По твоей мерке

17 февраля 2027 года. Среда. — Что будем делать? — напряжённо, с плохо скрываемой и рвущейся наружу, почти осязаемой в своей интенсивности тревогой спросил Кан Доюн, уже держа в руках свой неизменный, потрёпанный по углам блокнот и занеся ручку над чистой, девственно-белой страницей, всем своим видом демонстрируя готовность немедленно, сейчас же броситься исполнять любое, даже самое безрассудное и отчаянное поручение своего начальника. — Ничего, — спокойно, с обезоруживающей, почти ленивой и какой-то до странности отстранённой интонацией произнёс Тэхён, даже не повернув головы и не удостоив своего секретаря мимолётным взглядом, продолжая, словно загипнотизированный, рассматривать на широком, ярко светящемся экране моноблока фотографии новой, только что с помпой выпущенной коллекции Хёнджина — того самого выскочки, который, судя по всему, решил отыграться за свою несостоявшуюся поездку в Париж самым предсказуемым, самым жалким и самым, чёрт побери, подлым из всех возможных способов. — Но как? — поражённо, со сдавленным, свистящим и полным самого искреннего, неподдельного негодования выдохом, вырвавшимся из его груди, переспросил Доюн, и, не сдержавшись, он резко, почти яростно указал рукой на экран, чувствуя, как его пальцы, сжимающие ручку, подрагивают от едва сдерживаемой, клокочущей где-то у самого горла злости, — он же украл вашу коллекцию. — Скорее помог мне решить одну моральную дилемму, — хмыкнув, с лёгкой, понимающей и какой-то до странности довольной усмешкой, скользнувшей по его губам, произнёс Тэхён и, откинувшись на мягкую, податливую спинку своего офисного кресла, он закинул ногу на ногу, чувствуя, как напряжение начинает понемногу, едва заметно отпускать его плечи, — я уже сам не очень хотел выпускать первую часть коллекции. Пожав плечами, он вновь с цепким, изучающим и каким-то до странности отстранённым, почти профессиональным прищуром посмотрел на фотографии на экране и добавил, кивая в их сторону: — Слишком уж она помпезная, — и в этом коротком, почти пренебрежительном кивке, в этой его лёгкой, едва уловимой усмешке, адресованной, по-видимому, не столько Хвану, сколько самому себе прежнему, сквозила запоздалая и такая отрезвляющая трезвость, — в таком в обычной жизни не походишь. Произнеся это, он на мгновение прикрыл глаза, и перед его внутренним взором, словно по заказу, вспыхнул яркий, живой и такой манящий образ Чонгука — его широкие плечи, его тонкая талия, его упрямый и такой, чёрт побери, красивый профиль, — и он, Тэхён, прекрасно понимал, что именно этот альфа, сам того не ведая, стал тем самым последним и решающим толчком, который заставил его, Кима Тэхёна, усомниться в собственном, казалось бы, безупречном творении. — Но и отказываться от первой линейки, особенно когда она готова, было просто жалко, — закончил он и, тяжело, шумно выдохнув, перевёл наконец свой взгляд на всё ещё негодующего, напряжённого и готового, казалось, в любую секунду взорваться праведным гневом секретаря. — То есть мне передать Сону, чтобы ничего не придумывал? — всё же чисто для проформы и с плохо скрываемой, рвущейся наружу и граничащей с откровенным протестом интонацией уточнил Доюн и, отведя наконец напряжённый, раздражённый и полный самого искреннего, почти детского недоумения взгляд от Тэхёна, он всем своим видом дал понять, что не согласен, категорически, абсолютно и бесповоротно не согласен с этим решением. — Он, если что, тоже в ярости и уже готовится к войне. — Отсуди его пыл, — цыкнул Тэхён и, хмыкнув, он на мгновение представил себе эту картину: их главный пиарщик, разъярённый и жаждущий крови, уже засучивший рукава и готовый ринуться в бой, — и от этого образа ему вдруг стало почти весело, — войны не будет. Хотя… — усмехнувшись, протянул он и, откинув голову на мягкий, податливый подголовник кресла, он на мгновение замер, глядя куда-то в потолок и чувствуя, как в его голове, словно детали хорошо отлаженного механизма, встают на свои места эти новые, неожиданные и такие сладкие мысли, — отправь Хвану шикарный букет цветов с запиской «Спасибо». — «Спасибо»? — дрожащим от негодования, сдавленным и каким-то до странности севшим голосом переспросил Доюн, чувствуя, как его собственная челюсть, помимо его воли, начинает отвисать в этом немом, потрясённом и полном самого искреннего, неподдельного изумления жесте. — И всё? — Нет, конечно же, подпиши от меня, — добавил Тэхён, и, чуть поведя плечом, он произнёс это как нечто само собой разумеющееся, как нечто настолько очевидное, что даже не требовало дополнительных пояснений, — но да, больше ничего, пусть мучается и гадает, за что я его благодарю. — Я всё ещё не согласен, — настаивал Доюн и цепко, не моргая, он уставился в спокойные, карие и полные какой-то непоколебимой, абсолютной и до странности раздражающей его сейчас уверенности глаза Тэхёна, — до Парижа осталось всего ничего, вторая часть только оформляется, нам нужна эта первая часть. Нужно привлекать прессу, показывать даты сохранения файлов, сегодня же, да прямо сейчас же показывать фото и видео готовых моделей, ведь все же понимают, что мы не можем за час сшить коллекцию, — распалялся он, и его рука с ручкой, забыв о блокноте, уже чертила в воздухе рваные, хаотичные и полные самого настоящего лихорадочного возбуждения линии. — Доюн, — с нажимом, с низкой, рокочущей и не терпящей более никаких возражений интонацией остановил его Тэхён и, резко подавшись корпусом вперёд, он впился в своего секретаря тёмным, тяжёлым и не предвещающим ничего хорошего взглядом, — я уже всё сказал. Передай Сону, чтобы выдохнул и ничего не делал. Тебе бы тоже не помешало расслабиться. Если хочешь, то сходи отдохни, сними где-нибудь красивого альфу, — указал он и, произнеся это, он специально, с почти садистской и какой-то до странности хорошо знакомой ему самому точностью, уколол Доюна в старую и всё ещё кровоточащую болевую точку, прекрасно зная, что его секретарь уже несколько лет безнадёжно и безответно влюблён в одного неприступного, язвительного и до отвращения принципиального обозревателя в сфере моды, который упорно, из года в год, не отвечал Доюну взаимностью, и сделал он это — этот свой хлёсткий, почти жестокий выпад — лишь для того, чтобы просто, без лишних истерик и споров, сбить с него эту его неуместную, разгорячённую и абсолютно бесполезную сейчас спесь, — мы будем работать над второй частью, её как раз успеем доделать к Парижу. — Этого мало, — чуть повысив голос и чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой, тяжёлый удар, заходится где-то в груди от этого внезапного, обидного и такого, чёрт побери, точного попадания в цель, выпалил Доюн, но был тут же, на полуслове, перебит: — Я не буду ввязываться в скандал, — резко, со стальной, не терпящей возражений и отсекающей любые протесты интонацией, заявил Тэхён и, выпрямившись в кресле, он посмотрел на своего секретаря холодным, расчётливым и каким-то до странности трезвым выражением лица, — результат всё равно будет один: эту часть коллекции я показать не смогу, потому что если мы прямо сейчас запустим эфир и всё продемонстрируем, то выводить это на парижский подиум нельзя, это уже не будет новинкой. А я не хочу начинать свой выход на новый рынок с таким фоном. — А если он получит и вторую часть коллекции? — не унимался Доюн, и в его голосе, прозвучавшем теперь с липкой, почти панической и какой-то до странности пророческой интонацией, сквозила самая настоящая, неподдельная и уже не скрываемая тревога. — Что тогда? — Как он может её получить, если она ещё в разработке? — хмыкнул Тэхён и, чуть склонив голову набок, он посмотрел на Доюна со скептическим, изучающим и каким-то до странности снисходительным прищуром, словно перед ним стоял не его собственный верный и преданный секретарь, а какой-то несмышлёный, излишне пугливый ребёнок. — Как только будут готовы лекала или цифровые образы, — напирал Доюн, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он всем своим видом дал понять, что не намерен отступать ни на шаг, — будем наперегонки шить? Так Хвану достаточно даже за день выставить своё, и показ в Париже сорван! Так нельзя, — вновь распалялся он, и его голос, перешедший почти на крик, эхом разнёсся по просторному, залитому холодным февральским светом кабинету. — Льзя, — едко, с нарочитой, почти издевательской и какой-то до странности детской интонацией, ерничая, ответил Тэхён и, резко выставив вперёд раскрытую ладонь, он коротким, властным и не терпящим возражений жестом отрезал все дальнейшие протесты. — Я вообще не уверен, что он как-то украл мою коллекцию… — Что? — опешив, с коротким, сдавленным и полным самого искреннего, неподдельного и какого-то до ужаса откровенного шока выдохом выдал Доюн и, вскинув на Тэхёна широко распахнутые, неверящие и полные самого настоящего, животного недоумения глаза, он, не сдержавшись, в немом, красноречивом и почти комичном в своей отчаянности жесте просто ткнул раскрытой ладонью в сторону всё ещё светящегося, яркого и такого, чёрт побери, уличающего экрана. — Модели немного другие, — обозначил Тэхён, и, чуть поведя плечом, он снова, с этим своим придирчивым, профессиональным и ничего не упускающим прищуром, всмотрелся в снимки. — Ощущение, что он просто вдохновился тем костюмом, который увидел на рождественском вечере, и сделал его разные версии, попав в мои же вариации. Так что есть вероятность, что я начну войну и окажусь в дураках. — Но… — начал было Доюн, чувствуя, как его собственные аргументы, такие весомые и такие, казалось бы, неопровержимые, рассыпаются в прах перед этой спокойной, ледяной и какой-то до странности обезоруживающей логикой, но ему, увы, не дали и шанса продолжить: — Хватит, — резко, с низкой, утробной и не терпящей более ни единого лишнего слова интонацией оборвал его Тэхён и, впившись в Доюна недобрым, тяжёлым и каким-то до странности уставшим взглядом, он демонстративно, почти театрально потёр пальцами свои виски, чувствуя, как в них, где-то глубоко под костью, начинает зарождаться тупая, ноющая и уже порядком надоевшая ему боль, — у меня уже голова болит, — выдал он и, не убирая пальцев от лица, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с глухой, обречённой и какой-то до странности безжизненной интонацией, не было и тени былой властности: — Иди уже к Сону и дай мне отдохнуть. — Хорошо, — сквозь зубы, со сдавленной, шипящей и полной самого искреннего, бессильного и рвущегося наружу протеста интонацией выдал Доюн и, коротко, почти по-военному кивнув, он развернулся на каблуках и резкими, чеканными и полными плохо скрываемой, клокочущей ярости шагами покинул кабинет, всем своим видом давая понять, что согласен он на словах, но уж точно, чёрт побери, не в душе. Как только тяжёлая, массивная дверь с глухим, утробным стуком закрылась за его секретарём, Тэхён, оставшись наконец в этой вязкой, звенящей и такой желанной тишине, вновь, словно притягиваемый какой-то невидимой, необъяснимой и почти гипнотической силой, прильнул к экрану, ещё раз, куда более внимательно и придирчиво просматривая эти проклятые, раздражающие его до зубовного скрежета снимки, и, по мере того как он вглядывался в эти линии, в эти изгибы, в эти до боли знакомые и такие, казалось бы, чужеродные теперь детали, он всё больше и больше убеждался в том, что ему, увы, не показалось: в самом начале, на заре своего, казалось бы, гениального и такого всепоглощающего вдохновения, он допустил даже не ошибку — нет, — он допустил глупую, непростительную и такую, чёрт побери, очевидную теперь оплошность. Сделав первые пробные образцы, по которым впоследствии и были созданы лекала и цифровые макеты, он, Ким Тэхён, шил их, кроил их и доводил до ума, ориентируясь исключительно и только на Чонгука — на его уникальную, неповторимую и такую, чёрт побери, манящую фигуру, — и он, ослеплённый, увлечённый и начисто, казалось, потерявший голову от этого альфы, совсем забыл о том простом и неопровержимом факте, что модели, да и вообще другие, простые и смертные альфы, не выглядят так, как Чонгук. Первая же пробная примерка стала для него самым настоящим, сокрушительным и обескураживающим мини-провалом, когда он собственными глазами, воочию, увидел, что тот самый, величественный и поистине царский образ смотрелся таковым только на Чонгуке, на его широких плечах и тонкой, немыслимой талии и на его гордой осанке, а на обычной, стандартной и ничем не примечательной модели всё это великолепие просто висело бесформенным, унылым и каким-то до слёз жалким мешком. Именно тогда, в тот самый, унизительный и прозревший момент, Тэхён, скрепя сердце и чувствуя, как его собственное, раздутое до небес эго с треском рушится на землю, внёс эти самые, экстренные и необходимые правки, но не в сами лекала и не в цифровые, уже готовые и утверждённые образы, а в фурнитуру — он добавил функциональные защипы и зажимы, которые как раз и были нужны для того, чтобы альфа мог сам, своими собственными руками подогнать эту одежду под свои параметры. И сейчас, вглядываясь в фотографии коллекции Хвана, он с холодящей, леденящей кровь ясностью видел, что все эти зажимы — все до единого — были на месте, и это означало лишь одно: Хёнджин, этот хитрый, пронырливый и такой, чёрт побери, везучий ублюдок, скопировал не то, что изначально должно было быть в коллекции, а то, что появилось спонтанно, в самый последний момент и лишь для того, чтобы решить эту уже возникшую, неожиданную и такую неприятную проблему, и это могло значить лишь то, что у него, у Хвана, был кто-то внутри — кто-то, имеющий доступ не к процессу создания, а лишь к результату. Взяв телефон, Тэхён, чувствуя, как его пальцы, ещё секунду назад такие спокойные и уверенные, начинают подрагивать от холодной, расчётливой и какой-то до странности азартной злости, открыл диалог с контактом, записанным у него как «Кроликовод», и быстро, почти не глядя набирая буквы, написал:

«Чонгук мне говорил, что ты планировал потом работать детективом. Не хочешь начать уже сейчас?»

«Чтобы Сладкий не знал?»

«Разумеется. Не впутывай его в это».

«Что нужно сделать?»

«Чтобы ты проследил за одним человеком».

«Хван?»

«За двумя. Хотя мне кажется, что там, где будет один, там будет и второй».

«Кто?»

«Пак Сонхо. Или, вероятнее, ты мог о нём слышать как о Леоне Муне. Знаешь?»

«Знаю. Могу привлечь ещё людей? Не Чонгука».

«Привлекай. Финансово я компенсирую».

«Даже не сомневался». — Засранец, — усмехнулся Тэхён, и, отложив телефон на стол, он протяжно, шумно и со странным смешанным чувством усталости и какого-то неожиданного, мрачного и горького удовлетворения выдохнул, проводя раскрытой ладонью по лицу и чувствуя под пальцами неприятную, липкую и чуть влажную от пота, разгорячённую кожу лба. Откинувшись на спинку кресла, он на мгновение прикрыл глаза и принялся размышлять над открывающимися перед ним перспективами, и, по мере того как эти мысли одна за другой прокручивались в его голове, он всё яснее и яснее осознавал, что виновника-то этого грязного, подлого и такого болезненного слива он, разумеется, найдёт — он его из-под земли достанет, — но это, увы, никак, совершенно, абсолютно никак не снимало той самой главной и катастрофической проблемы, которая теперь нависла над ним этой безжалостной, неумолимой и ежесекундно приближающейся датой парижского показа: ему срочно, жизненно необходима была новая, свежая и полноценная половина коллекции, потому что того, что уже находилось в работе и только-только начинало оформляться во что-то более-менее конкретное и осязаемое, было просто-напросто физически, катастрофически и до смешного мало для показа такого уровня, такого масштаба и такого значения. ***** — Если это всё же к тебе, — по-дружески угрожающе, с низкой, рокочущей и пропитанной плохо скрываемым раздражением интонацией протянул Чонгук, направляясь к входной двери, в которую только что позвонили, и, бросив короткий, мрачный и полный самого искреннего, неподдельного недовольства взгляд через плечо, он адресовал свои слова Юнги, который, развалившись на своей кровати в самой что ни на есть удобной, стратегически выверенной и нагло захваченной позе, напрочь отказался вставать, мотивируя это тем, что он, видите ли, «очень удобно лёг». — Твоим булочкам полезно двигаться, чтобы они не опадали, — раздался нарочито ленивый, пропитанный его вечной, ничем не пробиваемой иронией голос Юнги из глубины его спальни, и в этом голосе, в этой его подначивающей, почти издевательской интонации, сквозило то самое, хорошо знакомое Чонгуку нежелание отрывать задницу от нагретого, уютного места ради какого-то там курьера или случайного гостя. — Твоим, вообще-то, тоже, — фыркнув, с привычной, рефлекторной и почти автоматической колкостью ответил Чонгук, и, уже подойдя вплотную к двери, он бросил короткий рассеянный взгляд на экран домофона, после чего его брови, помимо его собственной воли, удивлённо поползли вверх, потому что на маленьком и чуть зернистом экране, подсвеченном холодным, безжизненным светом, отображался не кто иной, как Ким Тэхён собственной персоной. — Моим ничего уже не поможет, — начал было Юнги, продолжая эту их ленивую, привычную и такую, казалось бы, ни к чему не обязывающую перепалку, но сам же резко, на полуслове, оборвал свои слова и затих, прислушиваясь, когда Чонгук, щёлкнув замком, открыл дверь и заговорил первым, и по одному только звуку его напряжённого, сдавленного и какого-то до странности севшего голоса Юнги мгновенно, безошибочно понял, что к ним пожаловал кто-то действительно важный. — Что такое? — напряжённо, с мгновенно возникшей и плохо скрываемой тревогой спросил Чонгук, и, отступив на шаг в сторону, он пропустил Тэхёна в тесный, полумрачный коридор их с Юнги квартиры, одновременно быстро и цепко осматривая его с ног до головы: всё такой же ослепительно, до рези в глазах красивый, всё такой же безупречный и собранный, но при этом натянутый, как тетива лука, готовый, казалось, в любую секунду сорваться и выплеснуть наружу всё то, что скрывалось за этой его внешней, такой обманчивой и такой непроницаемой маской спокойствия. — Ты же знаешь? — спросил Тэхён, толкнув входную дверь, заставляя её с глухим, утробным стуком закрыться за его спиной, отсекая их от всего остального мира. — Про Хвана? — риторически, даже не делая вид, что он не понимает, о чём идёт речь, уточнил Чонгук и, не став тратить время на эти пустые, бессмысленные и совершенно ненужные сейчас предисловия, он сразу же, без какой-либо паузы, ответил: — Да, я в курсе, — а затем, словно пытаясь предугадать следующий ход Тэхёна и перехватить инициативу, он поспешно, с деловой и какой-то до странности торопливой интонацией, принялся озвучивать предположение: — Ты решил подавать иск? Мы, конечно, можем посмотреть, но думаю, что луч… — Сладкий, — с мягкой, чуть снисходительной и до боли, до зубовного скрежета знакомой улыбкой, скользнувшей по его губам, протянул Тэхён, и от одного только звука этого его голоса, от этого его ласкового, обволакивающего и такого, чёрт побери, неуместного сейчас обращения, у Чонгука мгновенно, рефлекторно напряглись плечи, — я не ставлю под сомнение твои способности, но приехал я не за этим. — А зачем? — спросил Чонгук и, сглотнув, он скрестил руки на груди в защитном, почти инстинктивном жесте, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под ложечкой, завязывается тугой, холодный и тошнотворный узел, и он, Чонгук, уже нутром, каким-то древним, звериным и неподвластным разуму чутьём догадывался, что ответ, который он сейчас услышит, ему, мягко говоря, не понравится, и, бросив быстрый, косой взгляд в сторону, он краем глаза заметил, как из своей спальни, бесшумно ступая босыми ногами по полу, вышел Юнги и, остановившись в дверном проёме, он опёрся спиной на деревянный косяк, застыв в излюбленной, полной самого настоящего, жадного и не скрываемого любопытства позе. — За кем, — хмыкнул Тэхён и, не давая Чонгуку ни единого шанса вклиниться, переспросить или возразить, он, словно предугадывая все его возможные реакции, продолжил, и его голос, прозвучавший теперь с вкрадчивой, обволакивающей и какой-то до странности гипнотической интонацией, заполнил собою всё это тесное, пропитанное напряжением пространство: — Ты же понимаешь, что я не могу эту часть коллекции теперь везти в Париж? Дождавшись от Чонгука короткого, скупого и полного плохо скрываемой глухой тревоги кивка, он, удовлетворённо и чуть хищно поведя подбородком, заговорил снова: — И что, мне теперь нужно срочно создать новую первую часть моей коллекции? — с ироничными, почти горькими и какими-то до странности обречёнными нотами, хмыкнув, озвучил он и, сделав свой по-звериному мягкий, крадущийся и абсолютно, чёрт побери, охотничий шаг приближающегося к добыче хищника, он замер, чувствуя, как его собственная, предвкушающая и многообещающая улыбка, растянувшаяся на его губах, становится всё шире и шире при виде очередного напряжённого кивка Чонгука и его прищуренного, полного самого настоящего, колючего и недоверчивого подозрения взгляда. — Мне нужно вдохновение, — обозначил он и тёмным, властным и не терпящим возражений взглядом он удержал взгляд Чонгука на себе, в то время как его ладонь мягко, аккуратно и почти невесомо, словно боясь спугнуть, коснулась живота Чонгука, ощупывая его пресс сквозь тонкую, податливую и такую, чёрт побери, ненадёжную сейчас ткань его домашней футболки. — Желательно на постоянной основе. — Что это значит? — уточнил Чонгук и, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой, тяжёлый и какой-то до странности гулкий удар, заходится где-то в горле, он, руководствуясь своим излюбленным и проверенным годами принципом — «Не отвечай на вопрос, пока тебе его не задали», — продолжал стоять на месте, не отступая, но и не приближаясь, не давая Тэхёну этим своим прикосновением сбить себя с толку. — Мне нужно, чтобы ты временно, — с коротким, но оттого ещё более ощутимым и веским нажимом, подчеркнув последнее слово, начал Тэхён и, выдержав крошечную, но наполненную звенящим, натянутым как струна напряжением паузу, он, наконец, произнёс то, ради чего, собственно, и явился сюда: — Перебрался ко мне. — Что? — ахнул Чонгук и, чувствуя, как его собственные руки, скрещённые на груди в глухом защитном жесте, сами собою, помимо его воли, расцепились, он на какой-то чистой, непроизвольной инерции, на одном лишь рефлекторном, возмущённом и протестующем движении откинул ладонь Тэхёна со своего живота, словно это прикосновение жгло его огнём. — В смысле перебраться? — Поживи у меня, пока я буду собирать новую коллекцию, — иными, более простыми и доходчивыми словами озвучил Тэхён и уверенно, не моргая, он уставился прямо в чёрные, шокированно распахнутые и полные самого настоящего, неподдельного и какого-то до странности панического негодования глаза Чонгука, — ты нужен мне в постоянном доступе… — В каком, к чёрту, постоянном доступе? — негодовал Чонгук и, чувствуя, как его собственное дыхание, перехваченное внезапным, ошеломляющим и таким, чёрт побери, наглым предложением, сбивается, а в груди разрастается горячий, колючий и рвущийся