По твоей мерке

Вплетаясь в высокие стрельчатые своды белоснежной часовни, утреннее солнце дробилось сквозь витражные окна, рассыпаясь по мраморному полу цветными осколками — сапфировыми, изумрудными, рубиновыми, — заставляя позолоту алтарных врат мерцать сдержанно и торжественно, а воздух, густой от сладковатого аромата белых пионов, лилий и едва уловимой горчинки эвкалипта, казалось, застыл в ожидании, напитываясь теплом человеческих тел и приглушённым гулом голосов, что перекатывался под сводами мягкой волной, не нарушая благоговейной тишины, а лишь подчёркивая её живым, трепетным контуром, и вдоль рядов, убранных шёлковыми лентами цвета слоновой кости и гирляндами из мелких белоснежных роз, сидели гости — омеги в строгих костюмах, альфы в изысканных нарядах пастельных тонов, — и каждый поворот головы, каждая полуулыбка, брошенная соседу, складывались в единую картину счастливого, светлого предвкушения, лишённого той давящей чопорности, что часто сопровождает союзные церемонии в семьях с претензией на аристократизм. Остановившись подле самого алтаря, застыв в неестественно прямой позе человека, привыкшего держать спину перед камерами, но сейчас сжимавшего пальцы в карманах классического чёрного смокинга с той отчаянной силой, что выдаёт внутреннюю бурю куда красноречивее любых слов, Ким Сокджин смотрел на закрытые створки главного входа, и по его точёному, будто выписанному искусным каллиграфом лицу скользила тень взволнованного, почти детского нетерпения, пробивавшегося сквозь привычную маску светского спокойствия, заставляя его то и дело сглатывать, ощущая, как пересыхает в горле, и поправлять идеально сидящий галстук-бабочку, хотя та ни на миллиметр не сбилась с положенного места, а в уголках губ, обычно изогнутых в лёгкой ироничной усмешке, сейчас дрожала та самая улыбка, что появляется у человека, стоящего на пороге самого важного события в своей жизни и до конца не верящего, что этот миг наконец настал, и лёгкая испарина, выступившая на висках под тщательно уложенными чёрными волосами, холодила кожу, стоило лишь едва уловимому сквозняку пробежаться по нефу. Оборвав гул голосов резко, словно невидимая рука дирижёра взмахнула палочкой, требуя абсолютной тишины, первые аккорды органа поплыли под сводами — тягучие, наполненные тем самым трепетом, от которого у присутствующих альф невольно увлажнялись глаза, а омеги выпрямляли спины, не отдавая себе в том отчёта, — и десятки голов одновременно обернулись к проходу, где в ореоле падающего из окна солнечного света, превращавшего пылинки в танцующее золотое крошево, появился жених-альфа, и гулкий стук каблуков его лакированных туфель по мраморным плитам, отдававшийся где-то под ложечкой у каждого свидетеля этого шествия, казался единственным звуком во всей вселенной, потому что Чон Чонгук в этом белоснежном, безупречном костюме, сшитом лично по его меркам лучшими портными, выглядел так, что дышать становилось трудно даже тем, кто видел его сотни раз до этого, и приталенный удлинённый пиджак, мягко обнимавший широкие плечи и подчёркивавший узкую талию той самой линией, что заставляла омег с вожделением задерживать взгляд, при этом целомудренно скрывал красивые, подтянутые ягодицы и крепкие бёдра, обычно обтянутые джинсами столь откровенно, что в кофейне, где Чонгук подрабатывал бариста, очередь из омег не иссякала никогда, и сейчас, шагая по проходу с той особенной грацией человека, который долго учился носить своё тело и наконец принял его, он смотрел прямо перед собой, в сторону алтаря, и на его лице, обычно хранившем маску вежливой отстранённости или сдерживаемого напряжения, расцветала смущённая, счастливая улыбка, делавшая его моложе, беззащитнее, и большие, невероятно чёрные глаза, в которых сейчас плясали блики от витражей, то и дело находили взглядом Сокджина, и всякий раз, встречаясь с ответным взглядом, Чонгук чувствовал, как жаркая волна поднимается откуда-то из груди к щекам, окрашивая их в нежный румянец. Замерев рядом с Сокджином и священником — почтенным омегой в расшитой серебром ризе, державшим в морщинистых руках тяжёлую книгу в кожаном переплёте, — Чонгук встал так, что его плечо почти касалось плеча будущего мужа, и, когда священник, откашлявшись, начал свою речь — размеренную, полную традиционных благословений и напутствий, — Чонгук слушал её вполуха, собрав свое внимание лишь на пропитанной праведными предостерегающими эмоциями фразе: — Если здесь есть кто-то, кто против этого союза, то скажи об этом сейчас или молчи вечно, — произнёс священник, обводя взглядом притихший зал, звуча ровно и привычно, не было ни тени ожидания подвоха, лишь формальное соблюдение древнего ритуала. Зависнув в воздухе тяжёлой, звенящей тишиной, в которой, казалось, можно было расслышать, как осыпается пыльца с тычинок лилий, расставленных у подножия алтаря, секундное молчание уже готово было смениться облегчённым выдохом десятков гостей и продолжением церемонии, но именно в этот миг, разрывая тишину подобно тому, как острый нож вспарывает плотный шёлк, из-за тени массивной мраморной колонны, что