По твоей мерке

23 декабря 2026 года. Среда. В оговорённое время, без опозданий и без той суетливой спешки, какую он находил отвратительной в других, Тэхён подъехал к общежитию Чонгука, и его автомобиль — хищный, приземистый чёрный «Бентли» — застыл у обшарпанного, давно не видавшего ремонта крыльца с той особенной, почти вызывающей инородностью, с какой дорогая вещь всегда смотрится в бедном окружении, и, подняв ладонь, он нажал кнопку на подлокотнике, заставляя матовую звуконепроницаемую перегородку, отделявшую заднее сидение от водителя, мягко, почти бесшумно подняться и отсечь переднюю часть салона, чтобы не смущать Чонгука присутствием постороннего и дать ему — хотя бы на время пути — иллюзию уединения, однако, не высидев в этой тишине даже двух минут и ощущая, как внутри нарастает то самое, знакомое до зубовного скрежета нетерпение, он, резко выдохнув и мысленно обругав себя за мальчишескую порывистость, вышел из машины, обошёл её сзади и встал у пассажирской двери, ожидая, и когда Чонгук наконец появился на крыльце — в том самом костюме, а также в доставленных позже, тщательно упакованных в коробки дорогих лакированных туфлях, длинном, струящемся чёрном пальто и с тем самым цветком-украшением для волос, которое Тэхён выбирал лично, перебрав с десяток эскизов, — он, открыв дверь в приглашающем, почти церемонном жесте, вдруг ощутил, как декабрьский, колючий воздух обжигает его собственные щёки, и мысленно возблагодарил и этот холод, и эту дверь, ставшую ему сейчас опорой, потому что жар, ударивший в лицо при виде Чонгука, был таким острым, таким неуместным, что требовал хоть какого-то, пусть самого жалкого оправдания. Несмотря на то, что длинное, тяжёлое пальто частично скрывало то, как именно костюм сидит на альфе, Тэхён, скользя по нему цепким, профессиональным взглядом, которым за годы работы научился различать малейшие нюансы посадки даже под слоями ткани, уже понимал, что Чонгук произведёт настоящий фурор на этом вечере, и от понимания этого, от этого тёплого, тягучего, почти собственнического довольства, в груди у него разлилось нечто, очень похожее на предвкушение триумфа. Подошедший Чонгук, ступая скованно и явно нервничая, бросил на него короткий, напряжённый взгляд, кивнул в качестве сдержанного приветствия и, подобрав длинную, ниспадающую почти до пола часть своего пиджака вместе с краем пальто, сел в машину, а Тэхён, закрыв за ним дверь и обходя автомобиль сзади, позволил себе один-единственный резкий, почти рваный выдох через рот — выдох, в который он постарался вложить всё то смятение, какое испытывал сейчас, — и, взяв себя в руки, занял своё место с другой стороны, сразу же наткнувшись на напряжённый, устремлённый на перегородку между ними и водителем взгляд Чонгука. — Если тебя это смущает, то могу опустить, — произнёс Тэхён, только в этот самый момент догадавшись, что такое нарочитое, герметичное уединение может Чонгуку как раз не понравиться, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он замер в ожидании ответа. — Нет, всё нормально, — сдержанно-напряжённо отозвался Чонгук, и по его тону, по тому, как он продолжал сверлить глазами матовую поверхность перегородки, Тэхён понял, что альфа просто не хочет лишний раз о чём-то просить. — Как костюм? — спросил Тэхён, чтобы завязать хоть какой-то разговор и не ехать весь оставшийся путь в этой вязкой, звенящей, полной недосказанности тишине. — По размеру? — По размеру, — ответил Чонгук, и, опустив взгляд на свои колени, он принялся поправлять длинную струящуюся атласную часть пиджака, разглаживая её пальцами с той преувеличенной, почти нервной тщательностью, какая бывает у людей, не знающих, куда себя деть. — Вот только не помнётся ли это всё к моменту, пока мы доедем? — Нет, не переживай, это хорошая ткань, она будет в таком же виде даже через несколько часов, — ответил Тэхён и, заметив, как некомфортно и неловко Чонгуку, который даже не смотрит ему в глаза, делая вид, что всецело поглощён изучением собственного наряда, позволил себе мягкую, ободряющую улыбку, после чего добавил: — Я же говорил, ты не обязан меня развлекать, — и только на этой фразе, произнесённой с той самой спокойной, понимающей интонацией, он наконец получил то, чего ждал: взгляд Чонгука, направленный прямо на него, и в этих больших, невероятно чёрных глазах, сейчас подёрнутых лёгкой дымкой тревоги, читалась растерянность, которую Тэхён так хорошо понимал. — Если тебе нужно или просто хочется провести это время в тишине, то нет проблем. — Было бы замечательно, — сдавленно, словно через силу, вытолкнул из себя Чонгук, но почти сразу же, вопреки собственным словам, ощутимо расслабился, откидываясь на спинку сидения и позволяя своим плечам опуститься. — Хорошо, — принял его решение Тэхён и, тоже откинувшись на спинку, он сел ровно, повернув голову к окну, за которым проплывали залитые дрожащим светом фонарей вечерние улицы Сеула, и, скользя рассеянным взглядом по витринам, деревьям и спешащим по тротуарам прохожим, он думал о коллекции, оценивая, стоит ли сделать такие же украшения для волос, как то, что он создал для Чонгука, обязательной частью нового показа, но тут же сам себе возражал, понимая, что далеко не все альфы в современное время оставляют себе длинные волосы, да и моделей тогда пришлось бы обязательно искать с длинными, ухоженными прядями, ведь на коротких, пусть даже стильно стриженных волосах такое украшение смотрелось бы нелепо — как на ребёнке, которому на три жидкие волосинки прицепили гигантский дурацкий бантик. Хватило этого спокойствия, точнее — его видимости, Чонгуку только на половину пути, потому что сначала он, как заметил Тэхён краем глаза, снова принялся напрягаться, сжимая пальцы в кулаки на коленях и выпрямляя спину, потом — хмуриться, кусая губы и явно о чём-то напряжённо размышляя, а затем и вовсе неуверенно, словно сомневаясь, имеет ли он право задавать вопросы, начал: — А что мне нужно знать? — Что ты имеешь в виду? — уточнил Тэхён, поворачиваясь к нему и встречая этот напряжённый, пытливый взгляд. — Что-то о вас, о ком-то из гостей, чтобы не сесть в лужу, — обозначил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем серьёзно и даже немного требовательно. — Думаю, начать нужно с того, чтобы ты перестал обращаться ко мне на «вы», — с лёгкой, едва заметной усмешкой произнёс Тэхён и, заметив, как Чонгук нахмурился, не понимая, продолжил: — По легенде, мы с тобой парочка и точно спим друг с другом, так что твоё «вы» вызовет вопросы. — Хорошо, — согласился Чонгук, хотя по тому, как он сжал челюсти и как его пальцы, лежавшие на коленях, чуть дёрнулись, Тэхён понял, что эта смена обращения даётся ему нелегко, потому что для него, очевидно, переход с «вы» на «ты» означал сокращение той самой дистанции, которую он так отчаянно пытался сохранить. — Что-то ещё? — Да особо ничего такого, — задумчиво, припоминая и расставляя по приоритетам все те предостережения, которые следовало дать своему спутнику перед выходом в свет, обозначил Тэхён. — С мужем министра лучше не заводить дружбу, он довольно общительный и прилипчивый, видимо, это его тактика по вызыванию сердечного приступа у мужа, так что мило поговоришь с ним — и всё, не отвяжешься. И, как понимаешь, в этом нет ничего хорошего, потому что к альфам министр тоже ревнует, особенно к красивым, — добавил он и, демонстративно с головы до ног осмотрев Чонгука тем самым ощутимым, осязаемым взглядом, дал понять, что эти слова о красоте относились именно к нему, отчего Чонгук, дёрнувшись, снова отвёл глаза. — Ещё не общайся с Хван Хёнджином, это ещё один модельер, мы с ним конкурируем, особенно сейчас, когда распределяются места на весенний показ в Париже. Общение моего альфы с тем, с кем у меня не очень сложились отношения, бросит на меня тень, — и, заметив, как Чонгук, достав из внутреннего кармана пиджака телефон, принялся вбивать имя «Хван Хёнджин» в поиск и открывать страницу с фотографиями, он одобрительно кивнул, оценив его предусмотрительность. — Но остальным ничего особого нет смысла говорить, просто будь рядом со мной, если не знаешь, что сказать, то мило, смущённо улыбайся, а я сам отвечу на вопрос. Про себя, как я говорил, врать не надо, в этом нет смысла, просто добавим срока нашим отношениям. — Я думал, вам нужен эскорт, а не видимость отношений, — проговорил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем глухо и неуверенно, Тэхён уловил ту самую внутреннюю борьбу, которую альфа, вероятно, вёл сам с собой, не понимая, что именно чувствует и какой из вариантов — быть эскортом или быть ненастоящим партнёром — является для него более гадким, более унизительным. — Ты не похож на эскорт, — спокойно, с той мягкой, почти снисходительной интонацией, какая появлялась у него всякий раз, когда он объяснял кому-то очевидные, с его точки зрения, вещи, пояснил Тэхён и, поймав растерянный взгляд Чонгука, продолжил: — Поэтому, чтобы как раз не портить твою репутацию, пусть даже и перед людьми, которых ты более