наружу протест, он, судорожно хватая ртом воздух, добавил: — У меня есть работа, я не могу… — В относительно постоянном доступе с учётом твоей работы, — вклинился Тэхён, и, чуть поведя плечом, он коротким, почти пренебрежительным жестом дал понять, что эта проблема — не более чем мелкая оговорка, — утро, вечер, ночь, мне нужно, чтобы ты был рядом, я не словлю нужный настрой без тебя, а короткие встречи — это не то. — Да в смысле? — шумно, со свистящим, рваным и полным самого искреннего, неподдельного возмущения выдохом, выпалил Чонгук, и, захлёбываясь своим внезапным, бессильным и таким обжигающим негодованием, он, не сдержавшись, ляпнул: — У тебя Чимин, а ты что, собираешься все горизонтально-вертикальные поверхности мной выте… Он осёкся, резко, на полуслове, и бросил быстрый, почти панический взгляд на Юнги, который, в свою очередь, заинтересованно, с приподнятым, вопросительным и полным самого жадного, нездорового любопытства изгибом бровей, уже, казалось, готов был ловить каждое его слово, и от этого осознания Чонгук, мгновенно перестроившись и чувствуя, как его щёки начинает заливать предательский, горячий и колючий румянец, он выдал совсем иное: — Мне кажется, это перебор. — Секс, конечно, входил в мои планы, — растягивая слова с умилительной, почти нежной и довольной улыбкой, говорил Тэхён, с самым откровенным, неподдельным и каким-то до странности кошачьим удовольствием наблюдая за этим взъерошенным, разгорячённым и таким, чёрт побери, очаровательным в своей растерянности видом Чонгука, — но я всё же ловлю кайф и просто за тобой наблюдая. Так что, — вновь одним плавным, текучим и почти незаметным движением сократив расстояние, которое до этого так старательно увеличил Чонгук, он провёл ладонями по его талии, и его пальцы — цепкие, чувствительные и такие, чёрт побери, знающие — принялись ощупывать его тело, очерчивать эти изгибы, скользя по напряжённым, окаменевшим под этими прикосновениями мышцам, — мне надо видеть тебя, трогать тебя, примерять на тебя ткани или фасоны, чтобы видеть, как это смотри… — Мне быть живым манекеном? — перебил его Чонгук и, чувствуя острую, почти невыносимую и обжигающую неловкость от того, что Тэхён делает и говорит всё это здесь, сейчас, на глазах у его лучшего друга, который, судя по всему, впитывал каждое их слово и каждый их жест с молчаливой, но оттого ещё более пугающей жадностью, он на мгновение прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. — Ты слишком цепляешься к формулировкам, — скривив губы в лёгкой, чуть раздражённой и немного снисходительной гримасе, выдал Тэхён, — я же тебя не на работу беру, роль Муза, знаешь ли, несколько непредсказуема. — Это всё равно как-то… — начал было Чонгук, но осёкся, чувствуя, как его собственные мысли путаются в какой-то бесформенный, бессвязный и абсолютно бесполезный клубок, и он никак, никакими силами не мог ни чётко сформулировать, ни даже толком осознать свои собственные аргументы для отказа, и единственное, что он сейчас испытывал, — это глухое, вязкое и практически детское нежелание никуда ехать, тем более — на этот туманный, пугающий и такой неопределённый «временно-постоянный» период. — Ты мне нужен, — серьёзно, с проникновенной, низкой и обезоруживающей интонацией произнёс Тэхён и прямо, в упор, не отводя взгляда, он посмотрел в глаза Чонгука, останавливая при этом это своё плавное, дразнящее и такое отвлекающее движение рук по его торсу, и добавил: — Мне нужна доза, а своим отказом ты буквально толкаешь меня к бутылке или к порошку, потому что, поверь, в нормальном состоянии сделать то, что я собираюсь, совершенно нереально. — Это манипуляция, — мрачно, с глухой, бессильной и обречённой интонацией буркнул Чонгук, и, исподлобья, тяжело и хмуро посмотрев на Тэхёна, он чувствовал, как его собственная решимость, ещё секунду назад казавшаяся такой непоколебимой, начинает трещать по швам. — Это отчаяние того, у кого на кону стоит слишком много, — не меняя своего серьёзного, собранного и отрезвляющего тона, пояснил Тэхён. — У меня работа, — продолжал, пусть уже и вяло, почти по инерции, но всё ещё не соглашаться Чонгук, цепляясь за последний, самый шаткий и самый, казалось бы, неопровержимый аргумент. — У тебя есть права? — неожиданно, с мгновенной и непредсказуемой сменой темы, уточнил Тэхён. — Да, года два назад получили, — ответил Чонгук, и, сам того не замечая, он едва заметно, почти на подсознательном уровне, повёл головой в сторону застывшего в дверном проёме Юнги, словно ища у него подтверждения этого факта. — Любая моя машина в твоём распоряжении, — сразу же, без какой-либо паузы и раздумий, предложил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с щедрой и властной интонацией, не было и тени сомнения. — Ты что? Нет, — отказался Чонгук и, резко, почти испуганно мотнув головой, он выдохнул: — У меня опыта нет вообще. — Хорошо, тебя будет возить водитель, — предложил иное решение Тэхён, и, чуть поведя плечом, он всем своим видом дал понять, что эта проблема — сущий пустяк. — Нет, — выдохнул Чонгук и, чувствуя, как его сердце, заходясь в глухом, паническом и липком ужасе, начинает колотиться где-то у самого горла, он представил себе, что появится ещё один человек, который будет в курсе его, Чонгука, неприглядного, двусмысленного и такого постыдного статуса, но вслух, собравшись с духом, он озвучил совсем иное, прикрывающее и куда более благовидное: — Я не хочу кого-то напрягать. — Брось, — отмахнулся Тэхён и с лёгкой, почти невесомой и успокаивающей интонацией добавил: — На следующей неделе у Чимина начинаются занятия в школе, его всё равно будут возить. — Но… — начал было Чонгук, но его, увы, перебили, и перебили с самой неожиданной и самой, чёрт побери, предательской стороны. — Я соберу его вещи, — озвучил Юнги и, отталкиваясь спиной от дверного косяка, он с ленивой и до странности довольной походкой направился в сторону гостиной. — Тебе трусишек побольше сложить? — подначивая, с неизменной язвительной и полной самого искреннего дружеского ехидства усмешкой спросил он у недовольно, почти злобно смотрящего на него Чонгука. — Юнги, — предостерегающе выдал Чонгук, и в этом его коротком, сдавленном и полном самого настоящего, плохо скрываемого гнева слове, повисшем в воздухе, сквозила бессильная и готовая вот-вот выплеснуться наружу ярость. — А что? Ты, похоже, всё равно максимум в них ходить будешь, — иронично подтрунивая, продолжил Юнги и, уже проходя по коридору, заворачивая в гостиную и двигаясь в сторону комнаты Чонгука, он бросил через плечо: — Если такой вариант тебя не устраивает, то иди и сам собирай, потому что я… — Я сам соберу, — резко, с отрывистой и стальной интонацией выдал Чонгук и стремительно, одним рваным и полным самой настоящей, кипящей и рвущейся наружу досады движением, он обогнул застывшего Тэхёна, обогнал Юнги и громко захлопнул дверь перед носом у своего друга. Хмыкнув и внутренне, где-то глубоко в душе, умиляясь тому, что все эти старые, проверенные и такие незамысловатые методы до сих пор безотказно действуют на этого упрямого, колючего и такого предсказуемого в своей непредсказуемости Чонгука, Юнги, развернувшись на пятках, направился обратно к Тэхёну, который уже, в свою очередь, стоял, развернувшись всем корпусом в их сторону, и продолжал смотреть на всё ещё закрытую дверь, за которой скрылся его альфа. — Что именно мне искать? — понизив голос до едва различимого заговорщицкого шёпота, спросил Юнги, подойдя ближе. — Сам факт общения, — ответил Тэхён, и, продолжая неотрывно смотреть на деревянную преграду, он, весь обратившись в слух, чутко прислушивался к тихим, приглушённым и едва различимым звукам хождения Чонгука по комнате, чтобы успеть вовремя остановить их не предназначенный для посторонних ушей разговор, — а лучше — романтику и интим между ними. — Секс записать? — озадачился Юнги и, чуть нахмурившись, он принялся судорожно перебирать в уме всех своих знакомых, способных на такое деликатное, рискованное и, прямо скажем, не совсем законное поручение. — Объятий, поцелуев или влюблённых взглядов будет достаточно, — пояснил Тэхён и, наконец, медленно, с тягучей, гипнотической и какой-то ленивой грацией, перевёл взгляд на Юнги. — Я могу в качестве благодарности получить хоть какое-то информационное уточнение? — пробуя на удачу и заранее, уже по одному только выражению лица Тэхёна, предчувствуя неизбежный и категоричный отказ, уточнил Юнги. Выдержав короткую, но полную скрытого снисходительного веселья паузу, Тэхён посмотрел на него с секунду и с лёгкой, едва уловимой и раздражающей усмешкой выдал: — А разве мы уже не договорились на деньги? — Ну, может, это было бы бонусом, — цокнул Юнги и, тут же понимая всю тщетность и бесполезность этой своей попытки, он пожал плечами и выдохнул. — Можешь считать бонусом то, что я его забираю, давая тебе больше свободы действий, — проговорил Тэхён и, всё ещё внимательно, словно оценивая и взвешивая что-то про себя, он продолжал смотреть на Юнги пронизывающим взглядом. — Я надеюсь, он вернётся хотя бы вменяемым, а не утраханным вусмерть? — пошутив и пытаясь хоть как-то разрядить эту натянутую атмосферу, фыркнул Юнги. — Не могу гарантировать, — с хитрым, многообещающим и полным самого настоящего животного и собственнического предвкушения блеском в глазах протянул Тэхён и, чуть понизив голос, добавил: — С его-то особенностью просто грешно ею не пользоваться. — Какой особенностью? — немного растерянно, с внезапно сбитым и озадаченным тоном уточнил Юнги, чувствуя, как его собственное любопытство, подогретое туманными и интригующими намёками, разгорается в нём с новой, утроенной силой. — Он не рассказал? — хмыкнул Тэхён и резко, словно по команде, он отвлёкся на звук открывающейся двери, из которой, наконец, вышел всё ещё недовольный, хмурый и взъерошенный Чонгук, и сейчас он, тяжело дыша и сжимая побелевшими от напряжения пальцами ручку небольшого серого, под металл, чемоданчика и лямку перекинутого через плечо рюкзака, стоял и смотрел на них исподлобья мрачным и полным самой настоящей, глухой и рвущейся наружу злобы взглядом. — Ты ему не сказал про свою особенность? — с коварной, широкой и такой довольной улыбкой на губах спросил Тэхён у Чонгука и быстро, словно выстрел, он стрельнул своим взглядом на пах Чонгука, сначала заставляя того озадачиться и замереть в немом, растерянном и полном самого искреннего, неподдельного недоумения ступоре, а затем, когда до Чонгука наконец-то дошёл смысл этого вопроса, — вызывая в нём новую, ещё более мощную и ещё более бурную волну негодования. — Вы тут совсем что ли? — раздражённо, с низкой и рокочущей интонацией бросил Чонгук и, проходя мимо этих двух застывших, переглядывающихся людей, он одарил их тяжёлым и испепеляющим взглядом. — Это ненормально — обсуждать мой член. — Да блядь, — потрясённо выдохнул Юнги и перевёл взгляд с удаляющейся спины друга на стоящего рядом, всё ещё улыбающегося и явно наслаждающегося этой ситуацией Тэхёна. — Что там? Усмехнувшись, тихо, едва ли не одними губами, чтобы его, упаси боже, не услышал этот разъярённый, готовый взорваться в любой момент альфа, Тэхён выдал: — Вот и будет бонус, — ответил он и направился к выходу, на ходу забирая чемодан альфы, пока сам Чонгук, всё ещё бурля от гнева и бормоча себе под нос какие-то неразборчивые, яростные и явно нецензурные проклятия, торопливо, почти судорожно обувался и натягивал на плечи свою куртку. ***** 22 февраля 2027 года. Понедельник. — Чёрт, как хорошо, — сбивчиво, с рваным, свистящим и полным самой настоящей, ничем не замутнённой похоти выдохом проговорил Тэхён и, запрокинув голову назад, он подрагивающими, всё ещё плохо слушающимися пальцами зарылся в густые, влажные и спутавшиеся после сна волосы Чонгука, который жадно, самозабвенно и с трогательной старательностью вылизывал его беззащитную, открытую и такую чувствительную сейчас шею, — сколько же я потерял, не практикуя утренний секс, — с довольной, сытой и почти ленивой усмешкой, растянувшей его припухшие, искусанные губы, выдал он и сразу же, без какой-либо паузы, пустил с этих самых губ тихий, сдавленный и гортанный стон, потому что его тело, всё ещё разгорячённое и плавящееся от пережитого, обдало второй волной сцепки, и это сладкое, томительное и почти болезненное напряжение, это покалывание пронеслось по всему его телу от того самого места, где они с Чонгуком всё ещё были соединены, вниз — до самых ступней, — а затем обратно, вдоль позвоночника, к затылку. Сидя на Чонгуке, который крепко, с почти звериной хваткой прижимал его к себе, Тэхён, прикрыв глаза, покусывал губы, стараясь из последних сил не стонать в голос, ведь, пусть комната Чимина и находилась в другой, дальней стороне этажа, он прекрасно понимал эту деликатную и такую важную сейчас необходимость не привлекать к ним лишнего и чреватого самыми неловкими и неожиданными вопросами детского внимания и не порождать в своём любопытном, всё подмечающем сыне этого жгучего и опасного интереса. Закрыв глаза и цепляясь за ускользающую, распадающуюся на куски реальность, Тэхён собрал остатки сил, фокусируясь только на крепких и сильных руках Чонгука, который уже без всякого стеснения, без тени былой неловкости и робости, жадно, ненасытно и по-хозяйски шарил ладонями по его телу, сжимая его ягодицы, бёдра, талию, дразня кончиками пальцев его напряжённые, затвердевшие соски и надавливая этими же пальцами на его растянутый, пульсирующий и всё ещё такой тугой вход, ещё сильнее, ещё беспощаднее растягивая его и без того напряжённый, уставший и саднящий сфинктер, который, даже несмотря на всё это несусветное, почти неприличное обилие секса за последние дни, всё ещё, снова и снова, впечатлялся размерам Чонгука. Первая ночь и первое утро их внезапной и спонтанной совместной жизни были до зубовного скрежета напряжёнными и неловкими: Тэхён, осознавая всю эту щекотливость, шаткость и непредсказуемость ситуации, старался вести себя куда более отстранённо, чем обычно, пытаясь, насколько это вообще было возможно, не давить на Чонгука и не спугнуть его этим своим напором. Сам Чонгук, в свою очередь, был до предела, до звона в ушах напряжён, натянут в словах, жестах и вымученных, неестественных и кривоватых улыбках, совершенно, абсолютно и категорически не понимая, что вообще происходит и как он, собственно, докатился до жизни такой, раз он сейчас, этим самым утром, стоит на чужой кухне и готовит завтрак омеге и его сыну, при этом теперь, пусть и временно, но всё же проживая на территории Тэхёна. Чимин же был растерян, сбит с толку и явно, своим детским, но уже таким острым и цепким чутьём, понимая, что что-то не так, что-то изменилось, что-то витает в этом самом воздухе, но стесняясь, боясь или просто не решаясь спросить, что именно, он лишь украдкой, исподлобья, поглядывал то на своего омму, то на молчаливого и такого непривычного здесь альфу. В то утро, после натянутого, словно вот-вот готового лопнуть и разлететься на осколки завтрака, они так ни до чего толком и не договорились насчёт машины, потому что Чонгук категорически, наотрез отказался от водителя, но при этом, не менее принципиально, он не желал рисковать баснословно дорогими, сверкающими и явно сто́ящими целое состояние автомобилями Тэхёна, в то время как сам Тэхён, как раз-таки, за машины вообще, абсолютно и ни капли не переживал, разрешая Чонгуку хоть исцарапать им все бока, хоть побить все фары, хоть отправить их в кювет — главное, без травм и жертв, — и всё это их напряжённое и нервное противостояние закончилось в итоге компромиссным решением вызвать Чонгуку такси, после которого они быстро, почти судорожно и скорее профилактически сбросили всё накопившееся, звенящее и мешающее им обоим дышать напряжение торопливым сексом в душе. День, проведённый порознь, впрочем, заметно сбавил градус их общего, давящего на виски напряжения, позволив Тэхёну наконец-то с головой, целиком и полностью погрузиться в работу над новыми эскизами и набросками, заняться долгими, медитативными и почти гипнотическими поисками новых, неожиданных и интересных сочетаний тканей, фактур и фасонов, в то время как Чонгук, сразу же буквально с порога резко заявив Юнги, что он не желает слышать от него ни единого, даже самого невинного вопроса о своей, так взволновавшей его друга «особенности», с головой, целиком и полностью погрузился в работу, действительно, по-настоящему успокаиваясь, отвлекаясь и расслабляясь за кропотливым, въедливым и почти детективным поиском вариантов того, как, какими именно правовыми инструментами и какими именно доказательствами они смогут обвинить этого скользкого, хитрого и такого подлого Кан Джихуна в том, что он знал и, скорее всего, сам же и одобрил эту грязную аферу с поддельным тестом на родство. Устроив бурный, горячий и практически непрерывный мозговой штурм на троих — с самим собой, с Юнги и с неизменно спокойным, рассудительным и мудрым Хосоком, — они в итоге распределили между собой обязанности и определились, кто именно, куда и к кому из возможных свидетелей и фигурантов поедет завтра с официальной, адвокатской и, надо полагать, не самой приятной беседой, и потому, вызывая от офиса такси — сначала до ближайшего, прилично укомплектованного продуктового магазина, а уже после, с полными пакетами, до дома Тэхёна, — Чонгук пребывал в самом умиротворённом, удовлетворённом и почти счастливом расположении духа. Получив от Тэхёна все пароли от всех дверей в доме, он, войдя внутрь, ни капли не удивился тому, что увидел: Тэхён, весь напряжённый, взвинченный и нервный до предела, сидел, ссутулившись, на высоком стуле перед своим рабочим столом, в окружении живописного и такого красноречивого творческого погрома — разбросанных, смятых и беспощадно вырванных из блокнота листов, на которых, впрочем, явно угадывались какие-то наброски, и пустых, с тёмными горькими разводами от выпитого кофе чашек, — и, подойдя к нему со спины бесшумно, почти крадучись, Чонгук, без единого слова и без каких-либо комментариев, просто положил свои руки на его плечи и принялся медленно, методично и со знанием дела разминать окаменевшую, натянутую как тетива лука шею и забитые, каменные плечи, чувствуя под своими пальцами постепенное, медленное и такое приятное расслабление. Только ощутив, что Тэхён наконец-то перестал быть готовой вот-вот лопнуть натянутой тетивой, Чонгук нехотя остановил мерное, успокаивающее и почти гипнотическое движение пальцев и, не желая нарушать хрупкую, умиротворённую и повисшую между ними тишину, он наклонился ниже и, едва касаясь губами уха Тэхёна, шёпотом сообщил ему, что позовёт его, когда приготовит ужин. Правда, этого, собственно, и не потребовалось, потому что не прошло и каких-то пятнадцати минут, как Тэхён, не в силах более усидеть на месте и словно притягиваемый какой-то невидимой, необъяснимой и почти магнетической силой, сам поднялся и, опустившись на стул за кухонным островом, он замер, пристально, неотрывно и с голодным, ненасытным и почти хищным взглядом наблюдая за каждым, даже самым мелким и незначительным движением Чонгука, буквально питаясь, насыщаясь и утоляя свой изголодавшийся за день взор этим любованием за альфой, который, надо отдать ему должное, уже отчасти привык к подобным проявлениям со стороны Тэхёна и смог буквально через каких-то пару-тройку минут практически полностью абстрагироваться и отрешиться от наличия следящего за ним выжидающего хищника, с губ которого, казалось, вот-вот закапает эта самая вожделенная и предвкушающая слюна. Тот вечер, начавшийся так тихо, плавно и незаметно перетёк в молчаливую, но удивительно тёплую и наполненную каким-то особенным, ни на что не похожим уютом томность, которая, впрочем, довольно рано, куда раньше обычного, сморила зевающего и клюющего носом Чимина, ушедшего к себе спать, а самого Чонгука, оставшегося один на один с повисшей, манящей и какой-то до странности интимной тишиной, привела вниз, на первый этаж, к Тэхёну, который не так давно, пока Чонгук убирал со стола и мыл посуду, вновь, движимый внезапным и не терпящим отлагательств порывом, ушёл работать, чтобы довести до ума и перенести на бумагу то, что он всё это время, пока Чонгук готовил, рисовал в своём воображении и в своём блокноте. Бродя по мастерской, медленно, задумчиво и почти благоговейно трогая руками бесчисленные, разложенные повсюду ткани, кружева и вышивки, Чонгук краем своего всё ещё смущённого сознания понимал, что он вновь, в очередной раз, стал центром внимания Тэхёна, но, занятый новыми, незнакомыми и такими приятными на ощупь текстурами, он не отслеживал его передвижений и не ждал подвоха, и потому, когда Тэхён внезапно, бесшумно и словно из ниоткуда, оказался за его спиной, прижимаясь к нему сзади всем своим горячим телом, сразу же, не теряя ни секунды, припадая с жадными, влажными и обжигающими поцелуями к его открытой и такой чувствительной сейчас шее, а ладонями, нагло и бесцеремонно проскальзывая под резинку его домашних штанов и белья, прямиком к его паху, с губ Чонгука сорвался совершенно искренний, неподдельный и полный самой настоящей, ошеломляющей и сбивающей с ног похоти стон-выдох. В тот вечер, плавно и неизбежно перетёкший в долгую, бессонную и полную страсти ночь, рабочие столы Тэхёна пригодились им — увы или, наоборот, к счастью — совсем не для работы. В пятницу, уже относительно привыкнув к появившейся в его жизни рутине, как приготовление завтрака и сборы на работу под пристальным, неотрывным взором Тэхёна, который, без каких-либо комментариев и почти интуитивно, сам, молча и ненавязчиво, подавал ему нужную, идеально подходящую по погоде и по случаю одежду и поправлял его причёску, Чонгук, на удивление легко и быстро, сбросил с себя это липкое, вязкое и изматывающее нервное напряжение, проработав весь день, с утра и до самого вечера, над их тупиковым, но, кажется, всё же не совсем безнадёжным делом. А вечером, вернувшись в дом Тэхёна и увидев, как увлечённо, самозабвенно и со знакомой уже, лихорадочной и одержимой страстью работает Тэхён — рисуя, перечёркивая, снова рисуя и одновременно, почти не глядя, листая туда-сюда эти бесчисленные, разложенные перед ним на столе нарезки тканей, состыковывая их между собой, прикладывая одну к другой и тут же разочарованно отбрасывая их в сторону, — Чонгук принял, как ему казалось, правильное решение в этот раз не отвлекать его, не мешать ему, не нарушать хрупкий, ускользающий и важный для него творческий настрой. Всё это, впрочем, вылилось в то, что после позднего и практически молча съеденного ужина Тэхён, чмокнув Чонгука в щёку — в меру допустимых и дозволенных на глазах у сына приличий, — поблагодарил его и тут же, практически сразу, вновь ушёл вниз, в свою мастерскую, работать, движимый внезапной, мощной и всё ещё не до конца растраченной волной вдохновения, оставляя Чонгука наверху наедине с Чимином, которые, в итоге, убавив громкость телевизора и приглушив звук собственных голосов, провели весь остаток вечера за игрой в приставку. В уже пропахшую ими обоими постель Тэхён пробрался лишь глубокой, далеко за полночь ушедшей ночью и, даже не пытаясь скрывать своих