подпирала свод в конце нефа, выплыл тягучий, бархатистый голос, от звука которого у Чонгука мгновенно свело мышцы живота в тугой, болезненный узел, а по позвоночнику, от копчика к затылку, пробежала ледяная, парализующая дрожь: — Я против, — обронил Ким Тэхён, выходя на свет, и, сделав несколько шагов по центральному проходу, он остановился, небрежно засунув руки в карманы классических чёрных брюк, и застыл в этой позе, излучая ту самую ленивую, смертоносную уверенность хищника, что не нуждается в спешке или лишних движениях, а чёрный пиджак, сидевший на его широких плечах так, словно был второй кожей, и белоснежная рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц и открывавшая взгляду гладкую, смугловатую кожу над ключицами, где едва заметно пульсировала жилка, контрастировали с праздничным убранством церкви столь резко, будто сама тьма решила заявить свои права на свет, и чёрные, идеально зачёсанные назад волосы, открывавшие точёные скулы и острый, оценивающий взгляд карих глаз, сейчас прикрытых веками ровно настолько, чтобы каждый, на кого этот взгляд падал, чувствовал себя раздетым и взвешенным на невидимых весах, довершали образ, и запах сандала — сухой, холодный, с той самой едва уловимой молочной нотой в шлейфе — поплыл по проходу, достигая алтаря, заставляя ноздри альфы хищно раздуться. Наблюдая за тем, как Сокджин, застывший соляным столбом, медленно бледнеет, а его губы, только что изогнутые в счастливой улыбке, беззвучно приоткрываются в немом потрясении, Чонгук в первые секунды ощутил лишь, как мир вокруг подёргивается серой пеленой, а звуки — шёпот гостей, скрип скамей, чей-то сдавленный возглас — доносятся до него, будто сквозь толстый слой ваты, и лишь спустя несколько бесконечно долгих мгновений, когда взгляд его, метнувшись по залу, снова упёрся в фигуру Тэхёна, стоявшего в конце прохода с тем самым выражением лица — «я пришёл забрать своё, и плевать я хотел на ваши правила», — внутри у альфы что-то взорвалось, и горячая, почти слепящая ярость, смешанная с чем-то ещё — с тем, что он отказывался называть даже в мыслях, — поднялась откуда-то из солнечного сплетения, затапливая грудную клетку, сжимая горло спазмом и придавая мышцам ту пружинистую, взрывную силу, с которой он, резко развернувшись на каблуках, широким, стремительным шагом направился по проходу навстречу Тэхёну, чувствуя, как взгляды гостей впиваются в его спину, как ладони Сокджина, пытавшегося его удержать, лишь скользнули по рукаву пиджака, и как в ушах нарастает шум крови, заглушающий всё, кроме собственного голоса, который он, ещё не дойдя до омеги нескольких метров, выплюнул ему в лицо, срываясь на хрип: — Да как ты вообще смел явиться сюда после всего того, что… Сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и чувствуя, как нижняя челюсть сводится от напряжения, а перед глазами плывут красные круги, Чонгук не успел договорить — да и не смог бы, даже если бы захотел, — потому что Тэхён, сделав тот самый плавный, текучий шаг навстречу, выпростав правую руку из кармана брюк, запустил длинные пальцы в волосы Чонгука на затылке, сминая тщательно уложенные волнистые пряди в небрежный, дикий беспорядок, причиняя боль ровно на грани удовольствия, и, потянув его голову на себя, прижался к его губам своими — жёстко, требовательно, без тени сомнения или просьбы о разрешении, и в этом поцелуе, наполненном вкусом шампанского, табака и чего-то пряного, отчего у Чонгука мгновенно ослабели колени, не было ни капли той ленивой нежности, с которой Тэхён целовал его когда-то, украдкой, в полумраке примерочной, а была лишь голая, неприкрытая жажда обладания, заявлявшая о своих правах громче любых слов, и острый, солёный привкус — то ли слёз, то ли крови, то ли того и другого сразу — обжёг язык альфы, заставляя его вздрогнуть всем телом, и, спустя несколько бесконечных, ускользающих секунд, в течение которых его руки, всё ещё сжатые в кулаки, дрожали в воздухе, он, выдохнув в губы омеги что-то среднее между стоном и всхлипом, запустил пальцы в лацканы его пиджака, сминая дорогую ткань, и ответил на поцелуй с той же отчаянной, голодной страстью, совершенно забыв о том, где находится, кто на них смотрит и что минуту назад он собирался этого человека убить, и поцелуй этот, ворвавшийся в благоговейную тишину церкви подобно святотатству, длился и длился, пока потрясённые гости, застывшие на своих местах с открытыми ртами, не начали приходить в себя, а Сокджин, стоявший у алтаря и уже явно не чувствовавший себя суженым, медленно опустился на ближайшую скамью, закрыв лицо руками, и от его сгорбленной фигуры веяло таким вселенским, молчаливым разочарованием, что даже священник, забыв о своей роли, лишь беспомощно переводил взгляд с целующейся пары на покинутого омегу, не в силах вымолвить ни слова, и только витражи равнодушно продолжали ронять на мраморный пол цветные блики, заставляя тени от двух сплетённых фигур танцевать в обрамлении солнечного света, словно сама судьба наконец расставила всех по своим местам, не спрашивая ничьего позволения и не принимая возражений. … … …