никогда не увидишь, лучше сказать, что мы в отношениях. Для меня нет разницы, а вот тебя это явно напрягает, поэтому это более приемлемый для тебя вариант. — Почему я? — не выдержав, с тем самым отчаянием, какое копилось в нём уже не первый день, выдохнул Чонгук и, пытливо, почти требовательно уставившись на Тэхёна, замер в ожидании ответа. — Ты красивый, — просто, пожимая плечами, отозвался Тэхён и, заметив, как брови Чонгука взлетают вверх в недоумённом, почти возмущённом жесте, приподнял свои собственные, словно спрашивая: «А что не так?». — И всё? — фыркнул Чонгук, и в этом его коротком, резком смешке, сорвавшемся с губ, было столько недоверия и скепсиса, что Тэхён едва удержался от улыбки. — Глупый же ответ, красивых много. — Мы с тобой о разной красоте говорим, — хмыкнул Тэхён и, снова — уже в который раз за этот вечер — осмотрев Чонгука медленным, оценивающим взглядом, задержавшись на его лице, на его плечах, на его талии, перехваченной высокой линией брюк, пояснил: — Дело совсем не в чертах лица или линиях тела, а в том, как ты в общем выглядишь. Можешь назвать это харизмой или как там вы, молодые, это называете? — и, позволив себе лёгкую, снисходительную усмешку, он добавил: — Вайбом? У тебя в принципе тот образ, который мне подходит. Будь ты иного характера, иной натуры, не знаю, сгорбленный, зажатый, испуганно озирающийся, то и твои глаза оленёнка тебя не спасли… — Как посмотреть, — со вздохом перебил его Чонгук, и в этом его вздохе, тяжёлом и протяжном, Тэхён уловил какую-то странную, неожиданную обречённость. — Что ты имеешь в виду? — уточнил он, чуть склоняя голову набок. — Тогда бы вы на меня не посмотрели, — пояснил Чонгук и, пожав плечами с тем самым видом, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся, о чём-то, что не требовало дополнительных объяснений, он всё же перевёл взгляд на окно, не выдерживая внимательного, пристального взгляда Тэхёна, который смотрел на него с непонятной и оттого ещё более тревожащей пристальностью. — Я понимаю, что не вызываю у тебя приятных чувств, — спокойно, даже немного холодно обозначил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем в тишине салона ровно, без тени обиды или упрёка, сквозила та самая прагматичная, почти циничная честность, — но, думаю, двадцать миллионов на твоём счету сгладили эту ситуацию. Невольно, сам того не желая, Чонгук поджал губы и сдержанно, почти незаметно кивнул. Проснувшись этим утром, он ещё лежал в постели и всерьёз размышлял над тем, чтобы прикинуться больным — просто написать короткое сухое сообщение о том, что у него поднялась температура или разболелся живот, и никуда не ехать, спрятаться в своей комнате, закутаться в одеяло и сделать вид, что ничего этого — ни костюма, ни вечера, ни Ким Тэхёна — не существует, но этот план, такой соблазнительный и такой трусливый, разбился вдребезги в тот самый момент, когда он взял телефон и увидел уведомление о входящем переводе на сумму двадцать миллионов вон с короткой наглой припиской: «С добрым утром, сладкий». — Сообщение могли бы не добавлять, — буркнул Чонгук, так и не повернувшись к Тэхёну, хотя краем глаза, самым уголком периферийного зрения, он видел, что тот всё ещё смотрит на него — смотрит открыто, не таясь, оглаживает взглядом, рассматривает каждую чёрточку его лица, словно ласкает. — Это было для банка, — спокойно пояснил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем ровно и деловито, не было ни тени насмешки или желания уколоть. — Не думаю, что тебе каждый день скидывают такие суммы, и если у банка возникнут вопросы, то ты всегда можешь сказать, что это подарок от твоего омеги, я, разумеется, подтвержу эти слова. Оба замолчали, не продолжив диалог, и тишина эта, повисшая в салоне тяжёлым, вязким пологом, ощущалась совсем не так, как предыдущая, — теперь она была напряжённой, густой, почти осязаемой, и Чонгук, чувствуя, как внутри нарастает та самая паника, какая бывает у человека, входящего в огромный, полный чужих, незнакомых людей зал, начинал нервничать всё сильнее, потому что пункт их назначения неумолимо приближался, а вместе с ним накатывало и осознание того, каким чужим, каким инородным он будет на этом празднике жизни богатых, влиятельных и успешных, а Тэхён, в свою очередь, тоже напрягался, улавливая изменяющееся состояние Чонгука по самым незаметным для постороннего глаза признакам — по его сбившемуся, ставшему чаще и поверхностнее дыханию, по тому, как он моргал, как метался его взгляд, как дрожали ресницы, — и неторопливо, почти замедленно, чтобы Чонгук не воспринял это движение как-то неправильно, он поднёс к нему руку и, только когда Чонгук повернулся, направляя свой взгляд на его ладонь, завершил начатое, забираясь пальцами под рукав пальто и обхватывая запястье альфы — мягко, нежно, едва касаясь, — поглаживая его кожу там, где бился частый, неровный пульс, после чего, чуть спустившись пальцами к внутренней части ладони, он принялся гладить, ласкать, немного щекоча кожу, едва ощутимо массируя основание пальцев, и, делая всё это, он тихо, вкрадчиво, почти шёпотом проговаривал: — Тебе ничего не нужно делать, — и, повторив это с тем же мягким, убеждающим нажимом, без тени принуждения, он посмотрел в большие, чёрные, полные смятения глаза Чонгука. — Я сам всё сделаю, это мне нужно сходить по тебе с ума и пускать слюни, тебе же просто принимать моё поведение, словно это обыденная для тебя вещь. — Для меня это не обыденная вещь, — тихо, почти шёпотом отозвался Чонгук и шумно, судорожно сглотнул, когда Тэхён, пользуясь его неподвижностью, переплёл их пальцы, играя силой нажима и отвлекая его на тактильные ощущения, на этот размеренный, успокаивающий ритм, при этом продолжая гладить его кожу большим пальцем — мягко, невесомо, почти интимно. — Значит, я буду тебя к этому приучать, — мягко, с той самой лёгкой, почти неуловимой хрипотцой в голосе, какая появлялась у него в редкие моменты особенной, с трудом сдерживаемой нежности, озвучил Тэхён, и в эту же секунду, оборвав в себе мгновенный, почти неконтролируемый порыв поднести ладонь Чонгука к своим губам, он замер, продолжая лишь поглаживать его пальцы. — Я не собака, чтобы меня приучать, — всё ещё переживая своё смущение, пришедшее на смену напряжению и страху, слабо, почти беззубо огрызнулся Чонгук, улавливая по едва заметным, микроскопическим движениям пальцев Тэхёна, что тот хотел сделать что-то ещё, но остановил себя, хотя что именно — Чонгук не понял. — Если бы я считал тебя собакой, то в твоём костюме в качестве украшения был бы не цветок, а ошейник, — со смешком, в котором сквозила всё та же лёгкая, тёплая насмешка, парировал Тэхён. — Я бы такое не надел, — отозвался Чонгук, отчасти разумом понимая, что это была некая форма шутки, попытка разрядить обстановку, но отказываясь из-за той бури эмоций, что всё ещё бушевала у него внутри, воспринимать эти слова как смешные. — В жизни эти ошейники выглядят стрёмно, — протянул Тэхён всё в том же насмешливо-игривом тоне, и в его голосе, прозвучавшем теперь чуть более расслабленно, Чонгуку послышалась та самая, почти мальчишеская бесшабашность. — Единственное место, где они более-менее уместны, — это постель. — Я не буду с вами спать, — ощетинившись, с той самой мгновенной, взрывной реакцией, какая бывает у человека, чьи границы только что нарушили, выпалил Чонгук и, попытавшись убрать свою руку, он рванулся, но Тэхён, предвидевший этот порыв, лишь крепче, но без боли сжал свои пальцы, не отпуская его и не давая отгородиться стеной наигранного возмущения. — А я разве что-то об этом сказал? — спокойно подняв брови, уточнил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем ровно и без тени обиды, сквозила непоколебимая, непробиваемая уверенность. — Я адекватно понимаю слово «нет». Чонгук, не сдержавшись, едко хмыкнул и, глядя на Тэхёна со смесью недоверия и сарказма, произнёс: — Вы серьёзно? — насмешливо, почти издевательски спросил он. — Вы буквально преследовали меня, чтобы я сказал «да». — Наша встреча в кофейне была случайностью, — не смущаясь этих нападок и обвинений, спокойно, с обескураживающей прямотой заговорил Тэхён. — Я тебя не искал. А после я не преследовал, а напоминал о себе, надеясь, что ты сам передумаешь, — и, выдержав паузу длиной в одно короткое мгновение, он продолжил, и каждое его слово падало в тишину салона весомо и точно: — Я не надавил на тебя через твоего начальника или университет, я не затаскивал тебя в подсобные помещения, насильно целуя, я не зажимал тебя вечером в подворотне после работы, распуская руки и облапывая твои формы. Согласись, меня не за что укорять. — Это всё равно не отменяет того, что… — начал Чонгук с бравадным, всё ещё пытающимся обороняться возмущением, но осёкся на полуслове, понимая, что ему и правда нечего предъявить Тэхёну — ни единого факта, ни единого поступка, за который можно было бы зацепиться и раздуть в праведный гнев. — Не отменяет что, сладкий? — протяжно, с лукавой, понимающей интонацией, какая