намерений, сразу же, без каких-либо предисловий, принялся будить Чонгука жадными, влажными поцелуями, дразнящими, скользящими по всему его телу прикосновениями и мягкими, но при этом до дрожи, до зубовного скрежета настойчивыми и не терпящими отказа попытками его, сонного и плохо соображающего, раздеть. Разбудив сначала всё же его член, самого Чонгука Тэхён получил в своё полное, безраздельное и такое желанное распоряжение с некоторой, досадной задержкой, но зато, надо отдать ему должное, в самом что ни на есть лучшем, самом горячем и самом впечатляющем виде: то ли от накопившегося за день и уже ставшего почти привычным комфорта, то ли от внезапного, животного и неконтролируемого желания, но Чонгук, вместо того чтобы пассивно принимать ласки, сам, резко и властно, перехватил инициативу и, быстро, почти грубо стащив с Тэхёна всю мешающую и ненужную сейчас одежду, он, поставив его в коленно-локтевую позу, буквально, в самом прямом и грубом смысле этого слова, втрахал его в многострадальную, смятую и пропахшую ими постель под глухой, сдавленный и полный самого настоящего, животного и ничем не сдерживаемого наслаждения аккомпанемент его же, Тэхёна, приглушённых подушкой стонов. Выходные, последовавшие за этой ночью, прошли почти до неприличия продуктивно — как для одного, так и для другого. Тэхён, получив наконец-то свою столь необходимую ему, живительную и почти наркотическую порцию сексуально-визуального воодушевления и вдохновения, работал теперь без гор разочарованно и брезгливо отброшенных, скомканных и выброшенных в корзину вариантов, всё яснее и яснее начиная понимать, осознавать и формулировать для самого себя, что Чонгук — это, по сути своей, дерзость в самом что ни на есть чистом, дистиллированном и ничем не разбавленном виде, даже несмотря на то, что он, этот самый альфа, иногда, в какие-то моменты, всё ещё может смущаться, робеть и отводить взгляд. Беря за основу свои новые, смелые и неожиданные решения — необычные, ломающие все привычные каноны крои и фасоны, и выбирая в качестве основного, доминирующего и связующего цвета глубокий, бездонный и абсолютный чёрный, — Тэхён делал то, что до него, пожалуй, не делал для альф ещё никто и никогда: он полностью, категорически и бесповоротно ушёл от скучных, предсказуемых и всем уже порядком надоевших фасонов, подчёркивающих фигуру, отдавая теперь всё своё предпочтение новому, непривычному и почти революционному для мира альфийской моды комфорту, хотя, конечно, не до конца, не фанатично и не в ущерб самому главному — красоте и этой тонкой, трудноуловимой и почти эфемерной сексуальности, которая теперь сквозила не в откровенности, а в недосказанности. Одни только эти его невероятно широкие, свободные и почти мешковатые, но при этом сидящие совершенно, божественно иначе, чем все привыкли, джинсы, у которых горизонтальные и рваные, будто прорезанные одним уверенным и злым движением ножа прорези шли от самого низа, от щиколоток, и до самых, чёрт побери, ягодиц, создавая эту немыслимую, невиданную доселе свободу движений, но при этом одновременно заставляя каждого, абсолютно каждого, кто бросит на них хотя бы мимолётный взгляд, вглядываться в эту одежду, пытаться уловить, высмотреть и разглядеть эту манящую, дразнящую и такую мягкую, нежную и беззащитную кожу между этими летящими, расходящимися в стороны краями ткани. Теперь, окидывая взглядом эти свои две новые, вырисовывающиеся и обретающие плоть и кровь части коллекции, Тэхён понимал, осознавал и чувствовал каждой клеточкой своего уставшего, но такого довольного тела, что это — самый лучший, самый правильный и самый гениальный вариант из всех, какие он только мог себе вообразить и предположить. Первая часть, с неуловимым и таким манящим флёром принца современности, включала в себя удобные, комфортные и абсолютно не сковывающие движений, но всё равно остающиеся такими красивыми, элегантными и до невозможности, до рези в глазах необычными костюмы, в которых можно было идти куда угодно — хоть на работу, разумеется, не на завод и не на стройку, хоть на званый ужин в дорогой, пафосный и сверкающий хрусталём ресторан, — а вторая часть была о свободе, о бунтарстве и о каком-то диком, первобытном и абсолютно иррациональном протесте, где одежда привлекала к себе внимание своей вызывающей, непривычной и какой-то до странности шокирующей необычностью, своей нарочитой, демонстративной и почти агрессивной асимметричностью, где-то — рваным, необработанным и торчащим в разные стороны нитками краем, а где-то — необычным, сложным и завораживающим принтом, а вовсе не тем, что формы альф, как это было принято и ожидаемо, были этими самыми одеждами подчёркнуто, вызывающе и почти вульгарно выставлены на показ — теперь, наоборот, Тэхён их спрятал, скрыл, замаскировал, отдавая это самое, заслуженное и неоспоримое первенство этому необычному, новаторскому и почти философскому удобству. Он, Ким Тэхён, прекрасно понимал, что омежьей, консервативной и привыкшей к определённым, устоявшимся веками канонам части публики, его новая коллекция — и особенно эта, вторая, бунтарская и дерзкая её часть, — может прийтись не по вкусу, но он делал свою главную, осознанную и такую рискованную ставку вовсе не на них, а на новых, современных и прогрессивных альф — на таких, как Чонгук, — которые не хотели, не желали и не стремились привлекать к себе внимание своей подчёркнутой, вызывающей и бросающейся в глаза сексуальной внешностью, а желали, искренне и страстно, быть самодостаточной, независимой и уважаемой единицей в этом всё ещё слишком консервативном и предвзятом обществе. Чонгук же тем временем высвободил себе один из массивных, заваленных тканями и эскизами рабочих столов в мастерской Тэхёна и удобно, по-хозяйски разместился там со всеми своими вещами: с бесчисленными пухлыми папками с бумагами, с ноутбуком и с картонной подставкой под чашку, — занимаясь своей работой, но при этом находясь в прямом и непосредственном поле зрения всё ещё жадного, ненасытного и изголодавшегося до его, Чонгука, лицезрения Тэхёна. Правда, помимо этой своей непосредственной адвокатской работы, Чонгуку приходилось с завидной и почти пугающей регулярностью выдерживать периодический, настойчивый и почти непрекращающийся натиск — то одного омеги, то другого. Чимин, освоившись и, кажется, окончательно приняв Чонгука в этом доме, с какой-то до странности упрямой регулярностью пытался то утащить его наверх, в гостиную, подзывая поиграть с ним в очередную, только что скачанную и опробованную игру, то, получив вежливый, но твёрдый отказ, возвращаясь обратно уже с нелюбимыми заданиями от репетиторов и прося, с невинной мордашкой, помочь ему с ними, и отказать этому ребёнку, который, казалось, искренне, всем своим существом тянулся к нему, становилось с каждым разом всё труднее и труднее. Сам Тэхён, в свою очередь, вновь и вновь, с фирменным упорством, возвращался к этому проклятому и, казалось бы, уже сто раз обсуждённому и закрытому вопросу с водителем и с автомобилем, настойчиво, упрямо и почти маниакально желая хоть каким-то, хоть самым незначительным и окольным способом облегчить и улучшить эту неудобную, вынужденную и стесняющую самого Чонгука ситуацию, в которую он, Тэхён, сам же, своими собственными руками, его и поставил. И если Чимину, с его детской, непосредственной и почти невинной настойчивостью, Чонгук с определённой, уже вошедшей в привычку регулярностью всё же отказывал, ссылаясь то на эту свою бесконечную, не терпящую отлагательств работу, то на необходимость приготовить для них, для всех троих, ужин, то от Тэхёна, с его этими взрослыми, куда более изощрёнными и абсолютно нечестными методами, так просто отвязаться Чонгук ещё, увы, не научился. Да и сам Тэхён, прекрасно это осознавая, тоже, в свою очередь, использовал эти свои особые и безотказные методы, от которых у Чонгука буквально за считанные секунды становилось тесно и до невозможности некомфортно в нижнем белье, и он фактически ставил Чонгука перед простым и убийственно нечестным выбором: либо ты сейчас разговариваешь со мной и мы обсуждаем эту проблему как взрослые, цивилизованные и разумные люди, либо ты пытаешься молчать, игнорировать и делать вид, что ничего не происходит, в то время как мои руки нагло, бесцеремонно и абсолютно по-хозяйски орудуют в твоих трусах. Опасаясь, и, надо признать, небезосновательно, внезапного и совершенно нежелательного появления Чимина, Чонгук, скрепя сердце, стиснув зубы и чувствуя, как его скулы начинают гореть от этого, чёрт побери, неравного противостояния, всё же выбирал первый вариант — разговаривать, — и именно поэтому, в результате их долгого, изматывающего и полного взаимных, колючих и упрямых препирательств диалога, Тэхён в итоге заставил-таки Чонгука, во-первых, выбрать себе машину из его, Тэхёна, обширной и сверкающей коллекции, а во-вторых, в субботу, для начала, просто тихо и аккуратно, на минимальной скорости, покататься на ней по околодомовой территории, привыкая к габаритам, к чуткому, отзывчивому рулю и к мощному, почти звериному урчанию под капотом, а уже в воскресенье, рано утром, когда машин на дорогах было до смешного мало, они вместе выбрались на этом сверкающем, чёрном и хищно припадающем к земле звере до ближайшего продуктового магазина. И несмотря на то, что слова Чонгука про «отсутствие опыта» были, мягко говоря, некоторым преуменьшением — ведь после получения прав они с Юнги, бывало, иногда, в особо редкие и свободные от учёбы дни, арендовывали автомобили, а прошлой осенью они и вовсе оба взяли по машине и поехали в свои родные города на праздники, потому что это, как ни странно, оказалось банально дешевле, чем покупать последние, бешеные по цене и оставшиеся в продаже билеты на любой из доступных видов междугороднего транспорта, — Чонгук всё равно до дрожи в коленях переживал, опасаясь и страшась случайно, неловко или по глупости повредить этот баснословно дорогой, хищный и явно стоящий целое состояние автомобиль, выплатить полную стоимость которого он, Чонгук, не сможет никогда и ни при каких обстоятельствах. И ещё этот противный, ехидный внутренний голос, который, словно издеваясь, нашёптывал ему из самой глубины его замутнённого и отравленного стыдом подсознания с гадкой, саркастичной и полной самого чёрного, мерзкого юмора насмешкой: «Отработаешь натурой», — и от этого, от одной только этой мысли, Чонгуку становилось окончательно, абсолютно и беспросветно не по себе. Но… Но эта их первая, аккуратная и почти пробная поездка на чёрном, сверкающем под скупым февральским солнцем и хищно, по-звериному рычащем Mercedes-Benz AMG GT 63S, который Чонгуку из всей этой обширной, разномастной и кричащей о своём баснословном ценнике коллекции Тэхёна приглянулся больше всего, не шла ни в какое сравнение с теми бюджетными автомобилями, которыми пользовался Чонгук ранее, и теперь, после этого их короткого, но такого будоражащего и пьянящего опыта, отказаться от этого щедрого, настойчивого и искреннего предложения Тэхёна оказалось ещё сложнее. И теперь, в понедельник, когда одержимый всепоглощающим мощным вдохновением Тэхён, проработавший всю ночь, под самое утро наконец-то, крадучись и стараясь не шуметь, пришёл в их спальню, сразу же, без каких-либо предисловий, вновь начиная будить Чонгука горячими, влажными и настойчивыми ласками, но, помня, чем для него обернулся их прошлый предрассветный раз, он практически сразу, не медля и не давая Чонгуку времени на то, чтобы проснуться и перехватить инициативу, самолично, ловко и грациозно, словно большая, гибкая и смертоносная кошка, забрался на сонного, плохо соображающего альфу, оседлал его и принял внутрь себя его член, чувствуя, как с каждым новым плавным и глубоким движением его собственное, накопившееся за эту ночь напряжение, это творческое и почти болезненное перевозбуждение, начинают наконец-то отступать, растворяться и сходить на нет, отчего Тэхён уже сейчас предвкушал, как сладко, крепко и без сновидений он будет спать, когда отправит Чимина в школу, а Чонгука — на работу. Пережив третью, самую короткую, но оттого ничуть не менее сладкую и прокатывающуюся до самых кончиков пальцев волну сцепки, во время которой Чонгук, немного не сдержавшись и потеряв остатки своего самообладания, чуть сильнее, чем следовало, прикусил нежную, беззащитную и такую чувствительную кожу на изгибе его шеи и плеча, Тэхён, тихо, сдавленно и полным самого настоящего, животного и ничем не прикрытого наслаждения голосом простонав, насадил себя ещё сильнее, ещё глубже и ещё отчаяннее на всё ещё пульсирующий и распирающий его изнутри член, буквально, в самом прямом и физическом смысле вдавливая их друг в друга до сладкой, почти болезненной и выбивающей из лёгких весь воздух дрожи в бёдрах, и продолжал это своё медленное, пьяное и почти бессознательное движение вплоть до того самого, благословенного и долгожданного момента, когда его, Тэхёна, тугая, жадная и наконец-то насытившаяся петля соизволила отпустить всё ещё твёрдый узел Чонгука. Освободившись от телесной связи, Тэхён, впрочем, не спешил сниматься с Чонгука, хотя его собственные внутренние стенки уже начинали давить и ныть, желая, наконец, закрыться и вернуться в своё обычное, естественное и расслабленное состояние, и он, словно большая, разморённая и довольная кошка, медленно, лениво и почти нежно скользил своим влажным языком по солёной от пота щеке Чонгука, слизывая и пробуя концентрированный и дурманящий вкус его пота, прерываясь только тогда, когда на тумбочке, стоящей у изголовья их развороченной, смятой и пропахшей ими обоими постели, заиграл и завибрировал будильник на телефоне Чонгука. — Как мы вовремя, — хмыкнул Тэхён, толкнув Чонгука, роняя его спиной обратно на постель, снимаясь, наконец, с его уже начавшего терять своё возбуждение, но всё ещё впечатляющего и массивного члена, который с влажным звуком вышел из него и, шлёпнувшись, упал Чонгуку на живот, и, дотянувшись до телефона, он одним движением пальца остановил звук, а затем, зависнув в почти неприличной, откровенной и полной самой настоящей, животной и собственнической грации позе на четвереньках над всё ещё пытающимся отдышаться, прийти в себя и сфокусировать свой рассеянный, плывущий взгляд Чонгуком, он, с лёгкой, сытой и довольной усмешкой, сказал, глядя на него сверху вниз: — Пошли в душ. — Если пойдём вместе, — начал Чонгук, не в силах отвести взгляда от округлых, упругих и так маняще покачивающихся перед его глазами ягодиц Тэхёна, который уже, не дожидаясь его, плавной, текучей походкой направился к двери, ведущей в их личную, просторную и отделанную матовым тёмным камнем ванную комнату, — то мы можем там застрять, а мне надо на работу. — Сладкий, я не так быстро перезаряжаюсь, как ты, — чуть повысив голос и перекрикивая нарастающий, шипящий и эхом разносящийся по кафельным стенам шум включённой в душе воды, сказал Тэхён. — Тем более я работал всю ночь. Мне бы сейчас успеть помыться и, может, что-то перекусить до того, как я отрублюсь. Сказав это, он через плечо бросил короткий взгляд на Чонгука, который уже приблизился к нему и, положив свои горячие, крепкие ладони на его, Тэхёна, поясницу, своими собственническими, подталкивающими и почти властными прикосновениями мягко, но настойчиво направлял его в просторную и манящую своим теплом и влагой душевую кабину. — Тогда нам надо поторопиться, чтобы я успел тебя накормить, — озвучил Чонгук и, заходя вслед за Тэхёном в облако горячего, густого и обволакивающего пара, он закрыл за ними обоими тяжёлую, матовую и почти герметичную стеклянную дверь, отсекающую их от всего остального мира. Несмотря на то, что душ, по задумке самого Тэхёна, представлял собой специально спроектированную, довольно просторную и почти роскошную зону, а не стандартную тесную кабинку из ближайшего хозяйственного магазина, мыться здесь вдвоём, когда каждая секунда была на счету, а их разгорячённые, скользкие от воды и геля тела то и дело, словно намагниченные, соприкасались и тёрлись друг о друга, оказалось всё же делом весьма и весьма непривычным, вынуждая их снова и снова, почти безостановочно, касаться друг друга, отчего Чонгук, чувствуя, как его собственный, предательский и абсолютно неподконтрольный доводам разума член, несмотря на всё только что пережитое, начинает снова, медленно и неумолимо, наливаться знакомой, горячей и требовательной кровью, он, собрав всю свою волю в кулак и стиснув зубы, быстро помылся, стараясь при этом, насколько это вообще было возможно, более не касаться горячего и соблазнительного тела Тэхёна. Выбравшись из наполненной паром, жаром и запахом их общего геля для душа кабины, он, наскоро почистив зубы, обтёршись пушистым белоснежным полотенцем и одевшись пока лишь в эти свои домашние вещи, прямиком, не теряя более ни секунды, направился на кухню, принимаясь за уже ставшее таким привычным и почти машинальным, утреннее, успокаивающее и медитативное занятие — приготовление завтрака, — и уже в процессе, краем уха, он слышал тихие, шаркающие и явно сонные звуки движений в комнате Чимина, которого он, Чонгук, по их с Тэхёном вчерашней, достигнутой в ходе этих долгих, нудных и изматывающих переговоров общей договорённости, сегодня должен был завезти по пути в школу, оказавшуюся практически ровно по пути на его, Чонгука, работу. ***** 25 февраля 2027 года. Четверг. — Мне всё же это не нравится, — нахмурившись, выдал Хосок и, скрестив руки на груди, он тяжело, изучающе посмотрел на уже практически полностью собранного и стоящего на низком старте Чонгука. — Что? — растерянно, с коротким, сбитым и полным самого искреннего, неподдельного недоумения выдохом, вырвавшимся из его груди, переспросил Чонгук, замирая на месте в немного нелепой, неловкой и какой-то до странности застывшей позе, накинув ручку от кожаной сумки на плечо своего чёрного, идеально скроенного и сидящего по фигуре пальто. — Но ведь это действительно рабочая… — начал было Чонгук, решив, по-видимому, что речь идёт о чём-то, связанном с их текущим делом. — Я не об этом, — перебил его Хосок, чуть покачав головой, — это твоя идея, и это неправильно, что всю выигрышную схему клиенту рассказываю я, а не ты. Может, перенесём встречу? — Мистер Чон, — подначивающе, с хитрой и довольной улыбкой, растянувшей его губы, выдал Юнги и, повернув голову, он посмотрел на застывшего Чонгука, чьё выражение лица уже выдавало его с потрохами: Чонгук, судя по всему, не ждал от слов своего друга ровным счётом ничего хорошего, — у него тут немного личная жизнь наладилась… — Как личная жизнь? — ахнул Хосок, и резко, словно подброшенный невидимой пружиной, он перевёл свой ошеломлённый, недоверчивый и полный какого-то почти детского, наивного испуга взгляд на Юнги, а затем — этим же умоляющим и ищущим опровержения взглядом — на самого Чонгука. — Не-не, не переживайте, — поняв своего начальника, спешно, с успокаивающей и чуть посмеивающейся интонацией, озвучил Юнги и, выставив перед собой раскрытую ладонь, он добавил: — В декрет он не пойдёт, там совместными детьми и не пахнет. Пояснив это, он бросил короткий, многозначительный взгляд на Хосока и, видя и слыша, с каким почти комичным облегчением тот выдохнул, он, чуть подавшись корпусом вперёд, заговорил уже более серьёзно, и в его голосе, прозвучавшем теперь с тёплой, дружеской, проникновенной интонацией, сквозила самая настоящая, неподдельная забота: — Но у него сейчас реально классный омега, так что не рождайте в нём это чувство вины, а то он же сейчас реально останется и всё между ними испортит. — Я не останусь, — с нажимом проговорил Чонгук и, впившись в Юнги тяжёлым взглядом, он всем своим видом попросил его по-человечески, ради всего святого, просто заткнуться, — потому что ему нужно срочно на работу, водитель в другом конце города, а на такси он… — говорил он, но осёкся, резко, на полуслове, в самый последний момент понимая, что не может озвучивать ничьё имя, и потому, запнувшись, он выдал безличное: — …сына отправлять не станет. Так что у меня нет выбора, — более детально, но всё ещё неловко и напряжённо пояснил он свою высказанную ранее просьбу уйти сегодня немного пораньше — для всех и для Юнги особенно, — после чего, резко развернувшись всем корпусом к Хосоку, он заговорил: — Но во всём этом действительно нет ничего плохого. Мы в первую очередь команда, и у меня нет тщеславия приписывать все лавры себе, тем более когда нужные документы с анализами мы получили именно от того, с кем разговаривали вы… — Это распределение людей было чистой случайностью, — не согласился Хосок, и, чуть нахмурившись, он покачал головой, — но сама идея-то была твоя, поэтому… — Если хотите, — вклинился Чонгук и, бросив быстрый, почти панический взгляд на часы, висящие на стене, он заторопился, чувствуя, как каждая уходящая секунда отдаётся в его висках этим глухим, пульсирующим и каким-то до странности требовательным ритмом, — то скажите мистеру О, что это моя идея, но это правда непринципиально. Главное, что мы теперь сможем доказать, что Кан знал, раз они сдавали тесты на наследственную болезнь, и оставить ему сына. Можно я пойду, мистер Чон? Ребёнок правда ждёт. — Иди-иди, — махнул ладонью Хосок, и, провожая его тёплым, понимающим и умилённым взглядом, он лишь покачал головой. Спешно, почти бегом двигаясь к выходу из лабиринта коридоров, Чонгук, завернув за угол, резко, словно налетев на невидимую стену, замер и чуть не споткнулся на ровном месте, видя, как навстречу ему, из противоположного конца длинного пустынного коридора, медленно, неспешно идёт господин Ён собственной персоной. Всё ещё не понимая и не в силах до конца осознать и принять это его внезапное, необъяснимое и такое странное изменение поведения, Чонгук, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой, тяжёлый удар, заходится где-то в горле, не знал, как ему сейчас, в этот самый момент, реагировать: радоваться ли этой нежданной, свалившейся на него передышке, или же, наоборот, бояться, холодея и внутренне сжимаясь от мысли, что это — не более чем затишье перед бурей, и потому, повинуясь инстинктивному и неподвластному доводам разума чувству самосохранения, он сдвинулся ближе к холодной, выкрашенной блёклой краской стене, держал Ёна в поле своего собственного, напряжённого и готового ко всему зрения. Получив в ответ на полагаемое по статусу приветствие от Чонгука резкий, колючий и полный какого-то плохо скрываемого, затаённого и недоброго недовольства взгляд и сдержанный, скупой кивок, Чонгук, не став вновь, в очередной раз, мучить себя этими бесконечными, лишёнными ответов и изматывающими вопросами о природе и причинах подобной, столь разительной и неожиданной трансформации, лишь ускорил свой шаг, практически переходя на бег, направляясь к выходу, туда, где, он знал, его ждал Чимин. Всё так же осторожно ведя чёрный, хищный и до сих пор вызывающий у него трепет «Мерседес», Чонгук, лавируя в потоке машин, подъехал к школе и увидел Чимина, который понуро сидел на холодных каменных ступенях школьного крыльца, подложив под себя свой собственный, набитый учебниками рюкзак. Коротко посигналив ему, Чонгук, не глуша