — вновь нахмурившись и вложив в этот свой тон всё то глухое, закипающее раздражение, которое он накопил за эти бесконечные, вымотавшие его круги по офису, обозначил Чонгук, тем самым давая понять, что потратил на это занятие весьма и весьма значительное количество времени и что теперь, когда он его всё-таки нашёл, ему нужно от Юнги что-то действительно важное. — У меня тут мысль появилась насчёт дела мистера О. — И какая? — заинтересованно, с мгновенно загоревшимся, жадным и живым любопытством спросил Юнги и, чуть подавшись корпусом вперёд, он, казалось, действительно, самым искренним образом желал услышать эту версию, потому что они с Хосоком, сколько ни бились, зашли в абсолютный, глухой и беспросветный тупик, а мистер О Минсон, их подзащитный, этот убитый горем и предательством альфа, со слезами на глазах требовал от них не какой-то жалкой, формальной компенсации, а своего сына — того самого мальчика, которого он растил и любил долгие восемь лет. — Слушай, — протянул Чонгук и, понизив тон, он чуть склонился к Юнги, словно их здесь, в этом пустынном, гулком и абсолютно, казалось бы, безлюдном коридоре, могли подслушивать какие-то невидимые, вездесущие оппоненты, — должен же быть хоть какой-то толк от этих уголовных дел господина Ёна, которые он берёт по знакомству. Короче, нам нужно найти доказательства того, что настоящий аппа был в курсе поддельного теста… — И что нам это даст? — не понимая пока основной, глубинной идеи, вклинился Юнги и, нахмурившись, он уставился на Чонгука со своим скептическим, прощупывающим и каким-то до странности напряжённым взглядом. — Если мы докажем, что он знал и был за подделку, — продолжал Чонгук и, чувствуя, как внутри него самого разгорается этот горячий, азартный и какой-то почти охотничий пыл, он заговорил быстрее, — то мы его подтянем за мошенничество, это уголовная статья, мы его, во-первых, посадим. — И что? — уточнил Юнги, всё ещё не улавливая этой его сложной, многоступенчатой и такой, казалось бы, запутанной логики. — Он же всё равно аппа. — Да погоди, — остановил его Чонгук, и, чуть поморщившись, он вложил в этот свой короткий, резкий жест всё то раздражение, которое испытывал от того, что его снова, в который раз, перебивают на самом, казалось бы, важном и интересном месте, — после того как он получит обвинение по уголовному делу, это станет основанием для двух гражданских. Это во-вторых, — подчеркнул он, и, выставив вперёд указательный палец, он принялся загибать его, словно отсчитывая пункты в своём неопровержимом, блестящем и таком дерзком плане, — при наличии уголовного дела мы сможем отложить рассмотрение по установлению родства, потом же, когда судья, конечно же, будет на стороне родного аппы, мы подадим встречный иск о признании его недобросовестным наследником… — Так он не наследник? — озадачился Юнги и, сдвинув брови, он посмотрел на Чонгука с растерянным, непонимающим и каким-то до странности трогательным в этой своей профессиональной наивности выражением лица. — Он не был мужем… — Да не в этом суть, — цыкнул Чонгук, и, досадливо мотнув головой, он продолжил: — Мы используем аналогию и докажем, что мошеннические действия мистера Кан Джихуна в отношении родства — это было нарушение против его биологического сына, то есть мистер Кан не может быть опекуном по вопросу управления имуществом ребёнка, и управлять этим имуществом должен либо другой человек, либо органы опеки. — Хм, — задумчиво, с протяжной и какой-то до странности глубокомысленной интонацией протянул Юнги, и, медленно, почти машинально вытащив правую руку из кармана брюк, он потёр ею свой подбородок, чувствуя, как в голове у него, словно шестерёнки в хорошо смазанном механизме, начинают прокручиваться все эти новые, неожиданные и такие многообещающие варианты, — то есть мы не отрицаем родство, но отрезаем ему доступ к деньгам? Может сработать, но он же просто опять свинтит, возможно, даже сына в детский дом сдаст. — Нам это и надо, — воодушевлённо, с внезапно вспыхнувшим, горячим и почти мальчишеским энтузиазмом выдал Чонгук, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил со стальной, уверенной и не терпящей возражений интонацией, полная непоколебимой и какой-то до странности жестокой решимости: — Не в плане детского дома, а в смысле потери интереса к ребёнку. Вот тогда мы подаём иск о лишении родительских прав, ну и тут уже выбиваем право усыновления для мистера О Минсона. — Ахринеть, многоходовочка, — впечатлённо, с широко распахнутыми, полными самого искреннего, неподдельного и какого-то почти благоговейного восхищения глазами, протянул Юнги и, вновь заложив правую руку в карман