бывает у человека, уже знающего ответ, выговорил Тэхён и, чуть склонив голову набок, посмотрел на Чонгука с откровенным, почти вызывающим весельем во взгляде. — Я не сладкий, — ухватившись за эту возможность сменить объект своего возмущения, обозначил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем с угрюмой, почти детской обидой, сквозило что-то, отчего Тэхёну захотелось рассмеяться. — Я пахну морской солью, вы ошиблись. — Знаешь, — впечатлённо, с глубокой, почти философской задумчивостью, какая появлялась у него в моменты творческих озарений, протянул Тэхён, — а в этом что-то есть. Некая такая игра сути, когда от чувств даже солёное кажется сладким, — и, закончив эту фразу, он позволил себе тёплую, мягкую улыбку, видя, как щёки Чонгука всё же приобретают лёгкий, едва заметный румянец, а сам он, резко вырвав свою руку из его ладони, снова отворачивается к окну. — Я пахну сандалом, это так, на всякий случай. — Вы серьёзно? — усмехнувшись, с каким-то почти потрясённым смешком ахнул Чонгук и резко, словно не веря собственным ушам, повернулся к Тэхёну, и в его глазах, расширенных и потемневших, читалось почти комичное изумление. — Вы заклеиваете свою железу, чтобы скрыть запах сандала, а потом пользуетесь парфюмом с запахом сандала? — Так железу же закрывают не из-за самого запаха, а из-за феромонов, — ответил Тэхён и, полностью откинувшись спиной на спинку сидения, он расслабленно прикрыл глаза, словно этот разговор начал его утомлять или, наоборот, доставлял ему какое-то странное, почти медитативное удовольствие. — Я, если честно, вообще не представляю, как бы мы жили в городе, если бы все жители не заклеивали запаховую железу. Как думаешь, мы бы сошли с ума как разумные существа или озверели как животные без интеллекта? Чонгук задумался — задумался по-настоящему, не делая вид, — и, немного потрясённо, почти растерянно глядя на Тэхёна, он пытался понять и ход его мыслей, и сам этот странный, неожиданный вопрос, и то, как вообще на такое следует отвечать, и лишь спустя несколько долгих, заполненных напряжённой работой мысли секунд он выдохнул: — Я не знаю, — честно, без попытки строить из себя того, кем он не являлся, сказал Чонгук. — Вот и я не знаю, — с усмешкой на выдохе, в котором смешались и усталость, и какое-то странное, почти детское удовольствие от этого разговора, произнёс Тэхён, и его губы, тронутые лёгкой, расслабленной улыбкой-ухмылкой, на мгновение сделали его лицо моложе и беззащитнее. Несколько раз моргнув и всё ещё не понимая, что, собственно, сейчас произошло, Чонгук вновь повернулся к окну и, провожая взглядом проплывающие за стеклом огни, он продолжал как-то фоново, на самой границе сознания, всё это обдумывать, хотя конкретных мыслей, оценок или выводов у него не было, и лишь через какое-то время до него дошло, что Тэхён — этот невозможный, непредсказуемый омега — очень мастерски, почти виртуозно увёл их ото всех щепетильных, острых тем, спасая их общение от того напряжённого, взрывоопасного состояния, которое непременно проявилось бы в самый неподходящий момент — в момент прибытия к месту мероприятия. В итоге, не выдержав этих вяжущихся, путающихся в его голове мыслей, Чонгук спросил: — Вы же это специально? — тихо, почти шёпотом озвучил он свой вопрос, и в его голосе, прозвучавшем в тишине салона неуверенно и с надеждой на честный ответ, сквозила та самая растерянность, какую он уже и не пытался скрыть. — Чтобы я загрузился и не заметил оставшегося времени пути? — Ты, — спокойно, с мягкой, но непреклонной настойчивостью поправил его Тэхён, и, лишь слегка приподняв уголок губ в намёке на улыбку, он неторопливо, почти лениво повернулся к озадаченному Чонгуку и пояснил: — Обращение на «ты», — после чего добавил с той же лёгкой, насмешливой ухмылкой: — Привыкай. — Хорошо, — отозвался Чонгук, кивая и чувствуя, как от этого короткого рубленого согласия внутри что-то странно, непривычно теплеет. — Так ты специально? — Оно само собой, — пожав плечами с тем самым почти обезоруживающим простодушием, ответил Тэхён. — Привычка. В Чонгуке мгновенно, почти рефлекторно поднялся первый горячий порыв возмутиться, высказать, что не было никакого смысла грузить его какими-то псевдофилософскими вопросами, когда можно было просто промолчать, но он оставил эти слова при себе, проглотил их, не дав им вырваться наружу, потому что их машина, свернув с главной дороги на частную, обсаженную голыми чёрными деревьями аллею, продемонстрировала вдалеке, но уже на вполне обозримом расстоянии, огромный, сияющий тёплым золотистым светом особняк министра, к которому длинной сверкающей вереницей подъезжали такие же дорогие блестящие автомобили, и от этого зрелища, от осознания того, что через считанные минуты ему придётся выйти из этой машины и шагнуть в этот чужой пугающий мир, у Чонгука вновь подкатил к горлу тугой липкий ком волнения. Заняв своё место в длинной, медленно ползущей веренице машин, тянущейся к главному входу, их автомобиль всё же подъехал к нужной точке, и дверь со стороны Чонгука, едва машина замерла, распахнул облачённый в тёмно-синюю, расшитую серебром ливрею парковщик-швейцар — молодой, вышколенный альфа с безупречной, лишённой какой бы то ни было эмоции миной на лице, — а Тэхён, выйдя со своей стороны самостоятельно и сразу же, размеренно, но не теряя ни секунды, обойдя автомобиль сзади, подал Чонгуку свой локоть, чтобы войти в дом вместе с ним, как пара, единым целым, и Чонгук, чуть помедлив и бросив на этот предложенный локоть короткий, оценивающий взгляд, всё же положил на него свою ладонь и позволил вести себя к высоким, украшенным рождественскими венками дверям. Оказавшись внутри, в огромном, залитом тёплым светом хрустальных люстр холле, где пахло дорогим парфюмом, свежей хвоей и едва уловимым, сладковатым ароматом шампанского, Тэхён с Чонгуком отдали свою верхнюю одежду двум расторопным, бесшумным сотрудникам, которые должны были отнести их вещи в гардероб, и Чонгук, едва освободившись от пальто, сразу же, почти бессознательно, направился к увиденному им огромному, в полстены, зеркалу в тяжёлой золочёной раме, чтобы удостовериться — быстро, придирчиво, с той самой дотошностью, с какой он проверял бы важные документы перед подачей в суд, — что его наряд действительно не помялся за время пути и что он не выглядит как будущий объект для насмешек. Несмотря на все свои бурчания и ворчания насчёт неудобства этого костюма, на самом деле — и Чонгук признавался в этом сейчас только самому себе, глядя на своё отражение в зеркале и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти горделивое, — он делал это лишь потому, что костюм ему, чёрт побери, очень сильно понравился. То, что сквозь полупрозрачный матовый футляр смотрелось просто какой-то чёрной тканью, преподнесло неожиданный, ошеломляющий сюрприз, когда они с Юнги, затаив дыхание и переглядываясь, достали одежду из чехла и разложили её на постели. Если брюки у костюма были вполне обычными, хоть и выполненными на непривычно высокой посадке и удивительно точно, до миллиметра, повторявшими линии его фигуры, то всё внимание, весь фокус этого наряда был сосредоточен на пиджаке — сложном, асимметричном, сшитом с той самой смелостью, какая бывает только у больших мастеров: чёрный, матово поблёскивающий в свете лампы пиджак имел алую струящуюся атласную подкладку, которая, выходя наружу, переходила в широкие эффектные лацканы, рукава были специально, с той продуманной небрежностью, какая стоит огромных денег, подвёрнуты и закреплены в укороченном виде крошечными, поблёскивающими золотыми застёжками, а сам пиджак, надетый на голое тело и застёгнутый всего на одну-единственную пуговицу практически на правом боку, образовывал на груди Чонгука глубокий соблазнительный запах, скрывая обнажение, но оставляя ровно столько открытой кожи, сколько требовалось для того, чтобы воображение зрителя дорисовало остальное. Но самой главной, самой поразительной частью этого пиджака была его необычная, асимметричная линия низа: спереди и слева это был вполне обычный, удлинённый чёрный пиджак, который одной своей стороной целомудренно скрывал от чужих взглядов пах и обзор на ягодицы и верхнюю часть бёдер, но с другой стороны всё же позволял увидеть красивые длинные ноги Чонгука в облегающих чёрных брюках, в то время как справа и сзади от пояса, от самой талии, от пиджака отходил длинный, ниспадающий почти до пола алый атласный шлейф, собранный в специально заложенную струящуюся складку, делавшую его похожим на половину юбки, и этот шлейф, колышущийся при каждом шаге, привлекал внимание к альфе, но при этом не показывал ничего лишнего, оставляя простор для фантазии. Осмотрев свой наряд в зеркале — придирчиво, почти дотошно, — убедившись, что голого тела на груди не видно, что его половинчатая асимметричная юбка не помялась и всё так же завораживает гладким переливчатым блеском дорогого атласа, а чёрные распущенные по плечам волосы лежат красивыми мягкими волнами, удерживаемые заколкой с