двигатель, остановил машину так максимально близко к этому самому крыльцу, как это только вообще было возможно, и ждал, когда тот поднимется и подойдёт к нему. И Чимин действительно, словно очнувшись, поднялся, подхватил свой рюкзак и, уже сделав первый шаг по направлению к машине, он вдруг резко остановился, застыв на месте, и посмотрел куда-то в сторону, туда, откуда его, по-видимому, окликнула небольшая, шумная и галдящая группа подростков, сидящих за уличным столиком в небольшой «зеленой» зоне перед школой. Закатив глаза, Чимин раздражённо выдохнул и, резко, почти дёргано сорвавшись с места, направился к машине. Сев в этот раз не назад, как он делал это обычно, а вперёд, он, хлопнув дверью, застыл, и Чонгук, уже открывший было рот, чтобы попросить его пересесть назад, потому что формально, по их правилам дорожного движения, на переднем сиденье можно было ездить только с двенадцати лет, был перебит и опережён его тихим голосом: — А вы можете сделать вид, что подаётесь ко мне, ну, типа, что целуете? — спросил Чимин и, повернувшись к нему всем корпусом, он уставился на Чонгука. — Что? — оторопел Чонгук и, чувствуя, как его уставший и перегруженный этим бесконечным, сумасшедшим днём разум просто-напросто отказывается воспринимать и обрабатывать только что услышанное, он мотнул головой, думая, что у него, должно быть, возникли какие-то серьёзные, внезапные и требующие немедленного обращения к врачу проблемы со слухом. — Ты вообще о чём? Точнее — нет. Конечно, нет. — Там компания этого гадкого Сон Джунхо, — с чувством, с рвущейся наружу, клокочущей и полной самого настоящего, жгучего и едкого негодования интонацией выдал Чимин и, бросив быстрый взгляд в сторону той самой ничего не подозревающей и весело галдящей группы детей, он продолжил: — Он считает себя крутым из-за того, что встречается с шестнадцатилетним альфой, а меня постоянно шпыняет за то, что мне никто из альф даже конфеты на праздник не дарит. Если он сейчас подумает, что я… — Чимин, нет, — резко, со стальной, не терпящей возражений и отсекающей любые, даже самые робкие и отчаянные протесты интонацией, перебил его Чонгук и, резко отвернувшись от этого умоляющего, полного надежды взгляда, он, глядя прямо перед собой, тронул машину с места и, не поворачивая головы, заговорил: — Я не буду подыгрывать тебе в том, что я твой парень. Даже не беря в расчёт то, что я с твоим оммой, это в любом случае недопустимо, это вообще основание для уголовной статьи. — Я же не прошу со мной спать, — буркнул Чимин и, обиженно, по-детски скрестив руки на груди, он чуть съехал спиной по мягкой, податливой кожаной спинке сиденья вниз, всем своим видом выражая глухую обиду. — Господи, тебе же одиннадцать, — ахнул Чонгук и, чувствуя, как его собственные руки, сжимающие руль, начинают подрагивать от внезапного, ошеломляющего и сбивающего с толку потрясения, он усиленно, почти лихорадочно смотрел по сторонам, потому что понимал, осознавал и чувствовал каждой клеточкой своего заледеневшего, скованного этим шоком тела, что это откровение буквально сводит его с ума, выбивает из колеи и заставляет его бояться, что он, не дай бог, сейчас, в этом ошеломлённом и рассеянном состоянии, допустит какую-нибудь глупую, роковую и непоправимую ошибку в вождении, — ты вообще о таком знать не должен, не то что говорить. — Ну, в интернете… — всё ещё нахохлившись и не желая сдаваться, начал было Чимин, но осёкся, наткнувшись на ледяной взгляд Чонгука. — Пожалуйста, не надо, — перебил его Чонгук и, собрав остатки своего самообладания, он заговорил: — Я тебе не родитель, я не должен воспитывать тебя по этим вопросам, но не давай повода моей совести заставить меня рассказать обо всём этом твоему омме. Чимин замолчал, но даже его дыхание — неровное, шумное и свистящее — давало Чонгуку понять, что он всё ещё возмущён, негодует и где-то глубоко в душе не оставил свою безумную затею. Около половины дороги они проехали в напряжённой, звенящей и наполненной невысказанными, повисшими между ними обидами и упрёками тишине, пока Чимин, наконец, не заговорил снова, и в его голосе, прозвучавшем теперь с осторожной, прощупывающей и какой-то до странности робкой интонацией, сквозило что-то совсем иное, что-то, чего Чонгук никак не ожидал сейчас услышать: — А я могу обращаться на «ты»? — спросил он, повернув голову к Чонгуку. — У нас не такая уж большая разница в возрасте. Задумавшись лишь на какую-то долю секунды, Чонгук, к своему собственному глубокому удивлению, понял, что он вновь чувствует то же самое глухое и почти инстинктивное отторжение от этой идеи, и его уставший, перегруженный и уже ни к чему не способный мозг, словно издеваясь над ним, уже проводил самые дикие, нелепые и какие-то пугающие параллели о том, что его согласие на этот, казалось бы, невинный и простой вопрос будет означать и молчаливое, подспудное и опасное «да» и на роль парня. — Я думаю, что это всё же не самый лучший вариант, — сдержанно, с напряжённой интонацией ответил Чонгук, внимательно, с преувеличенным усердием следя за дорогой. — Почему? — с явными, хорошо различимыми и плохо скрываемыми нотами обиды бросил Чимин. — Вы же, — начал он и сделал резкий, нарочитый и полный самой настоящей, колючей и детской язвительности акцент на этом обращении, — теперь живёте с оммой, разве это не означает более близкие отношения между нами? — Это временно, — обрывисто, с глухой и не располагающей к продолжению разговора интонацией выдал Чонгук, концентрируясь на машине перед собой и на уже загорающемся впереди красным предупреждением светофоре. — Как это? — удивился Чимин, и, произнеся это, он вложил в свой тон сложную и многогранную смесь из множества, казалось бы, несовместимых эмоций. — Разве он вам не нравится? Вы его не любите? — Дело не в чувствах, — уклончиво ответил Чонгук, стараясь изо всех сил не давать Чимину ни единого, даже самого малого и незначительного повода упрекнуть его в том, что он просто-напросто не ответил на его вопрос, — а в том, что таковым было наше изначальное условие. Я лишь недолго у него поживу и потом вернусь к себе. — Но почему? — не унимался Чимин, говоря ещё более настойчиво и требовательно. — Это наши с ним личные вопросы, — вновь, в который раз увиливая от прямого и честного ответа, сказал Чонгук, и, собравшись с духом, он добавил: — Но всё было обоюдно и по согласию, поэтому за чувства оммы можешь не переживать. — Вы его не любите, — пылко заявил Чимин, и, фыркнув, он отвернулся к окну. — Любили бы — никогда бы не согласились потом уехать. — Чимин, — со вздохом, с усталой интонацией протянул Чонгук. — У нас с твоим оммой всё сложно, но мы оба прекрасно знаем, что между нами происходит. Тут нет никакого обмана друг друга в чувствах. Давай, пожалуйста, закроем эту тему, это не то, что я считаю правильным обсуждать с ребёнком своего омеги, — сказав это, преодолевая самого себя при озвучивании режущего слух статуса Тэхёна, он, словно пытаясь сменить опасную и скользкую для них обоих тему, спросил: — А что с тем мальчиком? Он тебя достаёт? Может, сказать омме? — Нет, не надо ничего говорить, — глухо выдал Чимин, — он так, в принципе, над всеми смеётся, но ничего другого не делает, поэтому я буду выглядеть тупо, если нажалуюсь. — Но и делать вид, что ты встречаешься со взрослым альфой, — это тоже не выход, — подчеркнул Чонгук и, чуть повернув голову, он бросил короткий взгляд на обиженного, замкнутого омегу, — это вообще, в принципе, плохая идея. — У них разница пять лет, — фыркнул Чимин, и, резко повернувшись к Чонгуку, он сверкнул на него своими потемневшими, колючими и полными самого настоящего ядовитого сарказма глазами, — а у вас с оммой сколько? — с едкими, риторическими и пропитанными обидой нотками спросил он. — Это другое, — выдал Чонгук, и, произнеся это, он сам на какую-то долю секунды почувствовал, насколько жалко, беспомощно и по-детски прозвучал этот его ответ. — Это другое, — тотчас же едко передразнил его Чимин и, снова, в который раз, скрестив руки на груди, он всем своим видом дал понять, что этот раунд остался за ним. — Тебе надо вырасти, вот тогда такая разница уже не будет проблемой, — настаивал на своём Чонгук и, чувствуя, как его собственное терпение, его и без того натянутые до предела нервы начинают потихоньку сдавать, он заговорил, и в его голосе, прозвучавшем теперь со строгой, наставительной и какой-то родительской интонацией, не было и тени былой неловкости, — а сейчас ты ещё маленький, и думать об отношениях с альфой, который старше тебя на пять и, тем более, на одиннадцать лет, — тебе точно нельзя. — Да понял я, понял, не-аппа, — уколол его Чимин, намекая на то, что Чонгук — не его родитель, — вырасту, и тогда всё будет, понял-принял. Вздохнув — тяжело и шумно, — Чонгук не стал развивать эту тему, не зная и не имея ни малейшего понятия, как на самом деле нужно вести себя с этим трудным, колючим и сложным подростком, тем более — с таким, как Чимин, и не понимая, нормальная ли это вообще реакция и приемлемый ли это, такой быстрый и пугающий разбег от их почти нормального, ровного и спокойного общения ещё даже сегодня утром — до этого вот язвительного, горького и какого-то до странности болезненного взаимного кусания уже к вечеру. ***** Сидя в своём просторном кабинете и чувствуя, как за этими огромными, от пола до потолка, окнами город медленно, неумолимо погружается в ранние, густые и по-февральски холодные сумерки, Тэхён, попросив одного лишь Доюна задержаться после окончания этого бесконечного, выматывающего рабочего дня, когда все остальные, наконец, разойдутся, продолжал, не в силах оторваться, смотреть на эти фотографии, которые ему прислал Юнги, и с каждым новым открытым и изученным снимком он всё больше и больше убеждался в этой своей, с самого начала посетившей такой болезненной догадке. Когда во всём огромном, опустевшем и погрузившемся в гулкую, звенящую и неестественную тишину помещении, наконец, стихли все посторонние звуки, шаги и голоса, Доюн, взяв свой неизменный, потрёпанный по углам и исписанный блокнот, направился в кабинет Тэхёна и, переступив порог, сразу же, с деловой и почти механической интонацией, принялся докладывать, даже не поднимая на своего начальника глаз и продолжая, по своей всегдашней привычке, сверяться с расставленными на полях заметками: — Ткани, которые вы заказали, уже отгрузили, — говорил он и, не отрывая взгляда от своего блокнота, он методично, одну за другой, перелистывал страницы, — их через пару дней доставят, и можно будет уже отдавать в работу… — Хорошо, — перебил его Тэхён, подняв на Доюна тяжёлый, потемневший и полный какой-то ледяной, замораживающей всё внутри ярости взгляд, — но я тебя пригласил не для этого. Закрыв блокнот с глухим хлопком, Доюн, наконец, прижал его к своей груди и посмотрел на своего начальника, выдавив из себя это короткое: — Слушаю. — Это я тебя слушаю, — резко, с внезапной, хлесткой и кардинально переменившейся интонацией обозначил Тэхён и вальяжно, с обманчивой, ленивой и кошачьей грацией откинулся на мягкую, податливую спинку своего офисного кресла, вот только в этой его позе, в этом его нарочито расслабленном и небрежном жесте не было и тени настоящей, искренней расслабленности, а была лишь хищная, опасная и готовая вот-вот сжаться в смертоносном броске пружина. — О чём вы, господин Ким? — напряжённо уточнил Доюн, чувствуя, как его собственные пальцы, сжимающие блокнот, начинают предательски, мелко и противно подрагивать. — Ты правда думал, что если столкнёшь нас с Хваном лбами, то тогда получишь своего Пак Сонхо? — ледяным, пробирающим до самых костей и не оставляющим ни единого шанса на спасение или оправдание тоном спросил Тэхён и, чувствуя, как его собственная, до поры до времени сдерживаемая и подавляемая ярость начинает наконец-то просачиваться наружу, он, не желая больше играть в этот бессмысленный, затянувшийся и оскорбительный для них обоих словесный пинг-понг, впился в своего секретаря убийственным, испепеляющим и полным самого настоящего, холодного и брезгливого презрения взглядом. Тишина, повисшая в комнате, звенела, давила на барабанные перепонки и, казалось, готова была вот-вот лопнуть и разлететься на острые и режущие осколки. Доюн упрямо, с отчаянной, бессильной и затравленной решимостью смотрел прямо в карие, сейчас почти чёрные и прожигающие его насквозь глаза Тэхёна, и молчал, чувствуя, как его собственный язык, его горло и всё его существо словно налились свинцовым и непреодолимым параличом. — Я могу написать по собственному желанию? — через какое-то, растянувшееся в целую, мучительную и наполненную невыносимой и давящей тишиной вечность, время, наконец, спросил Доюн, и в его голосе, прозвучавшем теперь с серой, глухой и какой-то до странности безжизненной, выцветшей интонацией, не было уже ровным счётом ничего — ни надежды, ни страха, ни мольбы о пощаде. — Можешь, — холодно, со скупой, отрывистой и не допускающей никаких дополнительных, лишних и сентиментальных слов интонацией разрешил Тэхён, и, выдохнув, он дал себе слово, что не станет раздувать этот грязный, отвратительный и разрушительный для всех них скандал даже внутри своего собственного, выстраданного и взлелеянного им модного дома, — что ты ещё передал ему, кроме фотографий готовой части коллекции? — Видео, — поправил его Доюн, и впервые за всё это время он, наконец, чуть расслабил свои напряжённые, сведённые судорогой плечи. — Это было видео. Я снял видео, где показывал готовые модели, обращаясь к Ханджуну, рассказывая о том, как правильно упаковать готовые вещи и куда их перенести на хранение. Хмыкнув и до конца, в полной мере осознав всю эту его хитрую, продуманную задумку — использовать эту очевидную схожесть имён дизайнера-соперника Хвана и ни о чём не подозревающего и выполняющего в доме лишь функции «принеси-подай» сына одного из портных Ханджуна, Тэхён, с осуждающей, горькой и снисходительной интонацией, начал было: — Ты проработал со мной столько лет… Но Доюн резко, с внезапно вспыхнувшей и рвущейся наружу, неконтролируемой и отчаянной яростью перебил его, и в его голосе, прозвучавшем теперь с горячим, лихорадочным и полным самой настоящей, жгучей и неприкрытой обиды тоном, сквозила давно копившаяся и наконец-то вырвавшаяся на свободу горечь: — Вам меня просто не понять, — хлестко, со сверкающим, горящим и каким-то до странности фанатичным взглядом выдал он, — вам всегда отвечали взаимностью, вы всегда могли получить любого альфу, которого хотели. Даже если этот альфа не сильно пылал к вам чувствами, он всё равно шёл с вами, потому что у вас есть ресурсы: власть, деньги, влияние. Такие же ресурсы есть и у Хвана, — с чувством, с клокочущей и рвущейся из самой глубины его существа злостью добавил он и, всплеснув руками, он в последний момент, чисто рефлекторно, удобнее и крепче перехватил блокнот, чтобы тот не упал, — и Леон выбрал Хвана, он только-только начал отвечать мне взаимностью, он согласился пойти со мной на премьеру в театр, а тут появился Хван и всё испортил. — И ты решил, что если я пойду в атаку на Хвана, разрушу его дело, то Леон вновь обратит на тебя внимание? — скептически, с лёгкой, почти брезгливой и усталой усмешкой, хмыкнул Тэхён и, чуть склонив голову набок, он посмотрел на Доюна с холодным, оценивающим и разочарованным прищуром. — Может, ты бы и получил его на ночь или на две, но такой бы всегда искал омегу получше, побогаче, покрупнее. Это типаж такой. Ты сейчас поставил на зеро и проиграл. Произнеся это, Тэхён намеренно, с почти садистской и хладнокровной точностью, принизил и высмеял этот глупый и наивный выбор альфы, сделанный его секретарём, и это, судя по тому, как мгновенно злобно и яростно сверкнул взгляд Доюна, тому явно, мягко говоря, не понравилось. — Когда-нибудь вы окажетесь на моём месте, — гулким, мрачным и пропитанным глухой и бессильной, но оттого не менее жгучей ненавистью тоном произнёс Доюн и, сделав последний решительный шаг к столу Тэхёна, он положил на его холодную поверхность свой блокнот — он ему теперь, после всего случившегося, был совершенно не нужен, — и поймёте, что вариант «поискать другого альфу» просто не работает. Сказав это, он, выдержав короткую, но наполненную горькой и ядовитой обидой паузу, добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с едкой, раздражённой и обвинительной интонацией, сквозила последняя и отчаянная попытка задеть, уколоть и хоть как-то пробить эту непробиваемую, ледяную и такую спокойную броню: — Или не поймёте. Но в любом случае я хотя бы попытался. А от вас я такого не ожидал. Как так можно — даже не попытаться побороться за своё творение? Я бы потом пришёл к вам, признался и покаялся в том, что допустил такую ошибку, но это было бы идеальное оружие против Хвана. Да вы даже сейчас можете это использовать, это же так легко его утопить! — распаляясь, всё больше и больше заводя себя и чувствуя, как его собственное, глупое и такое упрямое сердце заходится в этом бешеном, лихорадочном и абсолютно иррациональном ритме, рассказывал он. — Тогда бы ты стал бедным и несчастным, жертвой, — растягивая слова с безразличной, ленивой и отстранённой интонацией, тянул Тэхён, продолжая неотрывно, с изучающим и почти гипнотическим вниманием смотреть на взбудораженного, разгорячённого и окончательно потерявшего над собой контроль омегу. — Мун тебя бы пожалел, а Хвана окрестил бы чудовищем, воспользовавшимся чужой ошибкой. Озвучив это и до конца достроив этот его наивный план, Тэхён резко, одним этим своим внезапным и полным самой настоящей, холодной и отрезвляющей ярости движением, подался корпусом вперёд и заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с этой низкой, рокочущей и не терпящей более ни единого лишнего слова интонацией, прибивал Доюна к полу куда надёжнее любого, самого тяжёлого и беспощадного пресса: — Вот только ты не учёл всего остального. Ты так сфокусировался на желании получить вполне конкретный узел, что напрочь забыл, что у меня нет права начать эту войну. Для того чтобы обвинить Хвана хотя бы в том, что он слишком сильно вдохновился моей задумкой, положенной в основу коллекции, мне нужно было показать, что именно стало причиной подобного. Никто бы не поверил и не воспринял бы серьёзно мои абстрактные слова о том, что где-то там, когда-то там Хван видел альфу в сделанном мной костюме. Я должен был предоставить факты. Опустим то, что у меня нет фотографий с рождественского приёма у министра, — едко, с колючей и полной самой настоящей горькой иронии интонацией обозначил он, на самом деле, тем самым как раз-таки и обозначая эту самую первую и самую главную причину отсутствия у него какой-либо, даже самой призрачной и шаткой возможности бросить Хвану эту вожделенную ответку, — но даже одно указание на то, чей именно это был приём, стоило бы мне благосклонности министра. И вот скажи мне, наивный влюблённый омега, что бы ты выбрал: утопить Хвана, ударив министра, или отказался бы от этой части коллекции? — Тогда я сам выступлю с заявлением, — выпалил Доюн, и, словно ухватившись за последнюю соломинку, он торопливо заговорил: — Выставлю видео на своей странице, что обнаружил свою ошибку, поэтому уволился по собственному желанию… — Тогда я напишу на тебя заявление, — хлёстко, словно удар кнута, вклинился Тэхён, и резко, одним этим своим коротким, отрывистым и полным самой настоящей, холодной и не терпящей возражений угрозы жестом он отрезал ему все пути к отступлению. — Что? Но почему? Я же исправляю ситуацию, — растерянно, с внезапно сбитой, ошеломлённой интонацией не согласился Доюн, уставившись на Тэхёна, всё ещё не в силах поверить в то, что его, казалось бы, благородный план только что был разрушен. — Ты продолжаешь свою тактику, — парировал Тэхён и, чуть поведя плечом, он, с усталой, надсадной интонацией, продолжил: — Я всё равно не смогу уже показать первый вариант коллекции, зато запятнаю себя в скандале из-за некомпетентного сотрудника, мне это не нужно перед Парижем. Ты думаешь, я разрешил тебе уйти просто так, по доброте душевной? — хмыкнул он и, чуть склонив голову набок, он посмотрел на Доюна с холодным, расчётливым и безжалостным прищуром. — Нет, это всё по той же причине: мне не нужен такой негативный фон. Но если ты втянешь меня в свои бои за альфу, то я отыграюсь на тебе по полной, ты же сам сказал, что я — омега с ресурсами. Так что просто уйди тихо и не высовывайся. Озвучив это, он пристально, не моргая, уставился прямо в расширенные, мечущиеся и полные самого настоящего, животного и липкого ужаса глаза смятенного Доюна и добавил: — Надеюсь, мы поняли друг друга? — Да, господин Ким, — напряжённо процедил Доюн, — я сейчас же напишу заявление и оставлю его в отделе кадров. — Иди, — разрешил Тэхён и, нетерпеливо, почти брезгливо махнув ладонью в сторону выхода, он даже не стал провожать своего теперь уже бывшего секретаря взглядом, когда тот, понурив голову и ссутулив плечи, вышел из его кабинета. Закрыв глаза и принявшись медленно, методично массировать пальцами ноющую переносицу, Тэхён пытался восстановить рваное, сбитое, надсадное дыхание и успокоить неровно колотящееся где-то у самого горла сердце, потому что никакой радости, никакого удовлетворения и никакого, даже самого мелкого и злорадного торжества от того, что его интуиция, его чутьё и его холодный, расчётливый и не знающий пощады разум не подвели его и на этот раз, у него не было. Единственное, что хоть немного, хоть самой малостью успокаивало и утихомиривало его сейчас, — это его собственная, профессиональная и так хорошо знакомая ему часть натуры, которая нашёптывала ему, что теперь, по крайней мере, ему не придётся шерстить и выворачивать наизнанку души тех, кто был задействован в самой жизненно важной и незаменимой сейчас линии производства, потому что эта самая обнаруженная им «крыса» в этой части персонала сейчас была бы абсолютно, катастрофически и непоправимо критична для всего его дела. В то время как Доюн, этот глупый, наивный и ослеплённый своей безответной и такой жалкой любовью омега, который, по сути, спалился и выдал себя с потрохами именно на том, что отправил Хвану видео готовых изделий, а не выстраданные ими лекала с уникальной, идеальной посадкой, был, разумеется, крайне неприятной, болезненной и горькой, но, увы, не критичной и не смертельной для его бизнеса потерей. Правда, теперь, после всего этого, Тэхён, холодея и внутренне сжимаясь от одной только мысли об этом, не мог даже представить, как, каким именно образом и где он сможет найти себе нового, хорошего и надёжного секретаря, которому хотя бы через какое-то долгое и мучительное время он сможет снова начать доверять хотя бы в какой-то, самой малой и незначительной мере. ***** — Ты сегодня сам не свой, — тихо, почти шёпотом проговорил Чонгук, спустившись на первый этаж в мастерскую Тэхёна, когда стрелки часов давно перевалили за второй час ночи, понимая, что за все прошедшие часы он так и не услышал с первого этажа ни одного привычного, успокаивающего и такого знакомого звука работы — ни шороха перебираемых тканей, ни скрипа карандаша по бумаге, ни тихого, сосредоточенного бормотания