брюк, он добавил: — Может, тебе в писатели пойти? Детективы сделают тебя знаменитостью покруче твоего… Договорить ему, однако, было не суждено, потому что Чонгук стремительно, словно боясь, что его друг сейчас, по своей всегдашней привычке, ляпнет что-то лишнее и неуместное, закрыл ему рот ладонью и, наклонившись ближе, прошипел прямо в это внезапно онемевшее, тёплое и чуть влажное от дыхания лицо: — Да тихо ты. Чего орёшь? — недовольно, с плохо скрываемой и рвущейся наружу тревогой, выдохнул он, убирая наконец свою ладонь от губ друга. — Господину Ёну… — кривя губы в своей язвительной, понимающей и полной самого настоящего едкого сарказма усмешке, начал Юнги, но вновь умолк, потому что Чонгук, уже наученный горьким опытом и предвидя эту его очередную, опасную и такую несвоевременную колкость, снова зажал ему рот ладонью, и Юнги, на этот раз будучи абсолютно готовым к такому повороту событий, не стал медлить и, быстро, почти молниеносно облизав ладонь Чонгука, он заставил того отдёрнуть руку с тихим, сдавленным и полным самого настоящего брезгливого ужаса вскриком, после чего Чонгук, скривившись и чувствуя, как по его коже пробегает эта липкая, холодная и какая-то до омерзения неприятная дрожь, принялся яростно вытирать мокрую ладонь о свои брюки. — Ему было бы полезно это узнать, чтобы отстал. — Справедливости ради, — заговорил Чонгук, всё ещё вытирая ладонь и чувствуя, как на скулах у него проступает лёгкий, смущённый и какой-то до странности неуместный здесь румянец, — он сегодня просто смотрит. — А этого мало? — раздражённо, с глухой, закипающей и готовой выплеснуться наружу злостью спросил Юнги, но в тот же самый момент, буквально на полуслове, он осёкся и замер, и его взгляд, ещё секунду назад полный праведного, дружеского негодования, вдруг стал напряжённым, цепким и устремлённым куда-то за спину Чонгука, вынуждая того, повинуясь этому безмолвному, паническому сигналу, обернуться и обомлеть от ледяного, сковывающего всё внутри ужаса, потому что в самом конце этого длинного коридора стоял, засунув руки в карманы своих дорогих, идеально отглаженных брюк, собственной персоной господин Ён Джинхо, который, явно пытаясь сделать вид, что он просто, случайно и без какой-либо задней мысли проходил мимо, а не искал его, Чонгука, стоял и смотрел на них этим своим маслянистым, липким и полным какого-то нездорового, голодного интереса взглядом. — Просто пиздец, — выдал Юнги, когда Ён, выдержав эту долгую, мучительную и наполненную звенящим, натянутым как струна напряжением паузу, всё же продолжил свой путь по коридору и, скрывшись за стеной, исчез из их поля зрения. — Скажи Тэхёну. — Не буду, — упрямо, со стальной, непробиваемой и какой-то до странности глухой интонацией заявил Чонгук, чувствуя, как внутри него, где-то под ложечкой, завязывается этот тугой, холодный и тошнотворный узел, и боялся он сейчас, в этот самый момент, вовсе не того, что Тэхён может ему отказать, а того, куда более реального и пугающего исхода, что Тэхён, наоборот, согласится, и тогда все эти размытые, нечёткие и такие безопасные в своей анонимности фото альфы у ресторана и в машине наконец-то получат имя, его имя, и его, Чонгука, репутация — та самая, которую он так трепетно и так отчаянно берёг, — может быть разрушена в один момент, и сразу же, без какой-либо паузы, он почти нарочито и демонстративно сменил тему: — Ну так как тебе моё предложение? — Шикарно, — оценил Юнги и, тяжело, обречённо вздохнув на эту безнадёжную, непроходимую и какую-то до слёз глупую твердолобость своего друга, он, чуть помедлив, уточнил: — Но с чего ты взял, что он знал? — Да ладно? — поражённо, с широко распахнутыми и полными самого искреннего, неподдельного изумления глазами, выдохнул Чонгук. — То есть тебя не смущает, что он появился ровно в момент смерти господина О Джухана и открытия наследства? Он всё это время знал, что это его сын. — Логично, — задумчиво, с протяжной и какой-то до странности уважительной интонацией, озвучил Юнги, и, чуть склонив голову набок, он добавил: — Вот только зачем? — Мистер О Минсон до союза был обеспеченным альфой, его родители дали ему хороший старт и имущество, в то время как мистер Кан Джихун беден хуже церковной мыши, — принялся объяснять Чонгук и, выставив вперёд руку, он снова, как и до этого, принялся загибать пальцы, отсчитывая свои аргументы, — явно же из-за денег, мистер Кан не занимается ребёнком, не платит алименты, но его ребёнок живёт в достатке. Да и господин О Джухан явно тоже хотел взять в мужья богатого альфу, а не бедного. А за время союза они там продавали личную недвижимость мистера О Минсона, отчего это