изысканным тёмно-бордовым цветком из огранённого граната в оправе из розового золота, он обернулся к Тэхёну, стоявшему рядом, но за пределами зеркала, и невольно, не удержавшись, хмыкнул вслух: Тэхён не врал, их костюмы действительно были парными, вот только чёрный, выполненный из такой же матовой благородной ткани костюм омеги имел совершенно другой фасон — более строгий, более жёсткий, напоминающий гражданскую, доведённую до совершенства версию военной формы, и состоял он из свободных, мягко струящихся по бёдрам штанов-шаровар с резким сужением книзу и широким атласным поясом, из чёрного, укороченного, сидящего точно по плечам пиджака с имитацией золотых офицерских погон, с которых свисали тонкие позвякивающие при движении аксельбанты, а той самой деталью, что связывала их образы воедино, делала их единым целым, была алая атласная майка, надетая на Тэхёна под пиджак и имевшая широкий округлый вырез, открывающий взгляду его гладкую смугловатую кожу на ключицах и шее. Подойдя к Чонгуку, всё ещё стоявшему у зеркала, Тэхён невесомым, почти неощутимым движением поправил его волосы на плечах и, подставив свой локоть, пригласил взять его, но Чонгук, чуть помедлив и бросив на этот предложенный локоть тот самый серьёзный и сосредоточенный взгляд, каким обычно принимают важные решения, несильно, но вполне отчётливо мотнул головой и подал свой собственный локоть — широкий, жёсткий, обтянутый дорогой тканью пиджака, — и этим неожиданным, но красноречивым жестом удивил Тэхёна до такой степени, что тот на мгновение замер. В их мире, в этом обществе, где каждый жест и каждый шаг были пропитаны негласными, но оттого не менее строгими правилами, то, кто кого вёл за руку, не имело какого-то жёсткого, императивного значения, но отражало определённый, весьма важный смысл отношений: когда омега подставлял свой локоть и альфа шёл за ним, это говорило всем вокруг о том, что в семье или в отношениях главный — омега, и это не обсуждается, в то время как согласие омеги вести себя, когда омега клал свою ладонь на локоть альфы и позволял ему идти вперёд, было сигналом о признании того равным партнёром, тем, на кого можно положиться, кому можно доверить вести, и сейчас Чонгук — этот странный, строптивый, не укладывающийся ни в какие привычные рамки альфа — предлагал Тэхёну именно это. Хмыкнув — тихо, почти беззвучно, но с тем самым тёплым, удивлённым удовольствием, — Тэхён положил свою ладонь на сгиб локтя Чонгука и, приноравливаясь к его широкому, размашистому шагу, вместе с ним направился туда, куда стекались все прибывающие гости — в огромный, залитый светом и наполненный приглушённым, благородным гулом голосов бальный зал. Оказавшись в основном зале, Тэхён, едва переступив порог и ощутив, как их окутывает густой, многослойный гул голосов, смешанный с ароматами дорогого парфюма, свежей хвои, лёгкой горчинкой шампанского и едва уловимым, сладковатым запахом горячего воска от сотен свечей, сразу же выцепил взглядом министра с супругом, стоявших в центре зала, подобно солнцу, вокруг которого вращались все остальные гости, и легчайшим, почти неощутимым прикосновением пальца к локтю Чонгука он направил его в нужную сторону, чувствуя, как альфа, повинуясь этому молчаливому указанию, чуть заметно напрягается, но всё же делает шаг вперёд. — Господин Ким, — протянул министр Ли Санхо, невысокий, но статный омега с благородной проседью на висках и цепким, оценивающим взглядом тёмных, глубоко посаженных глаз, осматривая Тэхёна с чуть снисходительной приязнью, какую обычно выказывают людям, чьё положение хоть и уступает их собственному, но всё же заслуживает некоторого уважения, и сразу же, без паузы, перевёл взгляд на Чонгука, задержав его на альфе куда дольше, чем того требовали приличия, ощутимо, почти осязаемо пройдясь по его лицу, плечам, талии, прежде чем вновь, с едва заметным усилием, посмотреть на Тэхёна, и в этом его затянувшемся, откровенном разглядывании Чонгук почувствовал — кожей, всем своим существом — тот самый липкий, неприятный интерес, от которого хотелось поёжиться. — Очень рад видеть вас. Мне доложили, что вы подтвердили своё присутствие последним. Неужели были причины для подобного? — произнёс министр Ли, и слова эти, облечённые в форму миролюбивого, почти дружеского подначивания, были пропитаны едва скрытой угрозой, какая бывает у людей, привыкших к беспрекословному подчинению, и во взгляде его, устремлённом на Тэхёна, мерцали нехорошие, предупреждающие искры. — В моём присутствии сомнений не было, министр, — ответил Тэхён, поклонившись коротким, сдержанным кивком и чувствуя, как под пальцами, лежащими на рукаве пиджака Чонгука, напрягаются мышцы альфы, и он, на мгновение бросив взгляд на Чонгука — тёплый, почти интимный, — снова вернул его на министра, продолжая всё тем же ровным, спокойным тоном: — Но до последнего не было ясности в том, сможет ли Чонгук составить мне компанию, поэтому я был вынужден несколько подзадержаться со своим ответом. — Что-то серьёзное? — с деланной, насквозь фальшивой обеспокоенностью, которая сквозила в его голосе подобно тому, как сквозит ледяной ветер сквозь неплотно прикрытую дверь, спросил министр Ли, пользуясь своим законным, обусловленным статусом правом и снова переводя взгляд на Чонгука, но опять — бегло, оценивающе, словно разглядывая дорогую, но непонятно зачем выставленную на обозрение вещь, осматривая его лицо, его фигуру, его костюм, а не глядя в глаза, как было бы логично и естественно, если бы вопрос его был продиктован искренним участием. — Думаю, это не очень уместный вопрос, дорогой, — вклинился супруг министра Ли Минхо, молодой альфа с породистым лицом, которое сейчас, под маской натянутой, вежливой улыбки, выражало ту самую, плохо сдерживаемую злость, что вспыхивала в его глазах всякий раз, когда его супруг смотрел на кого-то другого с этим своим неприятным, оценивающим интересом. — Ну что ты, милый, — протянул министр Ли Санхо, и, сдержав тот самый резкий, почти инстинктивный порыв повернуться к супругу всем корпусом, он лишь чуть скосил на него взгляд, чувствуя, как от неожиданного, совершенно непривычного для него укола ревности со стороны мужа в груди разливается странное, мутное смятение, и, стараясь, чтобы его голос звучал по-прежнему ровно и покровительственно, он добавил: — Я не имел в виду ничего такого, просто хотел обозначить готовность помочь в случае необходимости. — Дать два билета в театр? — негромко, но с той самой едкой и язвительной интонацией, какая бывает у человека, чьё терпение только что лопнуло, огрызнулся Ли Минхо, продолжая держать на лице всё ту же вежливую, фарфоровую улыбку, адресованную теперь уже исключительно своему супругу, и, чуть склонив голову набок в издевательски-вопросительном жесте, он процедил сквозь зубы: — Сомневаюсь, что это то, что нужно в каких-то серьёзных ситуациях, а более приземлённые вещи — это их личное дело, в которое вмешиваться неприлично. — Я всего лишь не хотел сюда идти, — выдохнул Чонгук, и голос его, прозвучавший в этой накалившейся, готовой вот-вот взорваться тишине, обрубил назревающий конфликт на корню, заставив всех троих — Тэхёна, министра и его супруга — замереть и уставиться на него с тем самым, почти комичным потрясением, какое бывает у людей, ожидавших услышать что угодно, но только не это, и он, чувствуя, как от этих трёх пристальных, сверлящих взглядов у него начинает зудеть между лопаток, продолжил, глядя на всех широко распахнутыми, невероятно чёрными, полными той самой обезоруживающей искренности глазами: — Переживал, что я не вписываюсь в такое изысканное общество, а когда ещё посмотрел фото в интернете, — и тут он перевёл взгляд на супруга министра, позволив себе ту самую сдерживаемую, но прорывающуюся в голосе и в выражении лица нотку восхищения, которая давала понять, что слова его относятся именно к нему, к этому красивому, лощёному альфе, — то совсем расстроился, уже представляя себе, как ужасно и убого я буду смотреться рядом с такими альфами. Но Тэхён смог меня убедить не только тем, что сделал для меня этот наряд, в котором я хотя бы не чувствую себя тут совсем не к месту, но и словами о том, как бы ему хотелось, чтобы я был рядом. Против такого я уже не смог устоять. Поэтому приношу свои извинения за такую задержку с подтверждением, — проговорил он, неглубоко, но вполне уважительно поклонившись сначала министру, а потом и его супругу, чувствуя, как от этого поклона, от этого жеста, вбитого в него годами воспитания, по спине пробегает холодок, — в этом виноват я и моя нерешительность. Умасленный этими словами и этими реакциями, видя по широко распахнутым, по-оленьи невинным глазам Чонгука, по его открытому, лишённому какой бы то ни было хитринки лицу, что он даже не пытается — боже упаси — кокетничать с его супругом или искать его внимания, Ли Минхо понимающе-принимающе хмыкнул и, чуть расслабив плечи, которые до этого были напряжены и вздёрнуты, словно перед прыжком, мягко, по-мудрому, по-хозяйски, с той самой