Тэхёна, — и, оказавшись здесь, он увидел его, сидящего перед своим рабочим столом в застывшей позе, и, казалось, всё это долгое, мучительное время он просто, не моргая, смотрел в одну, лишь ему одному ведомую точку. — Не бери в голову, — изобразив на своём лице бледную, натянутую и совершенно, абсолютно не тронувшую его глаз улыбку, озвучил Тэхён и, чуть поведя плечом, он добавил: — Просто уволил сегодня того, кто слил Хвану мою коллекцию. Ничего критичного, но всё равно приятного мало. — Кто это оказался? — спросил Чонгук и, подойдя ближе к застывшему, окаменевшему в своём стуле омеге, он, чувствуя эту его, такую непривычную и пугающую своей неестественностью неподвижность, остановился рядом и, чуть помедлив, опёрся ягодицами о край этого массивного, заваленного эскизами стола, оказавшись с Тэхёном почти вплотную. — Мой секретарь, — ответил Тэхён и, словно не в силах более сдерживать свой изголодавшийся и требующий тактильного подтверждения реальности порыв, он, не удержав руку и скользнув тёплой, чуть подрагивающей ладонью под тонкую, мягкую ткань футболки Чонгука, принялся медленно, почти рассеянно оглаживать его напряжённый, рельефный пресс, и от этого его собственнического жеста Чонгук, к своему собственному удивлению, даже не дёрнулся, а лишь замер, чувствуя, как его кожа под этими горячими, ищущими пальцами покрывается этими самыми непрошенными и предательскими мурашками. — Деньги? — уточнил он, и, глядя на Тэхёна сверху вниз, он проследил за его взглядом, который был прикован вовсе не к его лицу, а к этому медленному, гипнотизирующему и почти завораживающему движению его собственной ладони, скользящей под тканью. — Альфа, — хмыкнул Тэхён и, наконец, с видимым усилием оторвав свой взгляд от этого зрелища, он поднял его на Чонгука, и в его сейчас потемневших и полных какой-то горькой, усталой иронии глазах блеснули опасные и предвкушающие искорки, — от вас, альф, столько проблем у бедных омег. Вскружите голову, а потом не даёте или даёте другому. Усмехнувшись ядовитой, но такой привычной шутке, он спустил ладонь ниже и, подцепив пальцами податливую резинку на поясе домашних штанов Чонгука, продолжил: — Доюн влюблён в одного альфу, который стал встречаться с Хваном, вот он и решил так натравить меня на Хёнджина, чтобы я разрушил тому карьеру и желанный альфа ушёл от неудачника-омеги. — А ты уверен, что это он? — не став спорить с Тэхёном и с его позицией, с которой он, разумеется, был категорически не согласен, уточнил Чонгук и, чуть нахмурившись, он посмотрел на этого расслабленного, но при этом такого напряжённого внутри омегу. — Может, ошибся? — Не ошибся, — ответил Тэхён, и, мотнув головой, он, словно нехотя, оторвал свою ладонь от его живота и, откинувшись на спинку стула, заговорил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с усталой, но при этом какой-то до странности спокойной и уверенной интонацией, сквозила непоколебимая и выстраданная правота: — В коллекции Хвана есть одна деталь, которая дала мне понять, что слил всё тот, кто не участвовал в производстве, так как в технических документах этого нет, это делалось потом, уже на людях. Вариантов было немного, а уж с мотивами — тем более. А Доюн ещё так пылко настаивал на том, что нужно разобраться с Хваном, что эту догадку про его любовь я проверил первым делом, попав в яблочко. — Ты ничего не собираешься делать с Хваном? — удивлённо, с мгновенно вспыхнувшей и рвущейся наружу горячей, колючей и такой искренней несправедливостью уточнил Чонгук. — Но это же несправедливо. Он же понимал, что портит тебе будущий показ. — Понимал, — подтвердил Тэхён и снова, словно не в силах удержаться, он скользнул ладонью ниже, по сильному, крепкому бедру Чонгука поверх мягкой домашней ткани его штанов, чувствуя под своими пальцами твёрдую, разгорячённую и такую манящую мышцу. — Но это форма мести за то, что в Париж Араки рекомендовал меня, а не его. — И что? — резко, с упрямой, непробиваемой и какой-то обезоруживающей в своей прямоте интонацией выпалил Чонгук. — Что это за право на месть? Я считаю, что это просто так оставлять нельзя. Давай привлечём к ответственности твоего помощника, а после и Хвана… — Сладкий, — мягко, с тёплой, снисходительной и почти ласковой интонацией, оборвал его Тэхён, и, чуть покачав головой, он заговорил: — Это не так работает. Точнее, не в мире, где репутация важнее, чем закон. Я только выхожу на международный рынок в таком масштабе, мне нужно, чтобы говорили обо мне, о моей коллекции, но если это перебьёт информация о том, что мой сотрудник слил Хвану мою коллекцию, отчего мне пришлось срочно всё переделывать, то это не даст мне баллов. Все запомнят лишь скандал, а не вещи. — А если без твоего сотрудника? — набрасывал версии Чонгук и, чувствуя, как внутри него самого закипает глухое, азартное и охотничье возбуждение, он всем своим видом давал понять, что не готов, не желает и не будет отступать так просто. — Предлагаешь себя? — подначивая, с низким, гортанным и полным самого настоящего, животного и предвкушающего удовольствия мурлыканьем протянул Тэхён и, посмотрев на Чонгука дразнящим, лукавым и многообещающим взглядом, он добавил: — Свой выход на рождественский вечер? Это очень очевидный ход, потому что ты привлёк внимание всех и, конечно, все тебя запомнили, но есть одна деталь, которую Хван тоже знает: министр не афишировал мероприятие, а значит, объявлять всему миру, что министр потратил деньги на шикарный приём — это подставить министра под волну осуждения общества, а значит, и потом самого себя под гнев министра. Согласись, детка, это ужасный результат для того, кто не собирается бежать из Кореи. — Но ведь получается, что все те люди знают, что Хван украл у тебя идею, а ты ему ничего не сделал, молча это проглотив? — озвучил Чонгук и с прямым, бесстрашным и полным сурового, неумолимого вызова взглядом уставился прямо в карие, только что такие дразнящие, а теперь — в одно мгновение — резко, неуловимо и пугающе переменившиеся глаза Тэхёна. — А вот это было больно, — выдал Тэхён, и, сбитый с толку, он на мгновение замер, чувствуя, как эти его слова — такие простые и такие жестокие в своей прямоте — вонзаются ему прямо под рёбра. — Получается, что так. Но это меньшее из того дерьма, которое мне на выбор дала жизнь. — То есть вся проблема в том, что ты не можешь озвучивать информацию про своего сотрудника и что нельзя говорить про министра? — уточнил Чонгук и, выставив перед собой ладонь, он принялся загибать пальцы, отсчитывая эти два названных им пункта. — Чонгук, — строго, с внезапной стальной и не терпящей возражений интонацией выдал Тэхён и, убрав из своего голоса всю эту былую, дразнящую игривость, он впился в него тяжёлым, предостерегающим и не предвещающим ничего хорошего взглядом, — куда потянуло твою вертлявую задницу? Сядь ровно и не делай лишних телодвижений. — Я просто пытаюсь понять логику, — раздражённо, с характерным, выразительным и полным самого искреннего, неподдельного недовольства жестом, закатив глаза, бросил Чонгук. С подозрением, с цепким, сканирующим и напряжённым прищуром посмотрев на Чонгука, Тэхён неторопливо, словно пробуя каждое слово на вкус и примеряясь к нему, начал, и его ладонь тем временем перескользнула на то бедро Чонгука, которое было ближе к нему, и он, сжав пальцами тугую, податливую и чувствительную внутреннюю часть его бедра, заговорил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с медленной, тягучей и расчётливой интонацией, сквозила вынужденная и нежеланная уступка: — По сути, да. Я не могу выставить свой дом в дурном свете и не могу сказать про министра. — А если чисто гипотетически, — с нажимом, делая особый, подчёркнутый и полный упрямого, нежелающего сдаваться задора акцент, подчеркнул Чонгук, — всплыли бы фото с того вечера… — Их не существует, — со вздохом, с тяжёлой, усталой интонацией напомнил ему Тэхён, продолжая скользить своей ладонью по его бедру — вниз, до самого колена, и обратно, вверх, и от этого его мерного, успокаивающего и почти гипнотического движения у него самого, казалось, начинали понемногу расслабляться сведённые, каменные и ноющие от напряжения плечи. — Я знаю, — цокнул Чонгук и, нетерпеливо мотнув головой, он продолжил: — Говорю же, я пытаюсь понять логику вашего репутационного и беззаконного мира. Если бы всплыли фото, то всё же стало бы ясно, что это была твоя идея, которую Хван себе присвоил, то кто бы тогда был под градом негатива? — Хван, — ответил Тэхён, и, на мгновение задумавшись, он, словно рассуждая вслух, добавил: — Вдохновение вдохновением, но не настолько же идентичное. Тем более это же не какой-то модный тренд, который есть в коллекции каждого дома, потому что актуально. Это слишком оригинальная вещь. — А если ты переделываешь коллекцию, — заговорил Чонгук, и, оглянувшись вбок, он бросил короткий, быстрый и полный самого настоящего, жадного и не скрываемого любопытства взгляд на столы, заваленные набросками и некоторыми, уже собранными воедино сборками тканей, — то куда ты денешь ту первую часть? — Она здесь, — сказал Тэхён, и, кивнув куда-то в сторону массивного шкафа, он вдруг, словно осенённый какой-то внезапной, неожиданной и такой соблазнительной мыслью, бегло, цепко и с голодным и загорающимся азартом осмотрел Чонгука с головы до ног и добавил: — Примерь-ка её. Я хоть посмотрю на неё на том, из-за кого она вообще появилась. — Не думаю, что я подойду по параметрам, — произнёс Чонгук и, провожая взглядом напряжённую, но уже куда более живую и энергичную спину Тэхёна, который уже стремительно, с хищной, охотничьей и предвкушающей грацией, направлялся к шкафу, он, тем не менее, не сдвинулся с места. — Ты ошибаешься, — бросил через плечо Тэхён, и, распахнув высокие дверцы, он принялся быстро, ловко и с профессиональной сноровкой отстёгивать с висящих на плечиках вещей те самые зажимы, которые позволяли этим сложно скроенным и таким капризным вещам сесть на более худую, стандартную и не чонгукову фигуру, и те самые, которые, по иронии судьбы, и выдали с потрохами этого глупого, наивного и ослеплённого своей дурацкой любовью Доюна. Достав первый, самый эффектный и самый провокационный наряд, Тэхён, повернувшись, продемонстрировал его Чонгуку: это был комплект, состоящий из укороченного пиджака с совершенно оригинальной, безумной и ломающей все привычные каноны застёжкой на спине, которая представляла собой не что иное, как продолжение широких и строгих лацканов, уходящих, словно две тугие, атласные и блестящие ленты, на обнажённую, манящую спину и скрепляющихся там, где-то на позвоночнике, оставляя живот вызывающе, дерзко и абсолютно голым, и из чёрных, идеально скроенных и сидящих как влитые штанов, которые, впрочем, были практически полностью спрятаны, скрыты и замаскированы под верхней, красно-чёрной и струящейся, словно вода, полу-юбкой, которая, не сходясь спереди и оставляя дразнящий, широкий и такой многообещающий разрез, показывала всем и каждому, что там, под этой летящей, невесомой и переливающейся в скупом свете ламп тканью, всё же есть, существуют и ждут своего часа эти самые строгие и целомудренные штаны. — Раздевайся, — указал Тэхён, и в его глазах, этих карих, сейчас потемневших и загоревшихся этим самым исследовательским, жадным и ничем не прикрытым азартом глазах, плясали опасные и предвкушающие искорки. Смотря на одежду в руках Тэхёна, Чонгук, замерев, испытывал самые противоположные и разрывающие его на части чувства: с одной стороны, где-то глубоко внутри, под ложечкой, завязывался тугой, холодный и какой-то до странности панический узел ужаса от одной только мысли, от одной только догадки, как это должно быть эротично, а с другой стороны, он не мог, не имел сил не восхищаться этой приятной, благородной и такой сочной палитрой. Не желая вступать в бессмысленную, заранее проигранную и лишь отсрочивающую неизбежное перепалку, ведь и так было ясно, что Тэхён, так или иначе, всё равно вынудит его примерить эти манящие и пугающие его вещи, Чонгук, вздохнув и закатив глаза, начал раздеваться, методично и аккуратно складывая свою футболку и штаны на заваленный эскизами стол, чувствуя, как каждый его жест, каждое его движение, обнажающее всё новые и новые участки его кожи, провожается голодным, неотрывным и полным самого настоящего животного и хищного любопытства взглядом. Одевшись в первый комплект и обувшись в прилагающиеся к нему тяжёлые, массивные и до невозможности брутальные ботинки, он, чувствуя, как его собственная кожа, его спина и его живот, всё ещё хранящие память о прикосновениях Тэхёна, покрываются предательскими, горячими и колючими мурашками, подошёл к высокому зеркалу и, на самом деле, втайне, про себя, любуясь этим своим новым, непривычным и таким отражением, он старался изо всех сил делать самый незаинтересованный и скучающий вид, словно на нём были не эти уникальные, дизайнерские и стоящие целое состояние вещи, а самое обычное и ничем не примечательное тряпьё для выхода в соседний, захудалый и круглосуточный магазин за углом. — Шикарно, — озвучил Тэхён, и, замолчав, он лишь с жадным, ненасытным и благоговейным взглядом продолжал смотреть на него, думая, но не произнося вслух крамольную мысль о том, что то, как эти вещи выглядели на тех профессиональных и вышколенных моделях, не идёт ни в какое, абсолютно и категорически ни в какое сравнение с тем, как это сидит сейчас на нём, на этом единственном и неповторимом Музе, на том, ради кого и из-за кого, по сути, эта чёртова коллекция и была создана. — Но идти в таком куда-то без сопровождения омеги чревато неприятными последствиями, — сказал Чонгук и, чуть повернув голову, он заметил, как Тэхён, уже не теряя времени даром, вновь отошёл к шкафу, выуживая из его глубин ещё несколько не менее впечатляющих и многообещающих комплектов. — Какими? — усмехнулся Тэхён, и, обернувшись через плечо, он подмигнул ему с лёгкой, поддразнивающей и обольстительной улыбкой. — Что ты за считанные минуты найдёшь себе омегу, если такового нет? Пошутив, он протянул Чонгуку полностью чёрный вариант, где удлинённый, приталенный и сидящий, словно вторая кожа, пиджак-рубашка плотно, почти душаще и до невозможности чопорно застёгивался под самое горло, не оставляя открытым ни единого, даже самого незначительного и невинного миллиметра кожи, в то время как низ представлял собой вызывающие, короткие и облегающие чёрные шорты, поверх которых была надета асимметричная и словно изрезанная одним злым, уверенным и полным самого настоящего бунтарского гнева движением ножа юбка: до невозможности короткая, практически ничего не скрывающая спереди и длинная, струящаяся и доходящая до пола сзади, к которой, завершая этот образ, прилагались высокие, до самых колен, матово-чёрные и пахнущие дорогой, выделанной кожей сапоги. — Игра на контрасте? — спросил Чонгук, и, стоя во втором, ещё более смелом и вызывающем наряде перед зеркалом, он, так же, как и Тэхён, не имел ни сил, ни желания отвести свой взгляд от собственных, крепких и налитых силой бёдер, которые, в обрамлении этой чёрной, летящей и такой порочной ткани, были просто абсолютным и неоспоримым центром привлечения самого жадного и голодного внимания. — Сюда нужны какие-нибудь леггинсы, — протянул Тэхён и всё же с видимым, почти физическим усилием оторвал свой взгляд от притягательных и таких красивых ног, — по крайней мере тебе, потому что выйдешь в таком на улицу, и авария из всех машин на дороге будет обеспечена. — Каким образом? — усмехнувшись, с лёгкой, почти невесомой и довольной улыбкой уточнил Чонгук и, начав снимать с себя этот комплект, он добавил: — Здесь же только ты. — Это твои вещи, — озвучил Тэхён и, принимая это спонтанное решение прямо на ходу, он заявил: — Они все твои. Нет смысла оставлять их тут в шкафу, тем более если они правда все были вдохновлены тобой. — Ты очень сильно ошибаешься, если думаешь, что мне есть куда в них ходить, — хмыкнул Чонгук и, отложив снятые вещи в сторону, он, ведомый внезапным, жгучим и азартным любопытством, двинулся к принесённому Тэхёном ранее чёрно-белому комплекту, который представлял собой широкие, свободные и ниспадающие мягкими, струящимися складками чёрные штаны и приталенный, элегантный и застёгивающийся всего на одну-единственную, строгую и матовую пуговицу чёрный пиджак с глубоким, откровенным и манящим вырезом, из-под подола которого, словно морская пена, выходили и ниспадали вниз, до самой земли, лёгкие, невесомые и переливающиеся в мягком, приглушённом свете струящиеся волны чёрно-белой, абстрактной и завораживающей ткани. — Это уже что-то ближе к реальности, но я бы всё равно надел майку под низ. — Ты слишком скромничаешь, — указал Тэхён и вновь он ушёл к шкафу, на этот раз доставая из его самых потаённых, заповедных и охраняемых недр хранимый в отдельном прозрачном и защитном футляре полностью белый, сияющий и какой-то до странности торжественный, почти сакральный комплект, — твою красоту надо показывать. Будет какой-нибудь корпоратив — надевай. Пусть знают, что у тебя не только мозги есть. — Знаешь, из-за той одежды, которую ты мне купил, меня и так считают каким-то мажором, — фыркнул Чонгук и, всё же сняв с себя третий, самый, пожалуй, приближённый к его собственной реальности наряд, он, подойдя к Тэхёну, забрал из его рук нежную, почти невесомую и струящуюся сквозь его пальцы белую ткань. — Пусть думают, что хотят, — неторопливо, с ленивой, спокойной и умиротворённой интонацией сказал Тэхён, и, застыв, он неотрывно голодным, зачарованным и смягчившимся взглядом наблюдал за тем, как эта молочная нежная кожа Чонгука медленно, дюйм за дюймом, скрывается под ослепительно-белой, сияющей тканью: это были простые, классические и идеально сидящие белые штаны, которые, впрочем, полностью, до самого низа, закрывал струящийся, невесомый и доходящий почти до пола низ от пиджака с высоким, гордым и почти по-королевски строгим поясом и с высоким, глухим и поддерживающим шею воротником-стойкой. — Этот комплект какой-то совсем другой, — задумчиво, с лёгкой озадаченностью протянул Чонгук и, проведя ладонями от своей талии вниз по гладкой ткани, он, посмеявшись, выдал: — Где разврат и сексуальность? Но он осёкся, сразу же, резко и словно споткнувшись на полуслове, потому что, повернув голову на Тэхёна, он увидел его затуманенный, поплывший и полный какой-то древней, первобытной и невыразимой страсти взгляд. Оттолкнувшись ягодицами от стола, на который он до этого опирался, Тэхён мерно, медленно и с текучей, гипнотической и неотвратимой грацией направился к Чонгуку, заходя ему за спину и кладя свои руки на его талию, и, глядя прямо в эти чёрные, расширенные и полные самого настоящего, искреннего и беззащитного смятения глаза через большое, ярко освещённое и безжалостно отражающее всё зеркало, он заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с этим низким, хрипловатым и севшим, глухим тоном, проник, казалось, Чонгуку прямо под кожу: — Это наряд для союзной церемонии. Им должен был завершаться мой парижский показ. А теперь он твой, — продолжил он и, чуть понизив голос до едва различимого, интимного и полного какой-то потаённой и невысказанной нежности шёпота, он закончил: — Когда-нибудь, когда ты всё же найдёшь себе омегу по душе, у тебя уже будет дизайнерский костюм, чтобы выйти за него. — Я не собираюсь замуж, — в тон Тэхёну, едва слышно, с упрямой глухой интонацией парировал Чонгук, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой тяжёлый удар, замирает где-то в груди. — Все вы так говорите, — хмыкнул Тэхён и, придвинувшись ещё ближе к его спине, он проскользнул ладонями вперёд, обнимая Чонгука за талию и прижимаясь всем своим горячим телом к его спине, а носом тем временем он зарылся в его густые мягкие волосы, — а потом какой-то омега будет снимать с тебя этот наряд перед первой союзной ночью. Сказав это, он, словно в качестве самой наглядной и чувственной демонстрации, начал медленно, дразняще и неумолимо расстёгивать ремень на талии Чонгука. — Не будет, — из вредности, из своего чистейшего и абсолютно иррационального упрямства выдал Чонгук и, резко развернувшись в его, всё ещё обнимающих горячих руках, он оказался с ним лицом к лицу, чувствуя, как уже успевший развязаться пояс ослабевает и падает. Хмыкнув, Тэхён, не говоря ни слова, пробрался своими ловкими, нетерпеливыми и уже чуть подрагивающими от сдерживаемого из последних сил возбуждения пальцами между слоями белой целомудренной ткани туда, где были спрятаны потайные, хитрые и маленькие застёжки-крючки, и, подняв свой потемневший, полный самой настоящей, дикой и голодной похоти взгляд на чёрные, широко распахнутые и замершие в ожидании глаза Чонгука, он выдал, одновременно расстёгивая его пиджак и освобождая грудь от белого сакрального плена: — То есть я имею полное моральное право нарушить священно-сакральное право супруга на первое разоблачение своего нареченного от союзных одежд? — уже хрипло, с возбуждённой, рокочущей и звериной, голодной интонацией протянул он и, подойдя совсем, до неприличия близко, он принялся дразнить Чонгука лёгкими, почти невесомыми и полными самого настоящего, животного и собственнического желания поцелуями-щипками-укусами. — В этом уже нет никакого таинства, — парировал Чонгук и, чуть сбиваясь с ритма фразы из-за настойчивых, горячих и отвлекающих губ, он выдохнул, и его голос, прозвучавший теперь с лёгкой, едва уловимой и такой развратной хрипотцой, заставил Тэхёна замереть, — я не девственник, чтобы с меня снимали белое перед первой ночью. — Что же ты со мной творишь? — рыкнув и чувствуя, как резко, словно от удара молнии, вся его кровь, вся его скопившаяся и бурлящая где-то внизу живота похоть ударила ему в пах, выдал Тэхён и, расстегнув последний, так мучительно долго не поддающийся ему крючок у самого горла Чонгука, он положил свою раскрытую, горячую и чуть подрагивающую ладонь ему на шею, в имитации удушья. — Лишь констатирую факт, — ответил Чонгук и, шумно, с тяжелым и надсадным звуком, сглотнув накопившуюся и ставшую вдруг вязкой слюну, он выдохнул, и каждое его слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало окончательным и бесповоротным приговором: — Что мне нечего отдавать мужу, моя девственность — твоя. Впившись грубым, жадным и полным самой настоящей, дикой и ничем не сдерживаемой страсти поцелуем в податливые, горячие и сладкие губы, Тэхён через десяток мучительных и сотрясающих всё его естество секунд оторвался от него и, тяжело, шумно и рвано дыша, он возбуждённо, с по-звериному голодным и предвкушающим оскалом выдал: — Пошли в спальню, поиграем в ролевые игры. Сделаем вид, что я ворую твою невинность в первую союзную ночь, пока твой муженёк где-то шляется. Выдав это и довольно, хищно и совершенно по-звериному поурчав от одной только этой развратной, порочной и такой возбуждающей фантазии, он, не теряя более ни секунды, сразу же, одним властным, собственническим движением схватил Чонгука за руку и буквально потащил его за собой наверх, в сторону их спальни, на полу которой уже через какую-то жалкую, растянувшуюся в сладкую, томительную и наполненную рваными, голодными