превратилось в совместную собственность, то есть доля наследства господина О Джухана оказалась очень приличной ещё и за счёт средств мужа, — говорил он и вдруг резко, на полуслове осёкся, и в его потемневших и полных самого настоящего, лихорадочного и какого-то почти пугающего возбуждения глазах вспыхнула новая, ещё более дерзкая и ещё более опасная мысль: — Чёрт, так вот же ещё, надо доказать, что это были досоюзные квартиры, либо вывести их из общего имущества, либо тоже давить на недобросовестного наследника, потому что не может мистер О контролировать имущество того, против которого совершил преступление. — Не, идея реально крутая, — покивал Юнги и, чуть улыбнувшись, он добавил: — Мистер Чон оценит, но я вообще пока не представляю, как искать доказательство того, что он знал и одобрял обман. — Пока и я не знаю, — ответил Чонгук и, чуть пожав плечами, он продолжил: — Но в любом случае нужно ехать в роддом и в центр экспертиз… — А лучше искать бывших сотрудников, — вклинился Юнги и, вложив в этот свой тон всю ту спокойную, рассудительную и какую-то до странности профессиональную уверенность, он добавил: — Их проще опросить. — Ну вот, — улыбнулся Чонгук и, бросив на друга тёплый, одобрительный и какой-то до странности благодарный взгляд, он добавил: — А ты говоришь, что не знаешь. — Ок, сегодня поищу в документах таких, а завтра поеду их вживую искать, — озвучил свои планы Юнги и, погрузившись на мгновение в свои собственные глубокие и сосредоточенные раздумья, он наконец, словно очнувшись, добавил: — Ладно, пойдём, принц, провожу тебя до людного кабинета твоего помешанного. Цыкнув, Чонгук, впрочем, не стал возражать на эту его колкость и лишь буркнул про то, что сначала им, пожалуй, стоит зайти в туалет, после чего он направился вслед за Юнги, который, всё ещё держа левую руку в глубоком тёмном кармане своих брюк, сжал пальцы в кулак с такой неистовой, отчаянной и полной самого настоящего холодного бешенства силой, что этот маленький, увесистый и хрупкий кусочек пластика, спрятанный в его ладони, едва не треснул. ***** 16 февраля 2027 года. Вторник. — Проходите, господин Ким, — буквально лебезил перед ним господин Хан Сонсу, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой угодливой, слащавой и какой-то до приторности льстивой интонацией, сквозила та самая, плохо скрываемая и лихорадочная нервозность, которую он, казалось, пытался замаскировать за этой чрезмерной, почти комичной любезностью, — присаживайтесь, — говорил он, и, сделав широкий приглашающий жест в сторону массивного, обитого дорогой тёмной кожей стула, стоящего прямо напротив его собственного, огромного и заваленного бумагами директорского стола, он продолжал, всё ещё не в силах унять эту свою внезапную, неуместную и какую-то до странности суетливую дрожь в пальцах: — Вы даже не представляете, какая это для меня честь — принимать вас здесь, у нас. Я как узнал, как мне сообщили… — Давайте ближе к делу, — холодно, со спокойной, властной и не терпящей пустой, бессодержательной болтовни интонацией произнёс Тэхён, и, опустившись в указанное кресло, он, попутно снимая с лица чёрную, плотно прилегающую маску и низко надвинутую на лоб кепку, неспешно, цепко и оценивающе осмотрел двух стоящих перед ним омег — самого директора, застывшего в глубоком, почти раболепном поклоне, и его подчинённого, который чуть поодаль точно так же склонил голову, — прекрасно осознавая, что, хоть сотрудники офиса и ушли отсюда уже больше часа назад, случайных, посторонних и любопытных прохожих на улице никто, увы, не отменял. — Да-да, — поспешно, словно спохватившись, согласился директор Хан и, выпрямившись, он почти бегом, мелкими и какими-то до странности суетливыми шажками, обогнул свой стол, занимая своё законное начальственное место, в то время как его подчинённый омега, которому не было предложено сесть, так и остался стоять около массивной, блестящей лаком столешницы, — что это я тут всё о своём? Что вас к нам привело? Причём так, чтобы вы запросили конкретного чело… — Дело личного характера, — заговорил Тэхён и, не отводя взгляда, он уставился прямо в эти бегающие, наполненные плохо скрываемой тревогой и любопытством глаза директора, чувствуя, как внутри него самого, где-то под ложечкой, закипает холодное, расчётливое и какое-то до странности спокойное, абсолютное, непоколебимое превосходство, — и, как вы понимаете, я против какой-либо огласки. — Не сомневайтесь, — уверил его директор Хан и, выпрямив спину, он, нервно одёрнув край своего дорогого, но сейчас, казалось, жмущего и душащего его пиджака, подался корпусом вперёд, словно стремился стать