покровительственной интонацией, какая бывает лишь у людей, абсолютно уверенных в своём положении, обозначил: — Вам совсем не стоило переживать на этот счёт, — и, выдержав короткую, но весомую паузу, он добавил, уже глядя на Чонгука с почти родительским одобрением: — Вы выбрали правильного омегу, который поможет вам войти в этот мир. Поверьте, я знаю, о чём говорю, у меня тоже именно такой же омега. Да, милый? — с едва уловимым, но оттого не менее ощутимым нажимом спросил он, беря министра Ли под локоть и натянуто, неестественно улыбаясь, глядя ему прямо в глаза. — Конечно, дорогой, — ответил министр, чувствуя себя явно не в своей тарелке от всего случившегося — и от красоты этого чужого молодого альфы, на которого хотелось смотреть, но нельзя, и от неожиданной, совершенно непривычной для него реакции супруга, который впервые, кажется, на его памяти переживал такую острую, почти болезненную ревность, и это новое, незнакомое ощущение — ощущение того, что его, всегда такого уверенного в себе министра, кто-то посмел приревновать, — рождало в его груди странное, мутное смятение. — Я всегда буду с тобой рядом. Перебросившись с министром и его супругом ещё рядом стандартных, ничего не значащих реплик, которые были нужны лишь для того, чтобы постепенно, плавно, не привлекая лишнего внимания, сбавить градус накала и разойтись каждый своей дорогой, Тэхён, улучив момент, когда к министру и его супругу подошли поздороваться другие, только что прибывшие гости, мягко, но уверенно увлёк Чонгука за собой в другую сторону зала, попутно беря с серебряного подноса, услужливо протянутого проплывающим мимо официантом, два высоких тонкостенных бокала с шампанским, один из которых он оставил себе, а второй, почти не глядя, вложил в пальцы Чонгука, чувствуя, как альфа, всё ещё взбудораженный и напряжённый, сжимает холодную запотевшую ножку с той излишней силой, что выдавала его внутреннее смятение. — А пить обязательно? — тихо, почти шёпотом спросил Чонгук, чуть склоняясь к Тэхёну, пока они ещё мерно, неторопливо перемещались по залу, создавая эффект того, что они просто осматриваются, прогуливаются, наслаждаются обществом друг друга, а не сбегают из зоны возможного поражения, и в его голосе, прозвучавшем с едва заметной ноткой тревоги, Тэхён уловил что-то, отчего ему захотелось улыбнуться. — Я просто не люб… — Нет, — сказал Тэхён, и, повернувшись в движении к Чонгуку, он демонстративно поднёс свой бокал к губам, буквально смачивая верхнюю губу в прозрачной, пузырящейся жидкости и вновь убирая бокал в ожидающую позицию, давая альфе понять, как именно и что нужно делать, чтобы не выделяться из толпы, после чего продолжил, понизив голос: — На таких мероприятиях всё же лучше быть трезвым, чтобы ничего не натворить. — Как я сейчас? — хмыкнул Чонгук, тоже поднося бокал к губам, но всё же позволяя себе сделать крошечный, почти микроскопический глоток. — Я правда не зна… — Всё хорошо, — сухо, почти резко ответил Тэхён, и, не дав Чонгуку договорить, он вывел его из основной толпы, уходя от центра внимания, увлекая за собой в дальнюю, более спокойную часть зала, где было меньше людей и где можно было наконец перевести дух, и, заняв место у стены, задрапированной тяжёлым бархатным занавесом цвета тёмного изумруда, он понизил тон и заговорил, и в его голосе, прозвучавшем теперь совсем иначе, сквозило что-то тёплое, почти ласковое: — А ты, оказывается, маленький врушка, — беззлобно, с лёгкой, подначивающей усмешкой, что совершенно не вязалась с его предыдущим сухим тоном, проговорил Тэхён и, подавшись вперёд к Чонгуку, приблизился так, что его губы почти касались уха альфы, а дыхание — тёплое, пахнущее шампанским и чем-то ещё, неуловимо личным, — обожгло чувствительную кожу за ушной раковиной, и он, свободной рукой приобняв Чонгука за талию и притягивая его чуть ближе, добавил: — Хотя удивительно меткий, — и только после этого, выдержав паузу ровно настолько, чтобы альфа успел прочувствовать всю весомость его слов, он отодвинул лицо, но остался стоять непозволительно, почти неприлично близко к Чонгуку. — Что… — начал Чонгук, но запнулся на обращении, на этом проклятом, вылетевшем из головы слове, и, сглотнув, начал заново, чувствуя, как от близости Тэхёна и от его тёплого, почти интимного шёпота у него пересыхает в горле: — Что ты имеешь в виду? — Прекрасный ход, — одобрительно, с почти ленивой удовлетворённостью протянул Тэхён, едва заметно кивая, и в его глазах, сейчас глядящих прямо в глаза Чонгука, мерцали тёплые золотистые искры. — Ты фактически проигнорировал министра, показывая полное отсутствие заинтересованности в нём, при этом обращаясь только к его супругу и говоря ему обо мне, — улыбнувшись со знанием дела, с глубинным, выстраданным пониманием того, как именно нужно выживать в этом мире интриг, сплетен и подковёрной борьбы, добавил он и, чуть склонив голову набок, посмотрел на Чонгука с откровенным, почти неприкрытым восхищением. — Не дал ни повода для негативной реакции. А уж какие у тебя в этот момент были глазки, — буквально довольно мурлыча, с тягучей, обволакивающей интонацией протянул Тэхён и, устремив на Чонгука глубокий, пронизывающий взгляд, в котором читалось всё — и удовольствие, и удивление, и что-то ещё, чему альфа пока не мог подобрать названия, — добавил: — Откуда такие актёрские таланты, сладкий? Не поверю, что на юридическом такому обучают. — А ты поживи альфой, который должен быть спокойным, понимающим, кротким, милым и не возражающим, просто для того, чтобы считаться нормальным, адекватным и не угрожающим обществу, и не такому научишься, — насупившись, на недовольном, тяжёлом выдохе, в который он постарался вложить всё то скопившееся за годы раздражение, проговорил Чонгук и, отвернув лицо в другую сторону от основной толпы, не давая случайным наблюдателям повода подумать, что они ссорятся, он замер, и этим его движением, этим его машинальным, инстинктивным жестом тут же воспользовался Тэхён, вновь придвинувшись к нему — теперь уже к другому уху — и прошептав: — Кажется, я нашёл бриллиант, — и, хмыкнув, он коснулся кончиком носа ушной раковины Чонгука, чувствуя, как альфа вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется, и это открытие, эта маленькая, но такая важная уступка, отозвалась в груди Тэхёна тёплой, довольной волной. — А тебе не кажется, что мы переходим все нормы приличия? — не поворачивая головы, потому что это означало бы, что их лица и губы окажутся слишком близко — ближе, чем он мог себе позволить, — выдохнул Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем тихо и напряжённо, сквозило почти паническое смятение, какое бывает у человека, впервые оказавшегося в подобной ситуации. — Несмотря на то, что мы ушли в другую часть зала, — начал Тэхён, и, чуть сильнее, с лёгким, едва ощутимым нажимом прижав пальцы на талии Чонгука к дорогой, матово поблёскивающей ткани его пиджака, он продолжил, и каждое его слово, обжигающее и тёплое, падало в ухо альфы, словно расплавленный воск: — Ли Минхо пытается за нами наблюдать, а после будет узнавать о нас через свои глаза и уши, и вполне вероятно — просматривать камеры. Так что нужно успокоить его не только словами, но и действиями. Поэтому не удивляйся, этим вечером я буду желать тебя так, словно дома ночью утрахаю до бессознательного состояния, — сказал он, и только после этого отодвинулся, и на его губах, тронутых лёгкой, почти хищной ухмылкой, заиграло то самое выражение, от которого у Чонгука внутри всё перевернулось, и хоть глаза альфы — эти большие, чёрные, сейчас полные возмущения глаза — выдавали для Тэхёна, что причина такой реакции куда больше вызвана раздражением, нежели чем-то иным, для спектакля перед остальными гостями это не имело ровным счётом никакого значения. — Держите себя в руках, господин Ким, — сдерживая раздражение и чувствуя, как оно, это раздражение, поднимается откуда-то из глубины живота горячей, обжигающей волной, выдавил из себя Чонгук и, отступив вбок, уходя из-под руки Тэхёна и обходя его, он попутно пригубил шампанское, но остановился буквально за спиной омеги, не уходя далеко, словно привязанный невидимой нитью, и Тэхён, мерно, неторопливо повернувшись вслед за ним, переложил свой бокал из одной руки в другую и, положив теперь свободную, тёплую ладонь Чонгуку на поясницу, произнёс: — Я лучше буду держать в руках тебя, — и эти слова, сказанные с хитрой, почти интимной интонацией, прозвучали в тот самый момент, когда Чонгук подносил бокал к губам, заставляя его замереть на середине этого жеста, создавая ещё один — маленький, но такой красноречивый — акт их общего театрального представления для всех, кто мог за ними наблюдать, и, не давая Чонгуку времени возмутиться, одёрнуть его или сделать что-то ещё, что разрушило бы весь этот тщательно выстроенный спектакль, Тэхён чуть надавил ладонью на спину альфы и сказал: — Пойдём, надо погулять среди гостей, пообщаться. Пока ещё все приглашённые только собирались, уже прибывшие гости находились в