и животными стонами минуту будет валяться этот белоснежный и священный союзный наряд, который с Чонгука, по всем вековым и незыблемым традициям, должен был снимать его будущий законный муж, но который, по праву воровской сладкой ночи, снял с него его первый, наглый, бесстыжий любовник. ***** 1 марта 2027 года. Понедельник. Сидя за кухонным островом и чувствуя, как его собственное, до этого напряжённое и сведённое тревогой тело постепенно, вместе с обволакивающим теплом, исходящим от чашки с ароматным, терпким и чуть пряным чаем, начинает расслабляться, Пак Хёншик, перехватив очередной, последний кусочек оставшегося после утренней готовки Чонгука пышного, воздушного и всё ещё источающего тонкий, маслянистый и почти ореховый аромат бриоша, отправил его в рот и, медленно, почти благоговейно прожевав, он, закатив глаза в самом искреннем, неподдельном и полном самого настоящего, животного и гедонистического удовольствия жесте, выдохнул, и в его голосе, прозвучавшем теперь с приглушённой, сытой и томной интонацией, сквозила плохо скрываемая и рвущаяся наружу зависть: он, Пак Хёншик, давний, преданный и с самого детства идущий рука об руку с Тэхёном друг-омега, с которым они оба принадлежали к закрытому и избранному кругу старых, аристократических и насквозь пропитанных деньгами семей, и который, будучи сам актёром и певцом, всегда находил с этим колючим, но таким гениальным дизайнером общие темы, — сейчас, в этот самый момент, понял, что готов буквально продать душу за то, чтобы его собственный, бездушный и вечно ленящийся повар когда-нибудь приготовил ему хоть что-то, отдалённо напоминающее это божественное, тающее на языке и просто, чёрт побери, космическое наслаждение. — Ну и как ты справляешься? — спросил Хёншик и, поднеся к губам тонкую, почти невесомую и поблёскивающую в скупом утреннем свете чашку, он поверх её края посмотрел на Тэхёна цепким, изучающим и полным самой искренней, неприкрытой озабоченности взглядом, который, впрочем, совершенно не вязался с его нарочито-беззаботным, почти игривым тоном. — Ебусь с Чонгуком, так и справляюсь, — с едким, ядовитым и пропитанным густой, концентрированной защитной иронией сарказмом ответил Тэхён, даже не поднимая на друга глаз, продолжая помешивать свой собственный, уже порядком остывший чай изящной, серебряной и позвякивающей о край чашки ложечкой. — Я серьёзно, — хмуро, с мгновенно посуровевшей интонацией, уточнил Хёншик. — Я тоже, — кивнул Тэхён и, наконец, резко, с внезапным, почти вызывающим и полным какой-то первобытной, звериной и обезоруживающей прямоты движением, он вскинул голову и посмотрел прямо в глаза своему другу, и в его собственном, низком и рокочущем от плохо скрываемого, застарелого и разъедающего его изнутри напряжения тоне, не было и тени притворства, — если бы я с ним не трахался, то я бы, наверное, уже вздёрнулся. — Он так хорош? — пытаясь изобразить игривое, почти поддразнивающее и полное лёгкого, светского и ни к чему не обязывающего любопытства, поинтересовался Хёншик, но его взгляд — тёмный, проницательный и ничего не упускающий взгляд — выдавал его с потрохами, и в нём, в этом взгляде, плескалась самая настоящая, глубокая и ничем не прикрытая озабоченность этими его словами, этим его тоном и этой его пугающей прямотой. — Он отвлекает, — выдохнул Тэхён и, отставив наконец звякнувшую ложку, он откинулся на спинку своего стула. — Если поначалу я думал, что спокойно перенесу этот плевок в спину от Доюна, то сейчас понимаю, что у меня немного, совсем немного, начинает ехать крыша. — На тему? — уточнил Хёншик и, чуть подавшись корпусом вперёд, он всем своим видом, каждым своим напряжённым и полным самого настоящего, сосредоточенного и дружеского внимания жестом подталкивал Тэхёна продолжить, выплеснуть, выговориться. — На тему того, от кого я ещё могу получить удар в спину, — напряжённо, с глухой, рокочущей и пропитанной плохо скрываемой, закипающей и рвущейся наружу яростью интонацией процедил Тэхён и, отведя взгляд в сторону, в пустой и залитый холодным, безжизненным светом угол своей огромной кухни, он замер, — мы не были с Доюном друзьями, но он столько лет был моим секретарём, что у меня и мысли не было, что он так легко, за просто так, променяет мою мечту, мою, чёрт побери, мечту, ради этого его откровенно глупого и дурацкого хода. — А Чонгук? — поинтересовался Хёншик, и, произнеся это, он всем своим видом дал понять, что не имеет об этом альфе никакого, даже самого смутного и отдалённого представления, но при этом он, разумеется, желал сейчас только одного — чтобы Тэхёна никто никогда и ни при каких обстоятельствах больше не добивал, не предавал и не смел ранить в уязвимую и тонкую спину. — Он в спину не ударит? — Он скорее плюнет мне прямо в лицо, — усмехнулся Тэхён, и от этого внезапного, неожиданного и такого тёплого и почти нежного образа, вспыхнувшего в его голове, по его искусанным и всё ещё хранящим память о прошлой ночи губам скользнула лёгкая улыбка, — именно поэтому он сейчас мне как якорь, я зацепился за него, отчего и живу, и работаю, не позволяя себе утонуть в этом дерьме сомнений и переживаний. — Ты успеешь к Парижу? — спросил Хёншик и, переведя свой взгляд в сторону огромной, уходящей вниз лестницы, где в гулком и просторном первом этаже, словно на поле битвы, высились живописные и красноречивые горы тканей, эскизов и пуговиц, он всем своим видом давал понять, что его вера в друга всё ещё непоколебима, но эта предательская и грызущая тревога за него никуда, увы, не делась. — Да, — уверенно, с внезапной твёрдой и непоколебимой интонацией заявил Тэхён, — Чонгук действительно качественно разгружает мне мозг… — И напрягает задницу, — пошутил в параллель Хёншик, и, подмигнув, он всем своим видом продемонстрировал, что всё ещё, несмотря ни на что, пытается удержать этот их разговор на поверхности, не давая ему скатиться в эту мрачную, тёмную и засасывающую пучину. — Поэтому я нашёл то, что должно произвести хорошее впечатление на неделе моды, всё же в Европе куда больше альф, которые борются с неудобной одеждой и отстаивают комфорт, — сказал Тэхён и, сделав маленький, осторожный и глоток, он чуть, самую малость, приоткрыл перед своим другом новую, свежую и ещё не виданную никем концепцию своей коллекции. — Удобство удобством, но ты не переусердствуй, потому что поглазеть на красивые формы альф всегда хочется, — всё ещё стараясь лёгким, почти невесомым и обволакивающим тоном не дать их беседе утонуть в мрачной, несвойственной им обоим атмосфере, пошутил Хёншик. — Поглазеешь, когда альфа согласится лечь к тебе в постель, — пытаясь поддержать шутливый, почти легкомысленный тон, ответил Тэхён, но вышло это, надо признать, вяло, бледно и с почти неуловимым и саднящим привкусом усталости на корне языка. — Тебе легко говорить, у тебя молоденький альфа простыни греет. У него там друга нет? — продолжал Хёншик и, поднеся к губам свою чашку, он поверх неё бросил на Тэхёна лукавый, многозначительный и полный самого настоящего, охотничьего и хищного любопытства взгляд. — Есть, но он тебе не понравится, — усмехнулся Тэхён, и, на мгновение прикрыв глаза, он с лёгким смешком вспомнил Юнги, — на язык язва. Да и проныра, своего никогда не упустит. — Нет, мне бы что-то поотзывчивее и поприятнее, — кивая и тем самым подытоживая этот их небольшой экскурс в личную жизнь неизвестных ему альф, произнёс Хёншик. — Таких друзей у него нет, — без каких-либо эмоций, с сухой, почти механической и рубленой интонацией отрезал Тэхён. — Как на него Чимин реагирует? — спросил Хёншик и, ловко, почти незаметно меняя заходящую в тупик тему, он выжидающе, с мягкой улыбкой посмотрел на друга. — Нормально, — пожав плечами, ответил Тэхён и, сделав ещё один маленький и почти рассеянный глоток уже порядком остывшего чая, он добавил: — Мне кажется, они вполне себе подружились. Богом, правда, жутко бесится, звонит мне периодически с претензиями, что я позволяю им слишком много общаться и вообще дурак, что доверяю Чонгуку отвозить Чимина в школу. Я уже даже трубку беру через раз. — Так вообще не бери, — предложил Хёншик, и, чуть поведя плечом, он всем своим видом дал понять, что эта проблема кажется ему надуманной и имеющей одно простое и элегантное решение. — Он же там всё бросит и прилетит, а потом меня обвинит в срыве своего заказа, — едким, пропитанным плохо скрываемым раздражением и усталой, застарелой иронией тоном озвучил безрадостные, предсказуемые и до зубовного скрежета знакомые перспективы Тэхён. — Ну, Богома можно понять, — протянул Хёншик, и, чуть скривившись, он на мгновение замер, — он, в отличие от тебя, воспринимал ваши пошоркивания очень серьёзно. — Мне кажется, что воспринимать меня в те годы серьёзно мог только наивный глупец, — скептически, с лёгкой, почти брезгливой и полной самого настоящего, холодного и отрезвляющего цинизма усмешкой, выдал Тэхён. — Так он таким и был, — фыркнул Хёншик и, отсалютовав ему своей чашкой, он сделал глоток. — Тогда не вижу своей вины, — выдал Тэхён и, скрестив руки на груди в защитном жесте, он откинулся на спинку стула, — я не скрывался и лапшу на уши ему о вечной любви не вешал. — А сейчас что? Стал серьёзным? — ухватившись за эту его, так неосторожно и так многообещающе брошенную мысль, словно хищник, почуявший добычу, поинтересовался Хёншик, и, чуть прищурившись, он всем своим видом дал понять, что этот его вопрос — отнюдь не праздный. — Ты о чём? — не понял его Тэхён и, нахмурившись, он посмотрел на своего друга с внезапно возникшим напряжённым и настороженным выражением лица. — Чонгуку лапшу на уши вешаешь? — детализировал свой вопрос Хёншик, и в его голосе, прозвучавшем теперь с вкрадчивой, почти невесомой и проницательной интонацией, сквозило плохо скрываемое и жадное любопытство. — Нет, не вешаю, — подтвердил Тэхён и сразу же, без какой-либо паузы, он добавил: — Но тут есть своя особенность: это Чонгуку не нужны серьёзные отношения, и в союз он не желает. — Это он тебе сказал? И ты поверил? — недоверчиво, со скептическим, изучающим и разочарованным прищуром уточнил Хёншик. — Сказал, — кивнул Тэхён, и, отставив чашку, он спокойно, с обезоруживающей и логичной интонацией, продолжил: — Но его действия это лишь подтверждают. — Ты чего, очнись, — с чувствами, с внезапной, горячей и рвущейся из самой глубины его души интонацией обратился к нему Хёншик, с укоризненным, почти возмущённым и полным самого настоящего, дружеского и искреннего негодования тоном, в котором сквозила неподдельная тревога, — он же даже жить к тебе переехал. — Это я настоял, — с нажимом, со стальной, твёрдой интонацией озвучил Тэхён и, чуть поморщившись, он добавил: — И он согласился только на условиях, что это до Парижа. — А ты? — перевернул вопрос Хёншик и, впившись в своего друга пронизывающим, ничего не упускающим и требовательным взглядом, он замер в ожидании ответа. — Ты в него не втрескался? — Нет, — без малейших колебаний, без крошечной заминки заявил Тэхён и, посмотрев на Хёншика со спокойным, уверенным и полным какой-то абсолютной, непоколебимой холодной решимости взглядом, он добавил: — За это можешь не переживать… — А я как раз переживаю, что ты пока нет, — выдохнул Хёншик, и, откинувшись на спинку своего стула, он всем своим видом продемонстрировал глухую, бессильную и нарастающую в нём тревогу. — Мне никто не нужен, мне нравится жить только свою жизнь и не подстраивать её под кого-то другого, — как вызубренную и спасительную мантру, отчеканил Тэхён эти свои излюбленные, давно затверженные удобные слова. — Но Чонгук, — озвучил Хёншик, и, произнеся это, он словно направил эту упрямую, блуждающую и сопротивляющуюся мысль своего друга в правильное русло. — Это временно, — чётко обозначил Тэхён, — да и он от меня вообще ничего не требует, отчего мне вообще не пришлось хоть как-то поменять свой образ жизни. Он даже вписался в мою манеру спать. — То есть ему нормально, когда по нему всю ночь туда-сюда ползает целый взрослый омега? — не сдержавшись и с лёгким подтрунивающим и полным самого настоящего, лукавого и озорного любопытства смешком спросил Хёншик, прекрасно помня тот самый, давний и почти легендарный случай в отпуске, когда они с Тэхёном, уставшие и пьяные, уснули в одной постели. — Он так крепко спит, что разбудить его — это ещё то испытание, — пояснил Тэхён и, чуть усмехнувшись, он на мгновение прикрыл глаза, и в его голове, словно по заказу, вспыхнула умиротворяющая и тёплая картина спящего, разметавшегося по подушке и ни на что не реагирующего Чонгука. — Сядь ему на лицо, уверен, проснётся он быстро и приятно, — возвращая в свой тон весёлые, игривые и почти развязные ноты, предложил Хёншик, подмигнув. — Мы пока такое не практикуем, — не поддержав эту шутку и ответив своим обычным ровным тоном, произнёс Тэхён. — Он тебе ещё ни разу не отлизывал? — удивился Хёншик и, на самом деле, зная, каким именно сильным, ненасытным и почти маниакальным любителем римминга является его друг, он на мгновение потерял дар речи. — Нет, — подтвердил Тэхён и, чуть поведя плечом, он добавил с философской, спокойной и интригующей интонацией: — Всему своё время, пока меня вполне устраивает то, что есть. — У него длинный? — озвучил внезапную, озарившую его и такую логичную догадку Хёншик, и, весь подобравшись, он замер в ожидании ответа, чувствуя, как его собственное, жадное любопытство разгорается в нём с новой, утроенной силой. — У него толстый, — не став скрывать, играть в глупые, светские и неуместные сейчас игры, ответил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с низкой, гортанной и полной самого настоящего собственнического и животного удовлетворения интонацией, не было и тени смущения. — Да ладно? — потрясённо, с широко распахнутыми, полными самого искреннего, неподдельного и завистливого изумления глазами, выдохнул Хёншик. — Чем больше слушаю, тем сильнее понимаю, что он — прям попадание в десяточки по всем линиям твоих предпочтений. — А знаешь, какое главное совпадение? — подначивая это разгоревшееся и уже пылающее в глазах его друга любопытство, спросил Тэхён и, не дожидаясь ответа, он, с хитрой, коварной и полной самого настоящего, тёмного и порочного удовольствия усмешкой, выдал: — Мы оба не хотим союза и детей. Если это не поменяется, то да, думаю, мы продержимся вместе довольно долго. — Альфам свойственно менять своё мнение, — протянул Хёншик и, произнеся эту свою философскую, тягучую и горькую истину, он сделал глоток уже совсем, окончательно остывшего чая. — Поэтому и говорю «если», — подчеркнул Тэхён и, отставив свою пустую, звякнувшую о столешницу чашку, он закончил: — Сейчас наиграется в адвоката, поняв, что альфе нужно работать в десятки раз лучше омеги, чтобы хоть чего-то добиться, и пойдёт мужа искать. — Не возьмёшь его замуж? — озадаченно уточнил Хёншик. — Он же идеальный пазл. — Мне никто не нужен, тем более с перспективами до конца жизни, — вновь, словно заевшая и бесконечно повторяющаяся пластинка, произнес Тэхён с холодной, отстранённой и полной самого настоящего, ледяного и непробиваемого эгоизма интонацией, в которой не было и тени сомнения. — Меня ты тоже не рассматриваешь до конца жизни? — подколол его Хёншик. — Не сравнивай. Это разное, — строго, с внезапно посуровевшей и не терпящей глупых, легкомысленных и неуместных сейчас сравнений интонацией выдал Тэхён. — А чем? — уточнил Хёншик и, чуть склонив голову набок, он уставился на своего друга цепким, требовательным и ничего не упускающим взглядом. — С тобой мы друзья, быть другом с Чонгуком я не смогу, и не только из-за того, что мы спим, а потому что мы с ним реально из разных миров, — кратко, со скупой, сдержанной и усталой интонацией объяснил Тэхён, — он умный альфа, тут я даже не спорю, но у нас с ним не сходится взгляд на жизнь, особенно на деньги. — Меркантильный? — пытаясь угадать и нащупать глубинную и так тщательно скрываемую его другом причину, спросил Хёншик. — Нет, наоборот, отказывается от моей помощи, пытаясь всего добиться самостоятельно, что иногда жутко бесит, — пытаясь сдержать рвущиеся наружу горячие и колючие эмоции, озвучил Тэхён и, чуть сжав челюсти, он добавил: — Я останавливаюсь всегда буквально в шаге от того, чтобы не высказать ему всё, что я думаю. — Так а в чём тогда проблема? — озадаченно выдал Хёншик. — Я тебя вообще перестал понимать. Ты будто отговорки ищешь. — Я не ищу отговорки, — ощетинился Тэхён и колко, с внезапной, животной и готовой вот-вот перейти в нападение интонацией, посмотрел на друга, — просто мне не нравится это ощущение, что я должен прилагать усилия и настаивать на правильной позиции. — Вообще не понимаю, — мотнул головой в коротком, скупом и полном самого настоящего глухого и бессильного раздражения жесте, произнёс Хёншик. — Я его старше и я омега, — утвердил Тэхён, и, произнеся это, он словно поставил невидимую, жирную и окончательную точку в этом вопросе. — Почему он просто не принимает за факт то, что я знаю, как лучше? — Тебе? — хмыкнул Хёншик, и от короткого, едкого и полного самой настоящей, отрезвляющей и раздражающей иронии вопроса Тэхён на мгновение опешил. — Что? — не понял он смысла этого его колючего уточнения. — Лучше тебе? — дополнил Хёншик, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил, звуча теперь с холодной, аналитической и безжалостной интонацией, в которой не было и тени былого сочувствия. — Конечно, ты это знаешь. Но он-то тут при чём? — Теперь я тебя не понимаю, — раздражаясь всё больше и чувствуя, как его собственные виски начинают сдавливать тугие, горячие и пульсирующие тиски, озвучил Тэхён. — Потому что ты не слышишь других людей, — переходя в медленное, неумолимое и хладнокровное словесное наступление, сказал Хёншик, и, не моргая, он посмотрел прямо в потемневшие и полные самого настоящего, глухого и закипающего гнева глаза. — Ты утверждаешь, что тебе никто не нужен, хотя на самом деле ты просто не сможешь построить нормальные отношения. Ты эгоист и не желаешь даже на сантиметр менять свою жизнь, то есть живой человек с чувствами и эмоциями тебе вообще не интересен. Вот был бы послушный робот, который бы как невидимка вписался в твои порядки, вот тогда бы ты подумал об отношениях. Но это не отношения, отношения строятся между самодостаточными людьми, которые притираются, идут на компромисс и ищут баланс, чтобы быть вместе. — Это похоже, ты меня не слышишь, — недовольно, с низкой, рокочущей и пропитанной плохо скрываемой, закипающей и рвущейся наружу яростью интонацией парировал Тэхён, — я же говорю, мне не нужны отношения. К моему счастью, моя ошибка молодости подарила мне сына, и я не слушаю эти вечные претензии от родителей насчёт наследника. Я получил право на свободную жизнь, и я это не упущу. Ты хочешь убедить меня, как надо жить, а мне так жить не надо. — То есть если Чонгук сегодня вернётся и попросит его отпустить, ты это сделаешь? Не попытаешься понять, что не так, и исправить это? — создавая словами ситуацию, спросил Хёншик. — Нет, — сразу, даже не раздумывая и не давая себе секунды на размышление, ответил Тэхён, — я его отпущу. Хотя буду надеяться, что сделает он это всё же не сегодня, потому что пока я не доделал коллекцию. Хмыкнув и произнеся это, он, сам того не замечая, признал вслух тёмную, постыдную и эгоистичную правду. — Ты им так откровенно пользуешься, — неодобрительно, с укоризненной и полной дружеского разочарования интонацией протянул Хёншик. — Как и он мной, — вернул ему Тэхён и, разведя руками в стороны в глухом, защитном и красноречивом жесте, он добавил: — У нас с ним вполне деловое взаимодействие. Всех всё устраивает. — Ты уверен, что Чонгука всё устраивает? — допытывался Хёншик и, прищурившись, он продолжал сверлить своего друга цепким, ничего не упускающим и полным самого настоящего, скептического и недоверчивого сомнения взглядом. — Уверен, — резко, рвано и с внезапной, хлёсткой и отчаянной интонацией бросил Тэхён. — И ты не будешь потом кусать локти, что упустил альфу, который тебе подходил, просто потому что не пожелал впустить его в свою жизнь и выделить место получше, чем табуретке? — также не отставал от него Хёншик, и, откинувшись на спинку своего стула, он всем своим видом дал понять, что эта его атака ещё далека, очень далека от завершения. — Почему ты решаешь за него? — ещё больше раздражаясь, цедил Тэхён. — Ему тоже не нужно какое-то там место в моей жизни. — А ты пробовал? — в абсолютный и разительный противовес его разъярённому, взвинченному и готовому вот-вот взорваться состоянию, спокойно, почти меланхолично, говорил Хёншик. — Что пробовал? — куце, с отрывистой, нервной и полной самого настоящего, бессильного и рвущегося наружу гнева интонацией бросил Тэхён. — Дать что-то кроме секса, — пояснил Хёншик и, сразу же не давая своему другу ни единого шанса на очередной язвительный и защитный выпад, он продолжил: — Например, свои эмоции и чувства. — Да какие чувства… — на этом возмущённом, рвущемся из самой глубины его груди и полном самого настоящего, искреннего и обжигающего гнева выдохе начал было Тэхён, но Хёншик, резко и неумолимо, перебил его: — Про Доюна, — обозначил он, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он замер, — ты рассказал Чонгуку? — В общих чертах, — скривив губы в лёгкой, брезгливой и надменной гримасе, ответил Тэхён. — То есть ты не рассказал ему, как тебя кроет от всего этого? — колупая его, казалось бы, непробиваемую, стальную и ледяную броню буквально маленькой, ювелирной и почти незаметной ложечкой, уточнял Хёншик, медленно, настойчиво и неумолимо добираясь до горькой и скрываемой ото всех истины. — Нет, а зачем? — риторически, с взвинченным, возмущённым и полным самого настоящего, искреннего и плохо скрываемого отчаяния тоном выпалил Тэхён. — Думаешь, ему интересно слушать моё нытьё о том, какой это пиздец? У него в голове только его карьера, дела и прочее. — Не попробуешь — не узнаешь, — вновь с философской, спокойной и умиротворяющей интонацией оценил Хёншик. — Если бы он тебе отказал, сказав что-то про то, что он слишком занят для разговора, или отвечал тебе что-то из серии «угу, ага, понятно», то я бы от тебя отстал. Но ты даже… — И не буду, — резко прервал его Тэхён, за него заканчивая эту раздражающую мысль, — у нас с ним изначально уговор был иной. Да и ты меня словно не слышишь, я же сказал, мне никто не нужен, и пытаться установить какую-то крепкую эмоциональную связь с Чонгуком я не буду. Мне хватает крепкой сцепки. Я тебя сейчас вообще не понимаю, какое тебе дело до моей личной жизни? — распаляясь всё больше и больше, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается, а сердце заходится в бешеном, глухом и каком-то паническом ритме, пошёл в атаку Тэхён. — Очень даже прямое, — не стушевавшись и не дрогнув ни единым мускулом на своём лице, озвучил Хёншик, — потому что когда твой ненаглядный Чонгук от тебя уйдёт, то тебя, разваливающегося на части, придётся собирать нам, пытаясь, не знаю, скотчем скрепить детали. — Скотчем? — едко, с полной самого настоящего, чёрного и беспросветного сарказма усмешкой, хмыкнул Тэхён, и, цепляясь за эту случайную игру слов, он съехал с