ближе, доверительнее, сохраняя при этом эту свою профессиональную, отрепетированную годами маску, — мы очень заботимся о нашей репутации. — Прекрасно, — оскалившись в холодной, ничего не выражающей и лишь по форме напоминающей улыбку гримасе, выдал Тэхён и, выдержав короткую, но наполненную звенящим, натянутым как струна напряжением паузу, он, наконец, произнёс, и каждое его слово, казалось, падало в эту мёртвую, застывшую тишину подобно тяжёлым, увесистым и не терпящим возражений камням: — До моего альфы домогаются на работе. — О, — потрясённо, с коротким, сдавленным и каким-то до странности беспомощным выдохом, вырвавшимся из его груди, выдал директор, и, судя по тому, как мгновенно, на какую-то долю секунды расширились его зрачки, он явно подумал, но благоразумно не стал задавать этот глупый, очевидный и совершенно ненужный сейчас вопрос: «А у вас что, есть альфа?», — произнеся вместо этого совсем иное: — Понимаю-понимаю, очень неприятная ситуация. Чего именно вы хотите? Компенсации? Увольнения этого омеги? — Я думаю, эти перспективы мы обсудим, — сдержанно, со своей фирменной, не допускающей лишних, преждевременных выводов интонацией, указал Тэхён и, чуть сместившись в кресле, он закинул ногу на ногу, всем своим видом демонстрируя спокойную, непоколебимую и почти ленивую уверенность, — дело в том, что он достаточно молод, только устроился на работу, а его начальник ему прохода не даёт, требует взаимности, несмотря на отказы, но, желая быть взрослым и самостоятельным, мой альфа мне не жалуется, надеясь на благоразумность этого омеги, рассчитывая, что отказ и слова о том, что он несвободен, всё же возымеют силу, вот только я в такое не верю. — Вы правы, господин Ким, — мрачно, с тяжёлой, глухой и какой-то до странности обречённой интонацией согласился директор Хан и, на мгновение задумавшись, он потёр пальцами свой гладко выбритый, поблёскивающий в скупом свете настольной лампы подбородок, — но нам в любом случае нужно будет его заявление… — Это решим, — уверил его Тэхён и, чуть поведя плечом, он дал понять, что эта бюрократическая мелочь его сейчас совершенно, абсолютно не волнует, — мне нужно понимать, что делать дальше. — Вообще такие дела очень сложные, особенно когда дело касается омеги при должности, — начал директор Хан и, чуть понизив голос, он сразу же, словно спохватившись, уточнил: — Но вы не переживайте, мы сможем повернуть всё в нашу сторону. Как понимаю, вы не хотите обнародовать ваши отношения, но вы же можете привлечь прессу к этому делу? — Сколько угодно, — кивнул Тэхён и, чуть склонив голову набок, он продолжал смотреть на директора этим своим тёмным, пристальным и каким-то до странности гипнотизирующим, подавляющим взглядом. — Прекрасно, — воодушевился директор Хан и, словно ухватившись за эту возможность, за этот спасительный, как ему казалось, выход из столь щекотливой и опасной ситуации, он заговорил быстрее, увереннее, с заискивающей, но при этом какой-то до странности деловитой интонацией: — Мы можем выйти с ними сначала на переговоры, обозначив перспективы такого иска и указав, что это дело будет широко освещаться прессой. Поверьте, многие уже на этом этапе серьёзно задумаются над тем, готовы ли они рисковать репутацией из-за похоти одного коллеги или нет, — со знанием дела, с этой почти профессорской и какой-то до странности менторской интонацией тянул он. — А по доказательствам? — подтолкнул Тэхён их в нужное, правильное и единственно интересующее его сейчас русло. — Было бы прекрасно, если бы они были, — кивал директор Хан, и, чуть откинувшись на спинку своего кресла, он, сложив пальцы домиком на уровне груди, продолжил: — Без них очень сложно, вы же сами понимаете, всё равно есть мнение, что это альфа привлекал внимание омеги. Свидетельские показания? Фото? Видео? — перечислял он и вопросительно, с подобострастной, выжидающей и какой-то до странности жадной интонацией уставился на Тэхёна. — Видео, — озвучил Тэхён и, запустив руку в карман своего длинного, тёмного и идеально скроенного пальто, он достал оттуда маленькую, увесистую и поблёскивающую металлом флэшку, — но тут есть проблема, потому что официально я это видео не запрашивал, а получил его с рук на руки. — Не очень хорошо, — озвучил директор Хан и, чуть поморщившись, он, впрочем, практически сразу же взял себя в руки и добавил: — Но и не катастрофа. Мы заявим это доказательство на самом суде, если до суда дело дойдёт, и пока вторая сторона будет соображать, откуда мы получили данное видео, мы включим его на заранее самом лучшем моменте. Нам хватит буквально пары секунд, — ухмыляясь, с хитрой, коварной и какой-то до странности довольной