основном зале, общаясь, употребляя лёгкий алкоголь, пробуя изысканные, крошечные закуски, разложенные на серебряных подносах, и Тэхён, словно рыба в воде, скользил между людьми, увлекая за собой Чонгука, переходя от одной группы к другой, меняя интонации, темы, выражение лица, заводя нужные ему беседы и с той же лёгкостью, с какой дышат, переключая неугодные, опасные или просто скучные для него разговоры на что-то другое, и Чонгук, притихнув рядом с ним, лишь улыбаясь и кивая в те моменты, когда Тэхён представлял его или представлял ему кого-то в ответ, размышлял о том, что Тэхён очень даже зря хвалил его актёрские таланты, потому что он сам — этот невозможный, харизматичный омега, — был мастером ведения нужных бесед куда более высокого уровня, чем Чонгук мог бы даже мечтать, ведь его собственная «театральная» практика ограничивалась школой, университетом и теми самыми тренировками по танцам и вокалу, куда его отправлял аппа, убеждённый в том, что альфа должен уметь всё и даже больше, чтобы понравиться омеге, и Чонгуку тогда, в детстве, претили такие взгляды, но он не смел ругаться с аппой, понимая, как тому нелегко содержать его одного, и зная, что аппа просто хочет для него лучшего, хочет дать ему шанс на хорошего омегу, а теперь, здесь, среди этого блеска и роскоши, Чонгук осознавал, видел собственными глазами, что его умение мимикрировать под среду, когда он играл роль милейшего, самого кроткого альфы, было просто детским садом по сравнению с тем, как мастерски играет словами, интонациями, взглядами и паузами Тэхён, уже успевший за короткое время согласовать несколько предварительных встреч, договориться о направлении коммерческих предложений от потенциальных инвесторов в его новую коллекцию и даже обсудить с кем-то из гостей возможность эксклюзивного использования редкой японской ткани для будущего показа, и смотря на Тэхёна какими-то другими, новыми глазами, видя его мастерство общения с людьми, которые велись на него, как коты на сметану, Чонгук даже не возмущался и не напрягался, когда Тэхён совершенно естественно, словно так и должно быть, касался его — приобнимал за талию, проводил ладонью по спине, накрывал пальцами его запястье, поглаживая кожу над тем местом, где бился учащённый, взволнованный пульс, а затем отпускал руку, предоставляя ему свободу, и Чонгук поймал себя на том, что он заворожён этим омегой, лишь тогда, когда по залу разнеслось громкое, усиленное акустикой приглашение гостям проследовать в следующий зал и занять свои места за столами. Стоящие у входа сотрудники — молодые, вышколенные, облачённые в строгую тёмно-синюю униформу официанты и распорядители, — специально обученные и натасканные на этот вечер, по лицам, по внешности, по каким-то одним им ведомым признакам вычленяли своих подопечных, тех, кто будет сидеть за закреплёнными за ними столами, и с вежливыми профессиональными улыбками направляли их к нужным круглым, застеленным белоснежными скатертями столам, корректируя потоки людей, мягко, но уверенно разруливая этот сложный многослойный трафик и не создавая хаоса. Следуя за Тэхёном, который двинулся в указанном направлении, попутно высматривая их имена на изящных, каллиграфически выписанных табличках, стоявших у каждого прибора, Чонгук заметил, что сам министр со своей семьёй — молодым мужем и взрослыми детьми от предыдущих альф — расположился в самом центре зала, словно солнце, вокруг которого другие столы располагались, подобно планетам и кометам на орбите, и, сделав более широкий шаг за Тэхёном, тем самым придвинувшись к омеге почти вплотную, он тихо, чтобы никто посторонний не услышал, озвучил своё предположение: — Чем ближе к центру, тем почтительнее? — Именно, — ответил Тэхён, оглянувшись через плечо на секунду и одарив Чонгука короткой, почти мимолётной ухмылкой, и в этой ухмылке, и в этом быстром, но таком выразительном взгляде было что-то, отчего у альфы внутри всё сжалось в предчувствии, и он, свернув с серединных, вполне респектабельных столов, двинулся дальше, туда, где располагались центральные, самые почётные места, окружающие стол министра, и добавил, не оборачиваясь: — Я тебе не сказал, но, согласись, уже поздно возмущаться, — и с этими словами он, взяв Чонгука за руку, переплёл их пальцы с той самой естественной, ни к чему не обязывающей интимностью, — но на этот же приём приглашена моя семья. — Что? — оторопело, буквально пискнув, выдохнул Чонгук, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно не свойственный ему, высокий и растерянный тон, потонул в музыке и гуле голосов, в то время как Тэхён уже подвёл их к нужному столу и остановился, глядя на сидящих за ним людей с той самой, лёгкой, чуть ироничной улыбкой. — Давно не виделись, — произнёс он, и в его голосе, обращённом к семье, прозвучала добродушная усмешка, в которой слышалась явная, ничем не прикрытая ирония, говорившая о том, что виделись они, вопреки словам, совсем недавно, и эта ирония, эта лёгкая, почти неуловимая подколка, адресованная, кажется, всем сразу, заставила Чонгука внутренне подобраться. На мгновение растерявшись и чувствуя, как внутри всё холодеет от неожиданности, Чонгук сработал на том самом, вбитом в него аппой воспитании, которое в подобные моменты срабатывало само, без участия разума, и, отодвинув стул для Тэхёна, он помог ему сесть — с почти церемонной галантностью, какой его учили с детства, — после чего, коротко, но достаточно почтительно поклонившись всей семье Тэхёна разом, он сел сам рядом с омегой, машинально, не глядя расправив свою алую полу-юбку сбоку от стула, чтобы не помять её. — Это Чон Чонгук, — представил его Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем в тишине, повисшей над столом, сквозила едва уловимая сталь, от которой Чонгук, снова поклонившись, на этот раз одним лишь лёгким кивком головы, почувствовал, как по спине пробегает холодок, — мой альфа, — дополнил он, используя ту самую особенную игру интонаций, которая давала понять — мягко, но непреклонно, — что любые вопросы здесь будут лишними. — Возможно, мою семью ты знаешь, — сказал Тэхён, поворачиваясь к Чонгуку и глядя на него с выражением лица, в котором читалось понимание, что ответ, скорее всего, будет отрицательным, поэтому он, не дожидаясь реакции, представил их по очереди: — Мои родители, Ким Минджун, — произнёс он, указывая раскрытой ладонью на потрясающе красивого, статного, величественного в своей сдержанной, холодноватой грации омегу, который в голове Чонгука мгновенно, без малейших усилий вписался в образ владельца крупной киностудии и носителя древней королевской крови, — и Ким Сокджу, — продолжил Тэхён, указывая на альфу, чья красота, благородная и утончённая, даже в этом возрасте поражала воображение, и Чонгук, переводя взгляд с него на Тэхёна и обратно, вдруг понял, что Тэхён — буквально копия своего аппы, хоть и с более мягкими, более зачаровывающими, менее резкими чертами лица. — А это мои старшие братья, Намджун, он работает режиссёром, и Сокджин, он актёр… — Уж меня-то он точно знает, — хмыкнул Сокджин, бесцеремонно, но совершенно беззлобно вклиниваясь в слова Тэхёна и одаривая Чонгука широкой, почти мальчишеской улыбкой. — …со своими партнёрами, — закончил Тэхён так, как планировал, полностью проигнорировав реплику брата и даже не взглянув в его сторону. — Мужем, — скривив губы с недовольной, почти брезгливой гримасой, какая бывает у людей, вынужденных поправлять очевидные, с их точки зрения, вещи, прокомментировал альфа, сидящий рядом с Сокджином, и, бросив на Чонгука короткий, оценивающий взгляд, он отвернулся, всем своим видом показывая, что происходящее его не слишком интересует, и этот альфа — широкий, крепкий, явно старше всех остальных альф за столом и достаточно красивый, но какой-то грубой, тяжеловесной красотой, — определённо уступал в утончённости и шарме и Намджуну, и Сокджу. — Слово «партнёр» не отменяет статус мужа, — с улыбкой, которая, однако, была лишена какого бы то ни было тепла и лишь делала его внешний образ более приветливым, не предполагая ничего хорошего, обозначил Тэхён, глядя на мужа Сокджина — Ким Дохвана, — и в его голосе, прозвучавшем ровно, но с той самой, едва уловимой резкостью, сквозило предупреждение. — Для омег — да, но не для альф, — выдал Дохван, даже не пытаясь изобразить приветливость или хотя бы видимость вежливого нейтралитета, и, переведя взгляд на Чонгука, он открыл было рот, явно собираясь добавить что-то ещё, что-то, что, несомненно, было бы оскорбительным или унизительным, но его перебили. — Милый, — с улыбкой, но с той самой острой, как бритва, резью в голосе позвал его Сокджин, обрывая мужа на полуслове и глядя на него с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего, — это не место и не время для ваших вечных склоков. Угомонись. Дохван был явно, до зубного скрежета недоволен такой перспективой, но, бросив на Сокджина короткий, полный затаённой обиды и раздражения взгляд, он замолчал, сделав вид, что всецело увлечён рассматриванием