опасной, скользкой темы. — Не люблю такой алкоголь, но хорошо, проверим его работоспособность. — Ты просто невыносим, — сдержанно, с глухой, разочарованной и полной самого настоящего, бессильного и горького осуждения интонацией, обозначил Хёншик. — Так ты перестань пытаться меня куда-то вынести, и сразу всё станет хорошо, — опять в излюбленной, раздражающей и защитной манере, переиначивая слова и превращая этот серьёзный разговор в неприятный и никому не нужный каламбур, выдал Тэхён. Вздохнув, Хёншик покачал головой и замолчал, и лишь через какое-то время он, наконец, завёл безопасный, спокойный разговор про их общих друзей, медленно, по крупицам и с видимым, почти физическим усилием, выправляя накалившуюся до предела, звенящую и готовую вот-вот лопнуть и разлететься на острые, режущие осколки напряжённую атмосферу между ними. ***** — Ты чего? С Тэхёном поругался? — настороженно спросил Юнги и, оторвавшись от своего монитора, он развернулся на стуле всем корпусом к застывшему и явно витающему где-то далеко-далеко отсюда Чонгуку, пользуясь тем, что Хосок только что, буквально пару минут назад, уехал подавать долгожданное и выстраданное ими заявление по их последнему делу мистера О. — Нет, — мотнув головой и выныривая из глубокого, мрачного и вязкого, затягивающего в себя раздумья, ответил Чонгук, но по одному только его тону, по этому его глухому, рассеянному и полному какой-то невысказанной, грызущей его изнутри задумчивости голосу Юнги безошибочно понял, что его друг, несмотря на это короткое, рубленое и такое, казалось бы, невинное отрицание, всё ещё пребывает где-то не здесь, — я просто думаю над всей этой ситуацией с Хваном. Сказав это, он на мгновение замолчал и, бросив быстрый, полный бессильного негодования взгляд куда-то в сторону приоткрытой двери, за которой слышались приглушённые, деловитые голоса их коллег, он уточнил: — Сегодня на кухне слышал, как несколько сотрудников обсуждали коллекцию Хвана и были в восторге от всей этой идеи с полуюбками. И это же ужасно нечестно, несправедливо. — А, — понимающе протянул Юнги, узнавая в этом его настроении эту самую, вечную и неизлечимую, словно хроническая болезнь, тягу Чонгука, — твоя вечная тяга к справедливости. Но что ты можешь сделать, если Тэхён решил спустить эту ситуацию? — Я не знаю, — с чувством, с тяжёлым, шумным и полным самого настоящего, искреннего и рвущегося наружу отчаяния выдохом выпалил Чонгук, и несильно, почти машинально, он отбросил от себя ручку, которой до этого чисто на автомате делал пометки на копии лежащего перед ним документа, и от этого резкого, почти брезгливого и такого красноречивого жеста Юнги понял, что его друга эта ситуация зацепила куда сильнее, чем он сам, возможно, готов был признать, — но так не должно быть. — Может, и не должно, — поддержал его Юнги и, чуть пожав плечами, он сразу же прагматично уточнил: — Но это не твоя забота, забей. Главное, что второго слива не будет, потому что у Кима бы не хватило времени, а у тебя — спермы. Пошутив и бросив на Чонгука короткий, подначивающий и полный самого настоящего, дружеского и слегка ехидного веселья взгляд, он, впрочем, практически сразу же пожалел о своей шутке, потому что Чонгук, одарив его тяжёлым, мрачным и полным плохо скрываемого, глухого и рвущегося наружу недовольства взглядом, сдавленно, с низкой, рокочущей и пропитанной самой настоящей, бессильной и закипающей где-то глубоко внутри яростью интонацией выдал: — Вообще, Тэхён объяснил мне, что для него опасно в плане репутации, а что — нет. Точнее, я у него выпытал и сделал выводы, но всё равно суть та же. — Что ты задумал? — обречённо протянул Юнги, уже прекрасно, по одному лишь этому его тону и по этому опасному, лихорадочному блеску, загоревшемуся в чёрных, потемневших и полных самого настоящего, азартного и охотничьего возбуждения глазах, понимая, что этот хитрый, изворотливый и обожающий строить свои бесконечные, многоступенчатые и такие гениальные схемы, планы и цепочки мозг его друга уже явно что-то собрал, выстроил и приготовил к исполнению. — Араки, — произнёс Чонгук, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он понизил голос до едва различимого, заговорщицкого и полного самого настоящего, трепещущего и опасного воодушевления шёпота, — если бы он где-то на интервью оговорился об этом, то это было бы супер. Тогда не нужно было бы указывать на секретаря и на министра. Просто бы сказал, что он был на одном мероприятии, где был Тэхён со своим альфой, который и был одет в этот фасон, ещё до того, как Хван выпустил такую задумку. — Зачем это ему? — скептически спросил Юнги и, скрестив руки на груди, он всем своим видом дал понять, что эта его идея — не более чем нежизнеспособный в их реальном мире порыв. — Ну, он же тоже понимает, что Хван поступил нечестно, — негодовал Чонгук, чуть повысив голос. — И что? — выдал Юнги и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил с наставительной, терпеливой и усталой интонацией, в которой сквозила горькая и выстраданная им самим правда жизни: — Чонгук, у вас разные жизни. Твоя работа — с этой несправедливостью бороться, его — в этой несправедливости жить. Не пытайся применить наши методы к его ситуации. Араки нет никакого смысла и выгоды топить Хвана так публично просто ради того, чтобы успокоить твою, не знаю, совесть. — Я всё ещё верю, что не всё измеряется выгодой, — несогласно буркнул Чонгук и, отведя взгляд куда-то в сторону, он всем своим видом дал понять, что этот их разговор ему, мягко говоря, неприятен. — Настолько, что готов рискнуть репутацией Тэхёна? — уколол его Юнги, и, хмыкнув, он с лёгкой, почти невесомой и снисходительной усмешкой, скользнувшей по его губам, откинулся на спинку своего стула, наблюдая за тем, как его друг, услышав это, мгновенно, словно от удара, вздрогнул и замер. — В смысле? — озадаченно, с растерянной и полной самого настоящего, неподдельного и испуганного недоумения интонацией выдал Чонгук и резко, одним рваным и тревожным движением, он перевёл взгляд на Юнги, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив один глухой, тяжёлый удар, замирает где-то в груди. — В прямом, — на автомате отбил Юнги, принявшись пояснять с холодной, аналитической и не оставляющей ни единого шанса на возражение интонацией, в которой сквозила убийственная и отрезвляющая логика: — Если этот Араки настолько влиятельный, что от его слова зависело то, кто из них двоих поедет в Париж, то не думаешь ли ты, что твоя попытка покачать перед ним права приведёт к тому, что он ополчится против Тэхёна? — Но это же я приду просить? — не унимался Чонгук, и, нахмурившись, он всё ещё всем своим существом сопротивлялся этой его неумолимой и неопровержимой логике. — А ты — это кто? — обозначил Юнги и, выдержав короткую, но наполненную звенящим и почти осязаемым напряжением паузу, он, наконец, произнёс: — Ты альфа Ким Тэхёна. Весь негатив с тебя перейдёт на него. Ты об этом подумал? — Да чёрт бы их всех побрал, — процедил Чонгук и, чувствуя, как его собственная, только что бушевавшая и рвавшаяся наружу жажда справедливости натыкается на эту глухую, непробиваемую и такую отвратительную стену реальности, он резко подтянул к себе пухлые и требующие его немедленного внимания папки с документами, всем своим видом показывая, что продолжать этот разговор он более не желает. — Вот эта правильная позиция, — для проформы сказал Юнги и тоже, вслед за своим другом, возвращая всё своё внимание исковому заявлению, он в глубине души надеялся, что его упрямый, колючий и такой дорогой ему друг действительно, по-настоящему последует этому его совету. ***** 3 марта 2027 года. Среда. Возвращаясь домой после бесконечного рабочего дня в офисе, Тэхён, нажав на пульте кнопку, чтобы тяжёлые массивные ворота гаража с тихим жужжанием поползли вверх, сразу же одним движением подогнал машину к нужному, отведённому именно для этого автомобиля отсеку, и едва металлические, гулко лязгнувшие за его спиной створки вновь, повинуясь новому нажатию кнопки, начали своё медленное движение вниз, он, выходя из салона, мгновенно почувствовал, что что-то здесь не так. — Господи, почему тут так жарко? — недоуменно спросил он, переведя взгляд на Чонгука и Чимина, которые, сидя за одним из его массивных рабочих столов — один, обложившись бесчисленными и пухлыми учебниками, а другой, уткнувшись в свои вечные папки с документами, — оба, по причине этой, по-видимому, совершенно невыносимой и тропической духоты, были одеты лишь в лёгкие майки и в свободные шорты, и только после этого, оглядевшись, он увидел распахнутую настежь и ведущую во внутренний двор входную дверь, в которую, словно в какой-то отчаянной попытке проветривания, врывался холодный, сырой и такой желанный сейчас воздух. — Я не знаю, — ответил Чонгук, и, оторвавшись от своих документов, он поднял на Тэхёна слегка обескураженный взгляд, чувствуя, как по виску, щекоча и раздражая, скатывается медленная, тягучая и горячая капля пота. — Я приехал, уже так было, но Чимин сказал, что у тебя дела, и я не стал звонить. — Чимин, — строго выдал Тэхён и, резко развернувшись, он направился в сторону широкой, уходящей ввысь лестницы, но, поравнявшись с ней, он, вместо того чтобы подняться наверх, обогнул её и, свернув в тёмный закуток, он, уже на ходу, бросил: — Но ты же знаешь, где находятся все коммуникации, — и с этими словами он, толкнув неприметную, узкую и выкрашенную в тот же цвет, что и стены, дверь, скрылся внутри небольшой, душной и забитой трубами и проводами подсобной комнаты. — А толку? — с глухим и плохо скрываемым недовольством выдал Чимин, выпрямившись около стола, у которого до этого он, опираясь локтями на столешницу, стоя читал свою нудную книгу. — Я всё равно там ничего не понимаю. — Ты мог показать Чонгуку, — сказал Тэхён и, выйдя из подсобки и с этим глухим стуком закрыв за собой дверь, он, смахнув со лба липкую, противную и мгновенно выступившую испарину, продолжил: — Температура была на максимуме, я вызову мастера, пусть проверит, почему она подскочила, — объяснил он и, подойдя к столу, он с привычным, оценивающим взглядом осмотрел живописный, раскинувшийся перед ним учебно-рабочий беспорядок, и вдруг, зацепившись взглядом за выглядывающий из-под какой-то папки и поблёскивающий в скупом свете ламп уголок фотографии, он, движимый внезапным любопытством, вытащил его на свет, спрашивая у Чонгука: — Зачем это тебе? Подняв взгляд и увидев, что именно, какую именно фотографию взял в свои руки Тэхён, Чонгук, чуть поведя плечом, ответил: — А, так это новое дело, — произнёс он и, уточняя, добавил: — Ты его знаешь? — А кто не знает Ким Джихана? — хмыкнул Тэхён и, покрутив в своих пальцах этот глянцевый, явно сделанный на каком-то светском мероприятии снимок, он с лёгкой, едва уловимой и полной самого настоящего, плохо скрываемого и мрачного удовлетворения усмешкой уточнил: — Всё же Хан Сонмин решился от него уйти? — Да, — ответил Чонгук и, мгновенно всем своим существом подобравшись и почувствовав знакомый и азартный охотничий кураж, он заинтересованно, с внезапно вспыхнувшей и рвущейся наружу надеждой, посмотрел на Тэхёна, — скажи, что тебе есть что мне рассказать. — Возможно, — загадочно, с тягучей, интригующей и многообещающей интонацией хмыкнул Тэхён, и резко, словно вспомнив о чём-то важном, он обратился к Чимину, убрав из тона прежнюю, расслабленную и почти игривую манеру: — Чимин, иди сделай мне чай. — А почему я? — возмутился тот, и, вскинув голову, он сверкнул на омму потемневшими, полными самого настоящего, детского и такого искреннего негодования глазами, чувствуя, как его собственные, сжимающие эту дурацкую книгу пальцы, начинают подрагивать от обиды. — А почему не ты? — парировал Тэхён и строго, с тяжёлым, не терпящим пререканий и прибивающим к полу взглядом, он посмотрел на сына. — Иди, мы сейчас поднимемся. — Хорошо, — выдал Чимин, и дёрганым движением он захлопнул книгу и принялся демонстративно шумно и громко складывать их одна на другую. — А можно тогда Чонгук будет забирать меня после школы? — Что? — уточнил Тэхён и, на мгновение опешив от внезапной и наглой просьбы, он, чуть склонив голову набок, спросил: — А чем тебе мистер До не нравится? — Он мне человек посторонний, мне с ним некомфортно, — выдал Чимин и, прижав тяжёлые и неудобные книги к груди, он всем своим нахохленным, обиженным видом давал понять, что этот разговор для него, в отличие от его оммы, чертовски важен. — И всё? — едко, с лёгкой, пропитанной скепсисом и плохо скрываемой иронией усмешкой, хмыкнул Тэхён и, покачав головой, он добавил: — Чимин, он просто водитель, он и не должен быть тебе близким человеком. — Но… — Тем более, — сразу же, с нажимом, со стальной интонацией, вклинился Тэхён, и жестом ладони он указал на разбросанные по столу и терпеливо дожидающиеся своего часа документы. — У Чонгука своя работа, он не может каждый день уходить раньше, чтобы забирать тебя, тот раз был просто форс-мажором. — Но… — Никаких «но», Чимин, — отрезал Тэхён и, вложив в свой тон всю накопившуюся за день и так некстати выплеснувшуюся сейчас усталость, он добавил: — Это уже прихоть, а этому я потворствовать не буду, иди на кухню. Не сказав ни единого, даже самого короткого и сдавленного слова в ответ, но всем своим существом выказывая глухое, бессильное и клокочущее где-то глубоко внутри недовольство, Чимин развернулся и, звучно, громко и с нарочитой и демонстративной злостью топая по ступеням, направился наверх. Проводив его удаляющуюся сутулую фигурку долгим, тяжёлым взглядом, Тэхён, шумно выдохнув, повернулся к Чонгуку и, понизив голос до едва различимого шёпота, озвучил: — И это у него только начинают бушевать гормоны, — сказал он, покачав головой, добавляя: — Что дальше будет, даже представить страшно, — пояснил он и, словно стряхивая с себя липкое, тяжёлое и неуместное сейчас чувство, он вернулся к их прежней, оставленной теме: — Продюсер Ким действительно тиран, ему просто как-то повезло заметить Сонмина в молодом возрасте, влюбить в себя и на волне всех этих чувств подписать с ним этот рабский контракт. — То есть вы все знаете? — негодуя, с внезапно вспыхнувшей и рвущейся наружу горячей и колючей несправедливостью уточнил Чонгук и, чувствуя, как его собственное сердце, возмущённо и глухо забившись где-то у самого горла, начинает заходиться в бешеном, лихорадочном и праведном ритме, он уставился на Тэхёна. — Знаем, но ты же юрист и понимаешь, что наше знание бессильно против договора, — поучая и с мягкой, но при этом снисходительной и холодной интонацией остудил его пыл Тэхён, — поэтому ты можешь хоть весь договор перерыть, перекрутить, там нет лазейки, он специально его так делал. — И что ты предлагаешь? — нахохлившись, с упрямой, глухой и полной самого настоящего профессионального и уязвлённого самолюбия интонацией выдал Чонгук. — Отказаться? Мы выигрывали безнадёжные дела, и это… — Ну куда ты так несёшься, — цокнул Тэхён и, перебив его успокаивающим и ласковым тоном, он продолжил: — Я предлагаю тебе играть нечестно. — В смысле? — осёкся Чонгук, и, на мгновение замерев, он почувствовал, как его собственная, всегда такая непоколебимая и чёрно-белая картина мира, даёт крошечную и почти незаметную трещину. — Ты не выиграешь тут по закону, — пояснил Тэхён, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил с вкрадчивой, доверительной и обволакивающей интонацией, в которой сквозила тёмная и опасная мудрость. — Сонмин уже многим показывал свой договор, ему ничего хорошего не говорили, но, видимо, он дошёл до крайности, раз пошёл к юристам со стороны. Ты выиграешь, только если Ким Джихан сам согласится на мировую. — И как это сделать? — поинтересовался Чонгук, и, хоть он и спросил это скорее из жгучего и профессионального любопытства, он уже где-то глубоко внутри чувствовал, что ответ, скорее всего, ему, по его же собственным строгим и незыблемым моральным принципам, не понравится. — У Джихана много налоговых схем, — пояснил Тэхён и, чуть понизив голос, он продолжил: — Все это знают, понимают, но доказать не могут, потому что нет доступа к документам. Поэтому, если Сонмин их достанет, то вы получите на руки козырной туз. У них же явно раздельное имущество? — спросил он, указав на лежащие перед Чонгуком и пестрящие какими-то пометками и закладками документы. — Да, раздельное, — кивнул Чонгук и, бросив на них быстрый, цепкий и всё ещё полный какого-то смутного, неосознанного и глухого протеста взгляд, он добавил: — Сонмин работает на компанию Джихана, все деньги уходят Джихану, а Сонмин получает лишь зарплату. — Прекрасно, — оскалившись в хищной, безжалостной и предвкушающей ухмылке, указал Тэхён, и, кивнув, он словно поставил невидимую и окончательную точку в этом вопросе: — То есть все налоговые махинации не касаются Сонмина. Так что тихо и незаметно ищите через Сонмина документы под налоговые преступления, и когда вы поставите Джихана перед выбором: либо тюрьма и конфискация всего, либо отпустить Сонмина, то выбор будет очевидным. — Это, конечно, вариант, — задумчиво, с медленной, тягучей и неохотной интонацией начал Чонгук, и, почувствовав, как его собственные, выстраданные за годы учёбы принципы начинают трещать по швам, он добавил: — Но я бы хотел поискать ещё возможности по закону. Шантаж — это тоже преступление. — Сладкий, — обратился к нему Тэхён и, склонившись к нему с мягкой, почти ласковой и обезоруживающей улыбкой, заигравшей на его губах, он тихо, проникновенно и с пробирающей до мурашек и обволакивающей нежностью произнёс: — Если ты вступаешь на территорию моего мира, то прислушайся ко мне. — Тогда почему ты не сыграл грязно с Хваном? — уколол его Чонгук и, впившись в его глаза цепким, требовательным и ничего не упускающим взглядом, он замер, внимательно, до этой самой мельчайшей и почти неуловимой детали, следя за его реакцией. Помолчав несколько долгих, тягучих и наполненных звенящим и повисшим между ними напряжением секунд, Тэхён, наконец, ответил: — Потому что пока я не знаю, как, — признался он тихо, через силу, — но поверь, я это не забуду и в какой-нибудь удачный момент не протяну ему руки или подставлю подножку. — То есть ты этого хочешь? — с внезапным вспыхнувшим жадным интересом уточнил Чонгук, чувствуя, как его собственное сердце, заслышав это его признание, начинает биться быстрее и громче. — Конечно, хочу, — озвучил Тэхён и, придвинувшись ещё ближе, так, что их лица оказались разделены лишь жалкими, дрожащими от его собственного горячего и сбитого дыхания миллиметрами, он, придвинувшись к его манящим и приоткрытым губам, принялся дразнить его лёгкими, почти невесомыми и полными самого настоящего, тёмного и порочного обещания поцелуями. — Это ты обо мне? — немного дезориентированно выдал Чонгук, чувствуя, как его собственный рассудок, только что бывший таким ясным и сфокусированным, начинает предательски таять и расплываться под этим гипнотическим, обволакивающим натиском. — Разумеется, — выдохнул Тэхён прямо в податливые и сладкие губы, и, уже накрывая их своими, он, предвкушая долгожданный и заслуженный поцелуй, увы, не успел даже насладиться им, потому что с самого верха лестницы раздался громкий, пронзительный и полный самого настоящего детского и бесцеремонного недовольства голос Чимина: — Пойдёмте уже, сколько я буду вас ждать! Цокнув с разочарованной и досадливой гримасой, скользнувшей по его губам, Тэхён нехотя выпрямился и, проведя успокаивающей и чуть подрагивающей от невыплеснутого и застрявшего где-то в горле желания ладонью по напряжённой, вздымающейся от такого же, как и у него, сбитого и рваного дыхания спине Чонгука, он приглашающим движением головы позвал того пойти за ним наверх и уже на ходу захлопнул входную дверь, потому что температура в доме наконец начала медленно, но верно падать. ***** 4 марта 2027 года. Четверг. Проводя теперь, после этого вынужденного и судьбоносного пересмотра всей коллекции, бо́льшую часть своего времени не в уединённой домашней мастерской, а на фабрике и в офисе, где все, от главного закройщика до последнего, самого незаметного и безымянного стажёра, работали не покладая рук, потому что все до единой модели были уже, наконец, нарисованы, утверждены и запущены в самое активное и не знающее сна создание лекал, раскройку ткани и само, такое долгожданное и такое ответственное изготовление, Тэхён, чувствуя, как его собственные пальцы, исколотые и саднящие после бесконечных часов, проведённых за этим кропотливым и выматывающим ручным трудом, начинают мелко, предательски и противно подрагивать от усталости, он, разумеется, работал наравне со всеми, засиживаясь допоздна, и именно поэтому этот проклятый, звонивший уже энный раз телефон, настойчиво и требовательно вибрирующий в кармане его брюк и явно не собирающийся затихать, раздражал его сейчас до пульсирующей, горячей и закипающей где-то у самого основания черепа ярости. В конце концов, со свистящим, полным самого настоящего, с трудом сдерживаемого и рвущегося наружу гнева выдохом, он, отложив в сторону струящиеся ткани, нитки с иголками, всё же, наконец, полез в карман, выудил телефон и, бросив на него рассеянный взгляд, вдруг замер, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив удар, проваливается куда-то вниз, потому что на экране значилось имя: «Господин Кан Минхо, классный руководитель Чимина». — Что-то случилось с Чимином? — без каких-либо приветствий выпалил он и, прижав телефон плечом к уху, стремительно, почти бегом покинул общий зал, выходя в тихий коридор. — Здравствуйте, господин Ким, — раздался на том конце сдержанный, хорошо поставленный голос господина Кана, — смотря что подразумевать под словом «случилось». — Что вы имеете в виду? — грубо, с рвущейся наружу и не терпящей этих дурацких, витиеватых и уклончивых формулировок яростью, перебил его Тэхён, чувствуя, как его собственные пальцы, сжимающие корпус телефона, начинают неметь от напряжения. — Где Чимин? Что с ним? — Чимин сейчас на занятии, с ним всё в порядке, — ответил господин Кан, и от этих его слов, от этого его нарочито спокойного и даже какого-то убаюкивающего тона Тэхён, на мгновение прикрыв глаза, почувствовал, как ледяной, сковывающий и скрутивший все его внутренности в тугой, болезненный узел страх начинает медленно, едва заметно, но всё же отпускать его. — Но до руководства школы дошли некоторые разговоры, и мы считаем необходимым это с вами обсудить. Насколько мы знаем, аппа Чимина сейчас отсутствует, — с осторожными, прощупывающими и деликатными вопросительными нотами уточнил он. — Да, Богом сейчас в Китае, — подтвердил Тэхён и, чувствуя, как его собственное, только что бешено колотившееся где-то у самого горла сердце, начинает постепенно, понемногу возвращаться в свой обычный, ровный и размеренный ритм, он, тем не менее, уже предвидел, что этот разговор не сулит ничего хорошего. — Можете ли вы подъехать в школу в ближайшее время? — уточнил господин Кан с плохо скрываемой и настойчивой тревогой в тоне. — Да, я скоро буду, — ответил Тэхён и, развернувшись, направился в сторону своего кабинета, чувствуя, как его собственный, до этого сосредоточенный лишь на