собой интонацией говорил он, — чтобы судья это увидел. Да, судья не сможет ссылаться на видео, потому что это доказательство, полученное с нарушением закона, но словам вашего альфы будет уже намного больше доверия. Это обычная психология, — с коварными, почти интимными и какими-то до странности заговорщическими нотами протянул он, — на видео есть те самые очевидные приставания? Тэхён, не ответив и не проронив ни единого лишнего слова, молча, с ледяной и ничего не выражающей миной протянул флэшку директору, и тот, сразу же поспешно и почти судорожно выведя свой компьютер из режима сна, вставил её в разъём и, затаив дыхание, запустил воспроизведение единственного имеющегося на ней файла. Сначала, в течение первых, самых коротких и напряжённых мгновений, директор Хан въедливо, профессионально и с этой своей многолетней, вышколенной привычкой вглядывался в картинку, выискивая нужные, уличающие и неопровержимые детали, но не прошло и двух секунд, как его лицо, его и без того бледное, вытянутое и какое-то до странности осунувшееся лицо, вдруг, в одно мгновение, исказилось гримасой самого настоящего, неподдельного и какого-то до ужаса откровенного шока, и он потрясённо, сдавленно и почти беззвучно выдохнул, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив удар, рухнуло куда-то вниз: — Господин Ён, — сказал он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой севшей, хриплой и какой-то до странности безжизненной интонацией, не было ни единой мысли, ни единого подходящего к этой ситуации слова, и он лишь напряжённо, с окаменевшим и застывшим в одной точке взглядом, повернулся всем торсом к своему подчинённому, стоящему рядом, к тому самому омеге, который тоже, затаив дыхание и побледнев, неотрывно смотрел на этот небольшой, вырезанный с камеры наблюдения фрагмент, раз за разом, без остановки и без пощады, прокручивающийся по кругу на этом безжалостном, ярко светящемся экране. Когда же господин Ён наконец с видимым, почти физическим усилием поднял свой взгляд на Тэхёна и наткнулся на тёмный, злой и полный самой настоящей, холодной и непоколебимой решимости взгляд, Тэхён, выдержав эту долю секунды, заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с низкой, рокочущей и полной самого искреннего, ледяного бешенства интонацией, эхом разнёсся по кабинету: — Ну что, будем решать эту проблему здесь и сейчас или пойдём по пути прессы и суда, раз, тем более, вы сами рассказали мне всю схему? — едко, с пропитанным ядом и плохо скрываемой торжествующей насмешкой тоном выплюнул он и, не моргая, впился своим убийственным, парализующим волю взглядом в напряжённого, как натянутая до предела и готовая вот-вот лопнуть струна, господина Ёна. — Подождите, — всё ещё растерянно, со сбивчивой, судорожной и какой-то до странности жалкой интонацией проговорил директор Хан, переводя свой мечущийся, полный самого настоящего, животного страха взгляд с одного на другого, — господин Ён, скажите что-нибудь. Может, это просто какой-то неудачный момент? Или мы что-то не так поняли? — Да, господин Ён, — вальяжно, с тягучей, пропитанной самым настоящим, сладким и пьянящим чувством собственной власти интонацией протянул Тэхён, чувствуя, как в его руках, словно тугие, послушные вожжи, сосредоточена сейчас вся сила, вся воля и вся, без остатка, судьба этого стоящего перед ним, уничтоженного и раздавленного омеги, — мне тоже очень интересно послушать, что вы скажете. Тем более вы же так хотели меня увидеть, буквально требовали, — жёстко, с хлёсткой, отрывистой и не оставляющей ни единого шанса на оправдание интонацией выдал он. — Что вы имеете в виду? — неуверенно, с дрожащей, робкой и какой-то до странности обречённой интонацией уточнил директор Хан и, переводя свой растерянный, полный самого искреннего, неподдельного смятения взгляд на Тэхёна, он, казалось, уже и сам был не рад тому, что этот разговор, эта встреча, эта катастрофа вообще когда-либо случилась. — Чонгук не один раз говорил, что несвободен, но господин Ён, — с насмешливо-высокомерным, почти издевательским нажимом Тэхён сделал особый, подчёркнутый и пропитанный презрением акцент на его имени, — не верил, говорил, что раз я не появлялся тут, то, значит, и омеги у Чонгука нет, отчего господин Ён требовал ответить взаимностью. Причём не только вот так откровенно приставая, но ещё и принудительно забрав Чонгука из отдела, в котором он работал и хочет работать, ради того, чтобы иметь непосредственный доступ к моему альфе, — озвучил он и, чувствуя, как внутри него, у самого горла, закипает и подступает низкий, утробный и рвущийся наружу звериный рык, он, не сдержавшись, выпустил