последних рассаживающихся гостей, и Чонгук, старавшийся держать спину прямо, не волноваться и не выдавать своего смятения, чувствовал, как его внутренне потряхивает от одной только мысли о том, что он сидит сейчас за одним столом с семьёй Ким Тэхёна, и он совершенно не был психологически готов к подобному: одно дело, когда это должны были быть посторонние, незнакомые люди, которых он, скорее всего, никогда больше не увидит, и совсем другое, когда это родственники — его родственники, — и Чонгук совершенно не понимал, как он должен себя вести — как просто эскорт, каким по факту и был, пусть и не профессиональный, или играть для них роль настоящего, полноценного партнёра, и эта неопределённость, эта мучительная, липкая неизвестность, скручивала его внутренности в тугой, болезненный узел. Когда рассадка наконец завершилась и гул голосов стих, министр Ли Санхо, поднявшись со своего места за центральным столом, взял слово и, обведя зал властным и одновременно благосклонным взглядом, каким умеют смотреть лишь люди, облечённые реальной властью, поздравил всех с предстоящим Рождеством, пожелал процветания их делам и культуре в их стране и объявил о начале вечера, и фоновая живая музыка, заигравшая в тот же миг, заполнила зал мягкой, ненавязчивой мелодией, сопровождая разговоры людей и лёгкий, мелодичный звон столовых приборов, чем Чонгук, не теряя ни секунды, тут же воспользовался, принявшись за еду — изысканную, дорогую, приготовленную лучшими поварами, — хотя ни один, даже самый крошечный кусок этой очень вкусной, просто бесподобной пищи не лез ему в горло, но он был готов давиться всем этим, глотать не жуя, лишь бы не сидеть, словно олень в свете фар, под перекрёстными взглядами семьи Тэхёна, и попутно он радовался — тихо, про себя, — тому, что господин Ким Минджун, этот величественный, пугающий своей холодной, отточенной грацией омега, принялся расспрашивать у старших сыновей о том, как идут съёмки нового сериала, где Намджун был режиссёром, а Сокджин — исполнителем главной роли, и слушал сначала достаточно технические, сухие и обстоятельные отчёты Намджуна о том, что всё работает, всё идёт по плану, все довольны, а после — театрально эмоциональные, яркие, сдобренные драматическими вздохами и закатываниями глаз рассказы Сокджина, который, возмущённо жестикулируя, объяснял родителю, что другие актёры просто не умеют играть, что им не хватает ни таланта, ни глубины, и что ему, Сокджину, приходится тратить своё драгоценное время и нервы на то, чтобы доучивать этих бездарей, потому что они просто не могут понять и осознать, какой именно картинки от них требует Намджун как режиссёр. — Актёры — омеги? — уточнил Минджун, поднося к тонким, чётко очерченным губам крошечную порцию салата на вилке, но делая это с той самой врождённой, величественной грацией, с какой, вероятно, вкушали бы пищу представители правящей монархии, если бы таковая существовала до сих пор, и от этого зрелища, от этой немой, но такой красноречивой демонстрации превосходства Чонгук выпрямил спину ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда, чувствуя, как новая, обжигающая волна неловкости поднимается откуда-то из глубины живота. — Омма, — предостерегающе, с растянутой, многозначительной интонацией протянул Сокджин, и, перестав на мгновение жестикулировать, он уставился на родителя пристальным, почти требовательным взглядом, — то, что Намджун альфа, не имеет значения, они просто бездарности, которые получают роли из-за своих богатых родителей, выступающих щедрыми спонсорами. Не более. — Я всё же заеду, — с невозмутимым, царственным спокойствием, от которого у Чонгука мурашки побежали по спине, обозначил Минджун, и в его голосе, прозвучавшем ровно и бесстрастно, было нечто такое, что не обещало этим неизвестным, безымянным актёрам-омегам ровным счётом ничего хорошего, и Чонгук, мысленно сглотнув, на мгновение задался вопросом о том, неужели омега такого высокого, почти заоблачного статуса так сильно любит своих детей, что готов лично вступаться за них, но уже в следующую секунду, услышав следующую фразу, он мысленно передумал, осознавая, что дело вовсе не в детях, а в самом главе семьи. — Никто не смеет даже рот раскрывать на того, кто носит мою фамилию, — резко, гордо, с той же непоколебимой, стальной уверенностью добавил Минджун, и Чонгук, внутренне поёжившись, понял, что перед ним сидит не просто родитель, а тот, кто привык управлять, повелевать и карать. — Омма, — подключился к разговору Тэхён, и его голос, прозвучавший в наступившей на мгновение тишине, был таким же ровным, почти безмятежным, но в нём слышалась та самая, хорошо знакомая Чонгуку сталь, — то, что вы приедете разбираться за Намджуна, чести ему не сделает. Он взрослый альфа и сам способен поставить их на место, я сам пару раз видел, просто его слишком большое терпение ещё, видимо, не лопнуло. — Значит, ему пора лопнуть, — уверенно, не терпящим возражений тоном заявил Минджун, и в его голосе, не допускавшем уточнений или обсуждений, сквозила та самая, абсолютная, выкованная годами власти уверенность, и Чонгук, переводя взгляд с него на Тэхёна и обратно, почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар. Посмотрев на пару Намджуна — невзрачного, тихого омегу, которого даже не представили отдельно и который не особо участвовал в разговоре, не задавал вопросов и, кажется, вообще не интересовался происходящим, — Чонгук сделал для себя вывод, что он, скорее всего, выполняет ту же самую, не слишком завидную роль, что и он сам. — Чонгук, — обратился к нему Ким Сокджу, и от неожиданности — от того, что этот красивый, отстранённый альфа вообще заметил его, — Чонгук вздрогнул, резко переведя взгляд на аппу Тэхёна и чувствуя, как его пальцы, сжимающие столовые приборы, холодеют. — А ты чем занимаешься? Тэхён нам, конечно, своих партнёров не представляет, но о тебе мы даже и не слышали. Мгновенно сообразив, что Тэхён — по каким-то одному ему ведомым причинам — не рассказал родным, что он, Чонгук, на самом деле является некой, довольно извращённой формой эскорта, которая должна была лишь сопровождать его на этом вечере, Чонгук решил не развеивать этот спонтанно возникший миф и, собравшись с духом, ответил только на то, о чём его спросили: — Я студент, буквально через месяц окончу юридический, — проговорил он, вежливо, но без излишней подобострастности кивая-кланяясь Сокджу, и в ту же секунду, замерев, он почувствовал, как на него переводится тяжёлый, оценивающий взгляд, — и понял, что теперь на него смотрит сам Ким Минджун, и взгляд этот был полон холодного, просчитывающего интереса, от которого хотелось сжаться в комок и стать невидимым. — Какой университет? — сухо, по-деловому, словно на собеседовании, уточнил Минджун, заставляя Чонгука внутренне подобраться. — Сеульский национальный, — ответил он, чувствуя, как от этого пристального, немигающего взгляда у него начинает зудеть кожа между лопатками, но всё же собравшись с духом и испытав тот самый внезапный, горячий внутренний порыв хотя бы немного, совсем чуть-чуть покрасоваться — зря, что ли, он столько лет усиленно, до кровавых мозолей на пальцах, учился? — Я поступил по гранту за достижения в учёбе и сейчас один из лучших студентов курса. — Похвально, — обронил Минджун, и в его голосе, по-прежнему ровном и сдержанном, не проступило и тени того тепла, на какое Чонгук втайне надеялся, но он всё же позволил себе допустить в него те самые протяжные, хотя бы немного впечатлённые ноты, которые подтверждались и новым, оценивающим взглядом, которым он, словно впервые, осмотрел Чонгука с головы до ног, и в этом взгляде, в этой короткой, но весомой паузе, читалось то самое, невысказанное вслух признание того, что Чонгук, пожалуй, заслужил право сидеть за этим столом. — Правда не могу понять, где ты и где студент с юридического? — произнёс Минджун, и Чонгук даже не сразу, с запозданием осознал, что этот вопрос, заданный лёгкой, почти неуловимой иронией, адресуется вовсе не ему, а Тэхёну. — Это была судьба, — хмыкнув и сделав небольшой, почти незаметный глоток шампанского из своего бокала, ответил Тэхён, и по тому, как он чуть задержал бокал у губ, Чонгук понял, что он просто выгадывает время, подбирая правильные, должные удовлетворить его омму слова. — Я купился на яркую рекламу авторских чаёв, зашёл в кофейню, а там он — подрабатывает бариста. Думаю, ты и сам видишь, что мне было на что запасть, — с ухмылкой, в которой сквозило и удовольствие, и вызов, и что-то ещё, чему Чонгук не мог подобрать названия, добавил Тэхён и, послав родителю долгий, пристальный взгляд, закончил: — Вкус на красивых альф мне явно достался от тебя. — Правда, проявился он как-то поздно, — немного резко, с неожиданно прорвавшейся колкостью выдохнул Минджун, но тут же осёкся, сбавив тон, и, взяв в руку бокал с вином, он принялся задумчиво, рассеянно покачивать его, заставляя рубиновую, густую жидкость плескаться о стенки изящного тонкостенного стекла. — Так вот, значит, почему ты