тканях и строчках разум, начинает лихорадочно, с пугающей и всепоглощающей скоростью, перебирать все возможные и невозможные причины этого внезапного, пугающего и неожиданного вызова. — Проходите сразу в кабинет директора Пак Союна, мы будем вас там ждать, — спешно, словно боясь, что Тэхён, не услышав, может пойти куда-то не туда, уточнил господин Кан. — Хорошо, — ответил Тэхён, после сбрасывая звонок, чувствуя, как его виски начинает сдавливать тугой, пульсирующий и горячий обруч. Взяв свои вещи и на ходу, почти не глядя и не сбавляя шага, бросив новому, переведённому сюда из отдела пиара и пока ещё временному и совершенно незнакомому с его бешеным ритмом секретарю, что он, возможно, сегодня уже не вернётся, Тэхён направился вниз, к своему автомобилю, уже предвкушая полную мрачных, тревожных и изматывающих душу мыслей дорогу до этой проклятой школы. ***** — Здравствуйте, господин Ким, — поприветствовал его грузный возрастной директор Пак Союн, и, сделав широкий приглашающий формальный жест в сторону обитого тёмной, потёртой на углах кожей стула, стоящего прямо перед его огромным, заваленным бумагами и блестящим от лака столом, он, чуть поклонившись, добавил: — Присаживайтесь. — Здравствуйте, директор Пак, — сдержанно ответил Тэхён и, коротко кивнув сидящему на стуле около стены господину Кан Минхо, он, не теряя более ни секунды, занял указанное место и, подавшись корпусом вперёд, он спросил: — Что случилось? — Дело в том, — неуверенно, со сбивчивой интонацией начал директор Пак, и, бросив быстрый взгляд на сидящего у стены господина Кана, он, казалось, искал у него поддержки, — что до нас дошли очень настораживающие разговоры между учениками, но сначала мы хотели у вас уточнить: знаете ли вы, кто подвозит вашего сына до школы? — Конечно, — уверенно ответил Тэхён и, чуть кивнув, он добавил: — Мой альфа. — Ваш альфа? — переспросил господин Кан и, подавшись корпусом вперёд, он с плохо скрываемым и многозначительным взглядом переглянулся с директором. — Да, — ещё раз с нажимом обозначил Тэхён, — так как аппа Чимина сейчас в отъезде, то Чимин временно проживает со мной. Со мной же живёт мой альфа, который завозит Чимина в школу по пути на свою работу, а после учёбы Чимина забирает мой водитель. Но в чём проблема? — настойчиво, с внезапным хищным и не терпящим более этих глупых, ходящих вокруг да около и явно чего-то недоговаривающих расспросов прищуром поинтересовался он и по очереди, цепко и не моргая, он уставился на двух застывших, напряжённых и явно чувствующих себя не в своей тарелке омег. — Дело в том, что, — повторяясь в этой своей заезженной формулировке, вновь начал директор Пак, и, сглотнув, он, наконец, выпалил, словно бросаясь в эту ледяную воду с головой: — Чимин всем говорит, что это его альфа. Сказав это, он сразу же, спешно и с испуганным, почти паническим и извиняющимся тоном добавил, видя, как резко, в одно короткое и неуловимое мгновение, меняется лицо Тэхёна, как оно каменеет и превращается в ледяную и не предвещающую ничего хорошего маску: — Поймите, мы просто не могли не среагировать на это, ведь он ещё ребёнок, ему только одиннадцать, а тут такое, что его привозит взрослый альфа на дорогой машине… — Это моя машина и мой альфа, — хлестко вклинился Тэхён и, чувствуя, как его собственное сердце, пропустив глухой, тяжёлый и полный самого настоящего, ледяного и обжигающего бешенства удар, заходится где-то у самого горла, он, переведя дыхание, добавил: — Ничего подобного, на что вы намекаете, там нет. — Но Чимин очень активно обо всём этом рассказывает, — вмешался в разговор господин Кан, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он продолжил с прощупывающей интонацией, где сквозила профессиональная настороженность: — Некоторые разговоры мы услышали через камеры, а про другие нам рассказали учени… — Позовите Чимина сюда, — перебил его Тэхён, властным, не терпящим возражений и полным самой настоящей, клокочущей и рвущейся наружу ярости жестом указав на дверь. Переведя вопросительный, ищущий поддержки и явно испуганный этим внезапным напором взгляд на директора, господин Кан, дождавшись разрешительно-позволительного, почти незаметного кивка, поднялся со своего места и, стараясь не шуметь и не привлекать к себе лишнего внимания, направился к выходу из пропитанного напряжением кабинета. — Господин Ким, — неловким, извиняющимся и заискивающим тоном начал директор Пак, и, сложив пальцы домиком на глянцевитой столешнице, он продолжил: — Вы поймите, мы ни в чём вас или вашего альфу не обвиняем, но мы обязаны обращать внимание на подобные… — Я всё понимаю, — твёрдо, с ледяной, не терпящей продолжения и отсекающей все эти дурацкие, ненужные и запоздалые оправдания интонацией заявил Тэхён и, выдержав короткую, но наполненную этим самым, звенящим и повисшим между ними напряжением паузу, он добавил: — И я благодарен вам за такую бдительность, потому что, возможно, в другой раз вы действительно пресечёте так настоящее преступление, но в этот раз вы вскрыли только дурной нрав моего сына, которому гормоны слишком сильно ударили в голову. — А вы уверены, что… — Уверен, — не дав ему продолжить, ответил Тэхён и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заговорил: — Вы можете не поверить моим словам о том, что он не мог такое сделать, но вы же понимаете, что настоящий педофил бы никогда не привозил свою жертву лично к школе и запретил бы рассказывать об их связи. — Да-да, — кивнул директор Пак, и, ухватившись за фразу, словно за спасительную соломинку, он закивал чаще и увереннее, — меня это тоже смутило. Мы же изучали психологию, нам рассказывали про людей с подобными отклонениями, и эта ситуация плохо вписывается в эти критерии. И если директор и хотел продолжить, он осёкся на полуслове, потому что услышал звук открывающейся двери в приёмной, а после — и в свой собственный кабинет. Зайдя в кабинет, Чимин бегло осмотрелся по сторонам и в ужасе остановил расширенный, полный самого настоящего, животного и ледяного страха взор на лице своего оммы, после чего мгновенно потупил взгляд в пол. Тэхён же одним плавным, текучим движением поднялся с кресла, развернулся всем корпусом к своему сыну и, впившись в него тёмным взглядом, спросил, цедя слова: — Значит, твой альфа? Чимин молчал, чувствуя, как его собственное сердце, заходясь в глухом, паническом и болезненном ритме, колотится где-то у самого горла, потом он шумно, с рваным, свистящим и полным самого настоящего, отчаянного и бессильного гнева присвистом дышал, затем он плотно, до тупого и ноющего напряжения в скулах, сжимал свои челюсти и, метаясь, смотрел по сторонам, словно в поисках призрачного и несуществующего спасения, а в итоге, не выдерживая, он, резко вскинув полный слёз и жгучей, несправедливой обиды взгляд, выпалил, срываясь на фальцет: — А что я ещё ему должен был сказать? Сон Джунхо поймал меня в коридоре сразу после того дня, как Чонгук забрал меня из школы, — начал он, и Тэхён, услышав это имя, сжал челюсти до боли в висках, потому что он бы ни за что, никогда и ни при каких обстоятельствах не хотел, чтобы имя Чонгука звучало в этом кабинете, но было уже, чёрт побери, слишком поздно, — и начал допытываться, кто это, что нас связывает, вот я и сказал, что это мой альфа, — продолжал он, а по его щекам уже бежали солёные и полные самого настоящего бессильного унижения слёзы, — если бы я сказал правду, то он бы выбрал меня объектом своих насмешек, а не Юн Джихо, а я так не хочу. Джунхо его всё время выставлял неудачником, что на него альфы вообще не смотрят, что ни один альфа ему не даст, уже вся школа смеялась, что Джихо уже в школу ходить не хочет. А стоило мне сказать, что это мой альфа, так Джунхо сразу стал ко мне хорошо относиться, зовёт садиться со своей компанией в столовой, приглашает в их сектор на спортивных играх. Он меня признал… — Из-за того, что ты якобы встречаешься со взрослым альфой? — жёстко, с безжалостной и не оставляющей ни единого шанса на оправдание интонацией, вклинился Тэхён и, чувствуя, как его собственные пальцы, сжатые в этих тугих, побелевших от напряжения кулаках, начинают мелко, предательски и противно подрагивать, он, не отрывая взгляда, смотрел на своего сына. — Да, — выпалил Чимин, и, словно бросая последний, отчаянный и самый весомый, как ему казалось, аргумент на чашу весов, он добавил: — Он сам-то встречается с шестнадцатилетним, он всем этим хвастается, поэтому и меня принял… — И о чём вы разговариваете? — едко процедил Тэхён сквозь стиснутые, сжатые до скрежета зубы. — Ну, я выдумываю, — стушевавшись и втянув голову в плечи, ответил Чимин, опуская виноватый взгляд. — Некоторые ученики сказали, что ты рассказывал всё до подробностей, — тихо, с вкрадчивой интонацией, озвучил господин Кан и, бросив быстрый, осторожный взгляд на Чимина, он добавил: — Даже про родинки на пояснице. Тэхён, услышав это, резко, словно невидимый и безжалостный хлыст ударил его по лицу, повернул голову к классному руководителю, а после — сразу, в то же мгновение — к Чимину, который под этим его взглядом вжал голову в свои плечи так, словно пытался спрятаться в самом себе, и, не сдержавшись, он рыкнул: — Откуда ты это знаешь? — спросил он, потому что у Чонгука, чёрт побери, действительно, на самом деле, было несколько приметных, тёмных и сводящих его, Тэхёна, с ума родинок на пояснице, недалеко от копчика, там, где он так любил проводить своими пальцами и губами. — Я подсматривал за вами, — в отчаянном и полном самого настоящего, животного и бесстрашного защитного нападения, выпалил Чимин, и его слова, сорвавшиеся с губ, повисли в этой внезапно наступившей, мёртвой и оглушительной тишине, под тихий и сдавленный, полный самого настоящего потрясённого ужаса оханье классного руководителя. Прикрыв глаза, Тэхён, чувствуя, как его собственное дыхание, рваное, сбитое и опаляющее его грудь невыносимым и адским огнём, с трудом проталкивается сквозь его пересохшее и сжавшееся спазмом горло, он пытался изо всех оставшихся и тающих на глазах сил выровнять его, успокоить, подавить этот бушующий ураган, который, он знал, не имел права, не должен был, чёрт побери, найти свой выход здесь, сейчас, при этих посторонних и всё слышащих свидетелях, потому что всё это — и то странное и внезапное повышение температуры в доме, и эта его неожиданная и такая наглая просьба забирать его после школы — всё это, обретя новый, чудовищный и леденящий кровь смысл, заиграло в его голове самыми отвратительными и пугающими красками. — Директор Пак, — обратился к нему Тэхён, и, обернувшись, он заговорил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с холодной, собранной и деловой интонацией, не было и тени былой ярости, — думаю, тут всё ясно, что никакого преступления не было, это исключительно некое упущение в воспитании, этим я сегодня же займусь, поэтому позвольте я на сегодня заберу Чимина с уроков. Тем более у вас теперь есть другой случай неподобающего поведения, которым нужно заняться, — обозначил он, намекая на этого проклятого и ненавистного ему теперь Сон Джунхо и на его шестнадцатилетнего альфу. — Да, конечно, господин Ким, — сдержанно, с видимым, почти физическим и шумным облегчением кивнул директор Пак, и, чуть поклонившись, он добавил: — Рад, что это оказалось просто недоразумение. Попрощавшись — коротко, сухо и без лишних, ненужных и таких фальшивых сейчас любезностей — с директором и с господином Каном, Тэхён резко распахнул дверь кабинета и жестом указал Чимину выходить, и тот, не говоря ни слова, повиновался. По пути на выход они молча подошли к классу, откуда Чимин забрал свои вещи, после чего они так же в тишине направились к машине. Сев в неё, Тэхён, впрочем, не торопился заводить мотор: положив всё ещё подрагивающие пальцы на руль и прикрыв на мгновение глаза, он чувствовал, как его натянутое до предела и готовое вот-вот лопнуть и разлететься на острые и режущие осколки состояние нельзя было назвать даже отдалённо стабильным. — Ты хоть, чёрт тебя побери, понимаешь, какие у этого могли быть последствия? — взорвался он, резко вскинув полный самой настоящей, клокочущей и рвущейся наружу ярости взгляд на насупившееся, сжавшееся и молча сидящее на заднем сиденье отражение в зеркале заднего вида. — Они могли сразу вызвать полицию, опросить всех тех, кому ты там всё это нарассказывал, начать проверку и вызвать Чонгука как подозреваемого. Что он тебе такого сделал, что ты решил перечеркнуть всю его карьеру? — Да кто бы ему что сделал, если я ещё девственник, и это любой омежколог подтвердит? — не смолчав и с рвущейся наружу горячей и отчаянной злостью выпалил Чимин, и в его голосе, сорвавшемся на возмущённый и дрожащий фальцет, сквозила абсолютная уверенность в своей безнаказанности. — Да только до омежколога нужно ещё дойти, — вдалбливал ему эту простую, страшную и недоступную его пониманию мысль Тэхён, чувствуя, как его собственный голос срывается на хриплый и вибрирующий от гнева рык, — а данные о подозрении уже будут в документах. Тем более есть такая вещь, как покушение на преступление. Они могли его обвинить и в этом. Подумаешь, просто он не успел совершить преступление, — едко пояснил он. — Ничего бы не было, — буркнул Чимин, и, отвернувшись к холодному окну, он с ядовитой интонацией добавил: — Уверен, ты бы поднял все свои связи и отмазал его. — Что за упрёк? — зло, с этой своей внезапной, хлёсткой и полной самого настоящего, искреннего и ошеломлённого возмущения интонацией выдал Тэхён и, резко обернувшись всем корпусом к этому нахохлившемуся и сжавшемуся в комок сыну, он, глядя ему прямо в эти его расширенные и полные самых настоящих, злых и горьких слёз глаза, спросил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с этой опасной, низкой и рокочущей интонацией, сквозила эта самая, готовая выплеснуться наружу угроза: — Будешь утверждать, что он всё же что-то такое делал? — Нет, не буду, — сквозь зубы выдал Чимин и, на мгновение замолчав, он вдруг резко, словно прорвало невидимую плотину, повернул голову к Тэхёну и, глядя на него горящим, полным самой настоящей, жгучей и рвущейся из самой глубины его души завистью взглядом, он выкрикнул: — Он так же, как и все альфы этого мира, на меня не смотрел. Почему я похож на аппу? Ты не мог выбрать альфу покрасивее? Тебя столько раз признавали самым красивым омегой Кореи, но мне от твоей красоты ничего не досталось. Почему на меня так не смотрят? Почему на меня не оборачиваются с открытыми ртами? Я же знаю, что в школе есть даже старшеклассники, которые по тебе сохнут. А я? — срывающимся, хриплым и полным самой настоящей, горькой и солёной обиды голосом вопрошал он. — А я им не интересен! — Тебе одиннадцать, у тебя половое созревание только начинается, — принялся объяснять Тэхён, — у тебя ещё не тот возраст, чтобы делать вывод о красоте… — Я видел твои фото в детстве, — едко, с пропитанной самым настоящим, чёрным и разъедающим душу скепсисом усмешкой, выплюнул Чимин и, скривив губы в некрасивой и дрожащей гримасе, он добавил: — И что там? Ты уже тогда был красивый. — И что? — бросил Тэхён, чувствуя, как его собственный, такой, казалось бы, логичный и простой аргумент, разбивается об глухую, непробиваемую и построенную на одной лишь боли и зависти стену. — Не у всех так. — Не у всех так, — передразнил его Чимин и, утирая злые бегущие по щекам слёзы, он отвернулся. — И ты решил привлечь Чонгука? — требовательно, с тяжёлой и не терпящей ухода от ответа интонацией, выдал Тэхён и пристально, не моргая, он уставился на сына сквозь всё показывающее зеркало заднего вида. — Ты сам поднял температуру дома, чтобы нарядиться в майку и шорты? Ты поэтому хотел, чтобы он тебя встречал? Чимин, очнись, он взрослый альфа, у которого нет таких склонностей… — Ну да, — хмыкнул Чимин и, поджав дрожащие и искусанные губы, он добавил: — Он же сходит с ума только по моему красивому омме, то есть любит милфов. — Когда ты нас видел? — спросил Тэхён, вспомнив эти его слова, сказанные в кабинете директора. — Чимин, — позвал он его, когда тот, понурившись, не ответил. — На кухне и в мастерской, — сквозь зубы ответил он. — Вы думали, что я уже спал. Уставившись прямо перед собой на залитый серым, унылым и безжизненным светом парковочный пейзаж, Тэхён медленно, словно в вязком и затягивающем на дно кошмаре, накрыл лицо своими ладонями, чувствуя, как его собственное сердце неровно колотится где-то у самого горла, а мысли мечутся по его голове, сводя его с ума, разрывая его на части и оставляя после себя лишь выжженную и отравленную пустоту. Но одно он, Ким Тэхён, в этом своём затуманенном, плывущем и отчаянно цепляющемся за остатки реальности сознании осознавал абсолютно, непоколебимо и кристально ясно: больше Чимину и Чонгуку пересекаться нельзя. Никогда. Успокоив, наконец, своё рваное, сбитое и опаляющее его лёгкие дыхание, он, всё ещё чувствуя противную, липкую и мелкую дрожь в пальцах, достал телефон и, найдя в списке контактов нужное имя, он, не колеблясь, нажал на вызов и, сразу же после того, как на том конце линии раздался знакомый голос, он, без каких-либо предисловий, спросил: — Когда ты вернёшься? — А что случилось? — напряжённо, с мгновенно возникшей и плохо скрываемой, рвущейся наружу тревогой ответил Богом. — Ничего, — ответил Тэхён, не став рассказывать о произошедшем, тем более на фоне этого его больного и нездорового воображения, добавляя: — Просто у меня на работе поменялась ситуация, мне нужно больше времени проводить в офисе, а помня, как ты против того, чтобы Чимин и Чонгук были вме… — Я уже вернулся, — рыкнул Богом, вклинившись в его речь и заставив Тэхёна на мгновение замереть. Вскинув брови в неподдельном удивлении, Тэхён, несколько секунд помолчав, вдруг понимающе усмехнулся. — То есть ты планировал устроить сюрприз с внеплановой проверкой? — насмешливо, с усталой интонацией протянул он, понимая, что эту правду он узнал только из-за того, что Чонгук для Богома как красная и раздражающая тряпка для быка. — Планировал, — хлёстко выдал Богом. — Ну что ж, чтобы не трепать никому нервы, — начал Тэхён и, чувствуя, как огромный и неподъёмный камень, всё это время давивший на его грудь, наконец-то медленно и с тихим глухим стуком свалился с его плеч, он добавил: — Я сейчас соберу вещи Чимина и привезу его в твою квартиру. — Хорошо, — выдал Богом и, чуть помедлив, он добавил: — Я буду дома через несколько часов. — Договорились, — произнёс Тэхён и, отключившись, он перевёл тяжёлый, уставший взгляд на сжавшегося и замершего Чимина и добавил без какой-либо родительской терпеливой нежности: — Если ты расскажешь об этом аппе, то я отправлю тебя на лечение к психологу. Ты меня понял? — Понял, — выплюнул Чимин, скрестив руки на груди в защитном жесте. Убрав телефон обратно в сумку, Тэхён протяжно выдохнул и, наконец, завёл этот чёртов, всё это время терпеливо ждущий и безмолвно наблюдающий за этой семейной, уродливой и раздирающей на части драмой двигатель автомобиля. ***** Приехав к дому Тэхёна и загнав чёрный «Мерседес» в один из отсеков внутреннего гаража, Чонгук, выйдя из машины, почти рефлекторно бросил быстрый взгляд в сторону тёмной мастерской и поднялся по лестнице наверх, уже набирая воздух в лёгкие и открывая рот, чтобы, по уже устоявшейся традиции, спросить, какие есть пожелания на ужин, но он, запнувшись на полуслове, не выдал эту фразу, потому что увидел только одного Тэхёна, стоящего около окна с бокалом вина. — Что-то случилось? — спросил Чонгук и, чуть понизив голос до едва различимого, осторожного шёпота, он быстро огляделся по сторонам, сразу же, почти мгновенно замечая, что дверь в комнату Чимина, обычно плотно прикрытая или чуть приоткрытая, сейчас распахнута настежь, и за ней не горит свет и не слышно ни единого, даже самого тихого и привычного звука. — А где Чимин? — Богом вернулся, — сказал Тэхён и, сделав очередной маленький глоток терпкого, горьковатого и пахнущего чёрной смородиной и дубом вина, он, даже не обернувшись и не отрывая затуманенного, расфокусированного и устремлённого куда-то в бездонную, холодную и равнодушную ночь взгляда, добавил: — И я отвёз его домой. Подойдя ближе к застывшему и словно вырезанному из холодного, неподатливого и безжизненного мрамора омеге, Чонгук, осмотрев его, догадывался, что что-то, чёрт побери, не так, но не понимал, что именно, и не знал, с чего начать, в итоге спрашивая первое, что пришло ему в голову: — По какому поводу? — произнес он, кивнув на зажатый в чуть подрагивающих и обхватывающих тонкую хрупкую ножку фужера пальцах. — Просто так, — вяло, с протяжной и бесцветной интонацией отозвался Тэхён и неторопливо, словно делая над собой титаническое, почти непосильное усилие, он, наконец, оторвал свой взгляд от окна и перевёл его на Чонгука, — устал с этой работой. Решил расслабиться. Присоединишься? — спросил он и, уже оторвавшись от окна и обходя застывшего и напряжённого Чонгука, он направился к встроенному шкафу на кухне. Достав второй фужер, Тэхён, вернувшись с ним к обеденному столу, где стояла початая и источающая терпкий, горьковатый и густой аромат вина бутылка, медленно, стараясь не расплескать и не разбить этот хрупкий хрусталь, налил тёмно-рубиновое вино и протянул наполненный до половины бокал Чонгуку. — Может, что-то хотя бы поедим? — предложил Чонгук, принимая фужер. — Выпей со мной, — тихо, с едва различимой, севшей и беззащитной, почти умоляющей интонацией, сказал Тэхён, и, потянувшись своим фужером к его бокалу, он с тихим, мелодичным и пронзительно-хрустальным звоном чокнулся с ним, — я сейчас уже пойду спать, сил совсем нет, а ты ужинай. Сделав последний долгий глоток и отставив опустевший фужер на столешницу, Тэхён без каких-либо слов и предисловий просто поцеловал Чонгука, и в этом его поцелуе — медленном, тягучем и полном горького, терпкого и чуть сладковатого привкуса вина — не было его обычной требовательной и голодной страсти, а была лишь глубокая, высасывающая все силы усталость. Ответив на его поцелуй — мягко, осторожно и с неожиданной, проснувшейся и щемящей где-то в груди нежностью, — и выпив с ним этот один-единственный, но такой тяжёлый и горький бокал, Чонгук проводил долгим, полным самой настоящей, плохо скрываемой и рвущей его на части тревоги взглядом удаляющуюся, шатающуюся фигуру, которая неровной и нетвёрдой походкой медленно, почти вслепую брела в сторону их спальни. Тяжело и шумно выдохнув, он, чувствуя, как его собственный, только что бывший таким настойчивым и требовательным аппетит исчез напрочь, растворился без остатка в липкой, вязкой и пропитанной невысказанной болью атмосфере, направился на кухню, чтобы, действуя чисто механически и на одних лишь заученных и въевшихся в подкорку рефлексах, сначала вымыть фужеры, затем убрать початую бутылку обратно в шкаф и, наконец, приготовить себе самые простые и на скорую руку собранные бутерброды, которые он, впрочем, съел без какого-либо, даже самого отдалённого и призрачного удовольствия, чувствуя, как каждый откушенный и прожёванный кусок встаёт у него поперёк горла, потому что он совершенно, абсолютно и категорически не понимал, что, чёрт побери, случилось.