его наружу на последних, прозвучавших с особой, пробирающей до костей интонацией словах, — что будем делать, господин Хан? — твёрдо, почти по-военному чеканя каждое слово, спросил Тэхён, продолжая при этом неотрывно, этим своим убийственным, гипнотическим и не сулящим ничего хорошего взглядом смотреть на пошедшего красными и белыми, неровными, уродливыми пятнами господина Ёна. — Вы же понимаете, как легко я могу устроить обсуждаемый нами скандал, а ещё и шепну о вас в нужных кругах, и к вам просто перестанут идти клиенты. — Вы угрожаете? — резко, с рвущейся, ощетинившейся и полной отчаянного, бессильного протеста интонацией выкрикнул господин Ён, и, дёрнувшись всем телом, он, казалось, готов был сейчас, в этот самый момент, сорваться и наделать ещё больших, ещё более непоправимых глупостей. — Угрожают, чтобы напугать, — спокойно, с обезоруживающей, почти ленивой и какой-то до странности будничной интонацией ответил Тэхён, — а вы уже боитесь. — Господин Ким, — вновь спешно и судорожно заговорил директор Хан и, поддавшись этому внезапному, паническому и непреодолимому порыву, он даже, не в силах более усидеть на месте, вскочил на ноги, — я уверен, что просто произошло недоразумение. Ваш альфа очень красив, на такого, конечно, обращают внимание. Возможно, он постеснялся прямо сказать о вас, переживая за вероятность раскрытия ваших отношений, поэтому господин Ён и воспринял его поведение как кокетство… — Кокетство и Чонгук — это явления из разных вселенных, — твёрдо, со стальной, непоколебимой и не оставляющей ни малейшего пространства для манёвра интонацией отчеканил Тэхён. — Я даже мысли не буду допускать, что Чонгук мог что-то нечётко сказать, но это уже не так важно, сейчас меня интересует то, что будет уже завтра. — Господин Ким, — чуть поклонившись, с полной самого искреннего, раболепного и какого-то до странности униженного признания своей вины интонацией выдал директор Хан, — вы можете не переживать, уже завтра ваш альфа вернётся в свой отдел, — заверил он и, для пущей убедительности, судорожно мелко закивал головой, — и господин Ён уменьшит свой контакт с ним до вынужденного минимума, то есть только по рабочим вопросам, которые невозможно избежать. Я приношу вам свои самые искренние извинения за такую ситуацию, наша фирма никогда не поддерживала домогательства, и я всё же… — Неважно, — резко, словно отрезая, произнёс Тэхён и, одним плавным, текучим и полным своей природной кошачьей грации движением поднявшись на ноги, он посмотрел на директора сверху вниз, — факт есть факт. Указав на это, он, не глядя, протянул перед собой раскрытую ладонь и сделал короткий, властный и не терпящий возражений жест, молчаливо и недвусмысленно требуя вернуть ему флэшку, и директор Хан, повинуясь этому безмолвному, непререкаемому приказу, сразу же, поспешно и почти судорожно, вложил её в его раскрытую ладонь. — Если такое повторится ещё хоть раз, то я к вам более не приду, — резко и холодно, с пробирающей до самых костей интонацией, произнёс Тэхён и неторопливо, со своей убийственной, давящей и полной скрытого, зловещего смысла медлительностью, перевёл свой взгляд с одного на другого, — я сразу же начну действовать. Подчеркнув это, он, наконец, остановил свой взор на застывшем, напряжённом и побледневшем до синевы господине Ёне и заговорил снова с лёгкой, почти невесомой, но оттого ещё более опасной и многообещающей интонацией, в которой сквозила та самая холодная и расчётливая угроза: — И открою вам тайну: для меня вообще не проблема обнародовать наши с ним отношения, я лишь иду на поводу его желания добиться всего своими силами без моего имени за спиной. Но если вопрос встанет о его безопасности, то я проигнорирую эту его хотелку, — сказав это, он, наконец, оторвал свой взгляд от господина Ёна и, посмотрев на директора Хана, добавил с лёгкой, почти неуловимой и такой убийственно-вежливой усмешкой, наполненной самой настоящей, непоколебимой и всеобъемлющей властью: — И, как, наверное, уже поняли, Чонгук об этой встрече узнать не должен. Ухмыльнувшись, он с особенным, почти незаметным и каким-то до странности интимным нажимом уточнил, и его слова, сорвавшиеся с его губ, прозвучали напоминанием-намёком на то, что он, Тэхён, заранее, ещё до этого разговора, оплатил эту внеурочную, вечернюю и строго конфиденциальную консультацию. — Вы же сохраняете тайны ваших клиентов. Кивнув им — коротко, сдержанно и лишь в качестве прощания, — Тэхён, сунув флэшку обратно в карман своего пальто, развернулся и вышел из пропитанного страхом, потом и сладковатым, приторным запахом дорогого омежьего парфюма кабинета, и, размеренно, неспешно и абсолютно непоколебимо спокойно двигаясь к выходу из этого лабиринта пустынных, гулких и залитых приглушённым дежурным светом коридоров, он на ходу сначала надел на лицо свою чёрную, скрывающую его черты маску, а уже около самой выходной двери — и низко надвинутую на лоб кепку, после чего, выйдя на холодный, продуваемый колючим февральским ветром воздух, он направился к своему автомобилю, который он предусмотрительно запарковал в тихом, тёмном и совершенно безлюдном переулке, в совершенно другой стороне от той, куда после работы обычно уходили Юнги и Чонгук. ***** 17 февраля 2027 года. Среда. — Что-то ты не радостный, — хмыкнул Юнги, и, подначивая, он бросил короткий, цепкий и полный плохо скрываемого, почти кошачьего любопытства взгляд на озадаченного, погружённого в свои мысли Чонгука, который заново, методично и с каким-то до странности настороженным, недоверчивым выражением лица располагался на своём прежнем, законном и уже успевшем стать почти родным месте в кабинете мистера Чона, и по тому, как он то и дело бросал быстрые, напряжённые и почти рефлекторные взгляды в сторону закрытой двери, Юнги безошибочно понял, что его друг, несмотря на всю эту внезапную и, казалось бы, радостную перемену, чувствует себя сейчас, мягко говоря, не в своей тарелке. — Да это просто странно, — обескураженно, с глухой и какой-то до странности растерянной интонацией произнёс Чонгук и снова, в который раз, чисто символически, почти бессознательно посмотрел в сторону двери, хотя она была плотно, глухо закрыта и за ней, по всей видимости, не было ровным счётом никого и ничего, что могло бы представлять для него сейчас хоть какую-то угрозу. — Не, это, конечно, круто, но меня всё равно это напрягает. Он что-то задумал? — напряжённо, с своим фирменным, задумчивым и полным плохо скрываемого, колючего подозрения прищуром спросил он и, повернувшись наконец всем корпусом к Юнги, он уставился на него, ожидая хоть какого-то, хоть самого шаткого и призрачного объяснения. — Это чтобы мою бдительность притупить? — Вообще я слышал, что вчера после работы директор Хан вызывал господина Ёна к себе, — решив частично приврать, а частично, чисто из соображений собственной, глубоко запрятанной и ещё не до конца осознанной совести, сказать правду, озвучил Юнги и, бросив на Чонгука короткий, многозначительный и какой-то до странности уклончивый взгляд, он добавил: — Теперь я точно уверен, что дело в тебе. Наверное, директору кто-то сообщил. — Ты? — с подозрением, которое мгновенно, словно искра, вспыхнуло в его потемневших, прищуренных глазах, уточнил Чонгук, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он всем своим видом дал понять, что этот вопрос — отнюдь не праздный и что он, Чонгук, прекрасно помнит, насколько его друг бывает изобретателен и изворотлив, когда дело касается его, Чонгука, благополучия. — Я? — удивился Юнги и, выдержав эту короткую, но полную самого настоящего, почти оскорблённого недоумения паузу, он фыркнул, и в этом его коротком, пренебрежительном и каком-то до странности искреннем звуке, вырвавшемся из его груди, сквозила та самая, неподдельная и почти комичная обида: — Где я и где директор? Я даже с ним никогда не здоровался, а тут бы сразу пошёл с такой просьбой? Не смеши меня. Хмыкнув и чуть качнув головой, он, откинувшись на спинку своего стула, заговорил снова с лёгкой, снисходительной и какой-то до странности укоризненной интонацией, в которой сквозила привычная и почти братская забота: — Ты бы, вместо того чтобы парить себе мозг этой ерундой, думал, как мы будем доказывать причастность настоящего аппы к афере. Свидетельские показания — это, конечно, круто, если мы, разумеется, их достанем, но это всё очень скользко, нужны факты. — Не знаю, давай пороемся в медицинских картах, — буквально пальцем в небо, с обескураженной, усталой и какой-то до странности обречённой интонацией произнёс Чонгук и, тяжело, шумно вздохнув, он потёр пальцами переносицу, чувствуя, как в висках у него начинает зарождаться это глухое, тупое и почти привычное уже напряжение. — Зачем? — оторопел Юнги и, уставившись на Чонгука с широко распахнутыми, полными самого искреннего, неподдельного изумления глазами, он, казалось, на мгновение даже потерял дар речи. — Мистер О Минсон как-то оговорился, — начал Чонгук и, кивнув на сделанные рукой Юнги в ходе их прошлой беседы с клиентом записи, которые всё ещё лежали на столе, он продолжил: — что мальчик чем-то там болеет. — И что? — уточнил Юнги и, пожав плечами, он, казалось, всё ещё не улавливал той самой скрытой и такой важной для их дела нити, за которую так отчаянно пытался ухватиться его друг. — Все чем-то болеют. — Нет, — выдал Чонгук и отрицательно, с упрямой и непреклонной уверенностью мотнул головой, — там именно какая-то болячка, которую они лечат, но мистер О Минсон вообще не понимает, откуда она. Логично предположить, что она от родного аппы. — И что это нам даст? — скептически, с привычной, пропитанной здоровым профессиональным цинизмом интонацией, хмыкнул Юнги. — Понятия не имею, — честно, без тени притворства или ложной уверенности, признался Чонгук и, снова вздохнув, он откинулся на спинку своего стула, который жалобно, тихо скрипнул под его весом, — просто надо же в какую-то сторону думать, вот и думаю. — Типа он согласился, когда узнал, что его сын чем-то болен? — размышлял Юнги и, чуть склонив голову набок, он принялся прокручивать в своей голове эту новую, неожиданную и такую, казалось бы, шаткую версию. — Не вяжется, — парировал он сам себе и, чуть поморщившись, он добавил: — Господин О Джухан уже был с мистером О Минсоном, почему он и подумал, что это его сын. Это было всё придумано заранее, ну или когда стало известно про беременность, — сказал он и, резко на полуслове осёкшись, он выразительно, с внезапно вспыхнувшей и полной какой-то лихорадочной, азартной догадки интонацией замолчал, — хотя, если они на что-нибудь проверялись, что может быть связано с болезнью ребёнка… Он не договорил, но по одному только его тону, по тому, как загорелись его глаза и как он, уже не глядя, одной рукой начал листать лежащую перед ним пухлую замусоленную папку, выискивая в ней это дурацкое, мудрёное и такое важное сейчас название, а другой одновременно уже открывал на своём телефоне поисковик, Чонгук понял, что его друг, кажется, наконец-то ухватился за ту самую тонкую и почти невидимую нить. — Нужно понять, что там за зараза, — сказал Юнги и, уже начав вбивать первые неуверенные буквы этого длинного, сложного и явно медицинского термина в строку поиска, он вдруг замер, и его палец, зависший над светящимся ярким экраном, дрогнул, когда он увидел под этой самой поисковой строкой последние горячие и всплывающие одна за другой новости, отчего его лицо, только что бывшее таким сосредоточенным и воодушевлённым, в одно мгновение исказила эта гримаса самого искреннего, неподдельного и какого-то до странности злого недоумения: — Что за херня? — Ты чего? — встрепенулся Чонгук, и мгновенно, словно подброшенный невидимой безжалостной пружиной, он подался корпусом вперёд, воодушевившись и параллельно, где-то на самом краю своего сознания, радуясь тому, что мистер Чон, их непосредственный начальник, сейчас, по своему обыкновению, отсутствовал в комнате, снова пропадая в суде. — Нашёл что-то интересное? — Нет, — хрипло, с севшей, сдавленной и какой-то до странности безжизненной интонацией ответил Юнги и, быстро, почти судорожно пролистав открытую им новость до самого низа, он, не говоря ни слова, резко, одним движением руки повернул экран своего телефона к Чонгуку, где красовалось яркое, глянцевое и такое убийственное в своей очевидности фото. — Раз Хван не едет на неделю моды в Париже, то он решил выставить фотосессию со своей коллекции раньше, — пояснил он, и только после этого короткого, скупого и какого-то до странности обречённого комментария Чонгук, наконец, внимательнее всмотрелся в это изображение, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой, тяжёлый удар, замирает где-то в груди, а рот, помимо его воли, сам собою приоткрывается в немом, потрясённом и полном самого искреннего, холодного ужаса жесте. — Ага, это что-то очень сильно вдохновлённое твоим костюмом на рождественском вечере. И вся коллекция в таком же стиле, — добавил он и, с досадой, с этой горькой и ядовитой усмешкой кривя губы, он убрал телефон от лица застывшего, окаменевшего Чонгука. — Но ведь Тэхён… — только и смог выдать Чонгук, и, произнеся это, он, сжав челюсти так, что на его острых, напряжённых скулах заходили тугие, рельефные желваки, подавил в себе первый, самый горячий и почти неконтролируемый порыв немедленно, сейчас же схватить телефон и набрать Тэхёну, мысленно, с отчаянной, граничащей с бессилием убеждённостью уговаривая самого себя, что это не его, Чонгука, дело, что это вообще, чёрт побери, его не касается и что он, в конце концов, здесь всего лишь нанятый альфа для сопровождения, а не ревнивый, встревоженный и рвущийся в бой партнёр, и от этого его собственного, внутреннего и такого знакомого, разъедающего душу яда, от этой тошнотворной, липкой и холодной смеси тревоги, злости и какого-то до странности собственнического, дикого и абсолютно иррационального чувства ему вдруг показалось, что он сейчас задохнётся.