пропадал в той кофейне, — задумчиво, словно размышляя вслух, протянул он, и в его голосе, прозвучавшем теперь мягче, Чонгуку послышалась почти неуловимая нотка понимания. — Ну что ж, это лучше, чем Богом, но прекращайте, — хлёстко, с неожиданной резкостью, от которой Чонгук вздрогнул, обозначил он, и у Чонгука от этих слов сердце ушло куда-то в пятки, словно ему, как нашкодившему школьнику, сейчас запретят встречаться с омегой, с которым у него настоящие, глубокие отношения. — Тебе сейчас не нужны скандалы перед отбором на неделю моды. Вы же не дети, у которых нет денег на приватные места. — Я умею решать проблемы, связанные со скандалами, омма, — парировал Тэхён, звуча с неизменным уважением, но с добавившейся в тон сталью, демонстрируя уверенность человека, привыкшего отвечать за свои поступки. — Но не переживай, мы более не планировали показывать всё так публично. Минджун одарил Тэхёна долгим, властным, но на удивление сдержанным взглядом, всматриваясь в глаза своего младшего сына — того самого, кто всегда был самым строптивым, самым непокорным из его детей, но в то же время и самым самодостаточным, самым сильным, и это его своеволие, эта его неуёмная, бьющая через край энергия, с одной стороны, была его, Тэхёна, главной силой, а с другой — его, Минджуна, слабостью, потому что именно она иногда приводила к таким последствиям, с которыми потом уже ничего нельзя было сделать. — Я надеюсь, что как в прошлый раз не будет, — строго, не моргая и не отводя взгляда, заметил Минджун, глядя на сына с тем самым выражением лица, в котором читалось и предостережение, и скрытая, глубоко запрятанная родительская тревога. — Потому что второй раз я такой жест доброй воли не сделаю, а твой альфа ещё так молод, что я не уверен, что… — Омма, — вклинился Тэхён, в голосе которого, прозвучавшем на этот раз с граничащей с дерзостью твёрдостью, послышалось предупреждение, — при всём уважении, но, думаю, это не место и не время лезть в мою постель… — У тебя всегда не время и не место, — ответил Минджун, тоже не став дослушивать сына до конца, но и не распаляя темп, не повышая голоса, сохраняя обманчиво-миролюбивую интонацию, чтобы люди за соседними столиками думали, что между ними ведётся обычная, ничего не значащая светская беседа. — А раз уж ты привёл его сю… — Я не собираюсь от него рожать, — уверенно, с отточенной, выверенной твёрдостью, которая не допускала ни тени сомнения, заявил Тэхён, и Чонгук, услышав эти слова и сидя всего в нескольких сантиметрах от него, шумно, судорожно сглотнул, но Тэхён, не бросив на него ни единого взгляда, продолжал выдерживать это молчаливое, напряжённое противостояние взглядов со своим оммой, и в его глазах, сейчас потемневших и ставших почти чёрными, читалась несгибаемая наследственная воля. — Думаю, на этом данная тема исчерпана. Лучше оцени, какой наряд я сделал для Чонгука, я планирую такой фасон и похожие использовать в новой коллекции. — Это очень красиво, — сдержанно, с экономной, скупой на эмоции похвалой, какая была ему свойственна, произнёс Минджун, и, переведя взгляд на Чонгука, он на этот раз уделил отдельное, почти пристальное внимание его одежде, скользя глазами по линиям кроя, по атласному шлейфу, по заколке с гранатовым цветком. — Сделай подобное для аппы, но с изумрудным цветом, — закончил он и, отставив бокал в сторону, вернулся к своему салату, давая понять, что разговор на этом действительно завершён. — С удовольствием, омма, — озвучил Тэхён, и, тоже убрав свой бокал, он чуть расслабил плечи, и это движение — короткое, почти незаметное — показалось Чонгуку похожим на то, как дуэлянты после долгого, изнурительного боя наконец убирают свои пистолеты в кобуру, и он, только в этот момент осознав, что всё это время практически не дышал, сделал глубокий, судорожный вдох и вздрогнул, когда к нему обратился Тэхён: — Сладкий, если ты не ешь из-за опасений за фигуру, то это лишнее, у тебя с ней всё прекрасно. — Нет, — выдавил из себя Чонгук и замолчал, не зная, что вообще можно и нужно говорить в такой ситуации, и понимая, что этот вопрос — мягкий, почти заботливый — на самом деле не требовал никакого ответа, а был лишь ловким, продуманным маневром, призванным снять остатки напряжения. — Я просто растягиваю удовольствие, — нашёлся он наконец и, вновь взяв в руку столовые приборы, принялся за еду, чувствуя, как внутри всё дрожит и плавится от пережитого напряжения. Вечер продолжался, и со временем, по мере того как шампанское лилось всё щедрее, а разговоры становились всё громче и непринуждённее, в зале появилось больше движения, выражавшегося сначала в танцах — правда, не в тех, которые Чонгук привык видеть на прокуренных, душных студенческих вечеринках с их дёрганым, хаотичным ритмом и развязными, пьяными движениями, а в тех самых, что он наблюдал когда-то в фильмах о старинных балах — плавных, церемонных, почти ритуальных, — да и сам танцевал когда-то на общих занятиях по танцам в детстве, когда аппа, свято веривший в то, что альфа должен уметь всё и даже больше, записал его на общий вводный курс, объяснявший все направления — от классического вальса до современных уличных стилей, — и Чонгук тогда, конечно, выбрал современные танцы, но всё же имел смутное, но вполне достаточное представление о том, как двигаться в паре в этом самом, классическом, почти забытом в его повседневной жизни ритме, поэтому, когда к его уху, обжигая горячим, пахнущим шампанским дыханием, склонился Тэхён и тихо, почти интимно предложил потанцевать, Чонгук сперва по инерции, не задумываясь, согласился, потом замер, осознав, на что только что подписался, но уже через секунду, представив себе, как глупо и нелепо прозвучит его объяснение, почему он отказывается, особенно когда в этом объяснении не будет самой очевидной, самой простой и честной фразы «я не умею», он вновь кивнул и, поднявшись со стула, последовал за Тэхёном на танцевальную часть зала, чувствуя, как от волнения у него подрагивают кончики пальцев. Выйдя на освещённый мягким, золотистым светом паркет и остановившись напротив Тэхёна, Чонгук шумно, с присвистом втянул воздух носом, когда омега положил ладонь ему на талию — уверенно, по-хозяйски, но без грубости, — взял его вторую руку в свою, переплёл их и придвинул его к себе достаточно близко, чтобы Чонгук мог ощутить исходящий от него запах — сухой, древесный, сандаловый, смешанный с лёгкой, едва уловимой горчинкой алкоголя, — и легко, почти невесомо повёл его в танце, кружа по залу так, что длинный алый шлейф от пиджака Чонгука вспыхивал в просветах между другими танцующими парами, словно язык пламени. — Это слишком близко, — тихо, почти шёпотом, одними губами выдохнул Чонгук, не глядя в глаза Тэхёна, потому что понимал — между ними и так микроскопическое, исчезающе малое расстояние, и если он поднимет взгляд, то их лица окажутся непозволительно, неприлично близко. — А кто осудит? — с уже хорошо знакомой Чонгуку ухмылкой, в которой сквозило и веселье, и вызов, и что-то ещё, спросил Тэхён и, чуть ощутимее вжав пальцы в ткань на талии альфы, он большим пальцем принялся поглаживать его ладонь — мягко, невесомо, почти ласково. — Многие уже так пьяны, что даже не смогут понять, кто с кем танцует. Мне же так удобнее тебя вести, ведь я к тебе не привык, не знаю твоих особенностей в движениях, а так я могу полностью контролировать твоё тело, — пояснил он и, заметив, как Чонгук несогласно, почти возмущённо поджал губы, позволил себе лёгкую, тёплую усмешку. — Вы не сказали своим родным, кто я? — ещё тише, едва слышно, почти вплетая свой голос в звуки музыки, уточнил Чонгук и, на мгновение запнувшись, словно собираясь с духом, всё же задал мучивший его вопрос: — Почему? Я думал, всё это не для них. — Не для них, — подтвердил Тэхён и, чуть сбавив темп их движения, кивнул, и в этом его коротком, сдержанном кивке Чонгуку почудилось что-то похожее на усталость. — Но, поверь, объяснять им правду я хочу ещё меньше, поэтому пусть думают так. — Но я вам не подхожу, — недоумённо, с искренней растерянностью, какая бывает у человека, столкнувшегося с чем-то, что не укладывается в его картину мира, выдохнул Чонгук и, чуть приподняв брови, заглянул в карие, посверкивающие в мягком свете люстр глаза Тэхёна. — Как это? — усмехнулся тот и, блеснув взглядом — коротко, остро, но без злости, — добавил: — Как альфа может не подходить омеге? — У меня нет родословной, — спешно, словно оправдываясь, выпалил Чонгук и сам скривился от того, как жалко и глупо это прозвучало, но слова уже сорвались с губ, и было поздно забирать их обратно. — Ты же не собака, чтобы у тебя была родословная, — со смешком, в котором явственно слышался отголосок их недавнего разговора об ошейниках, парировал Тэхён, но, заметив, как Чонгук нахмурился, явно не оценив шутки, он сжалился и пояснил уже нормально, без подколок: — Это не имеет значения. Только если у тебя нет в предках маньяков, криминальных авторитетов и психически больных. — Нет, таких нет, — озвучил Чонгук, попутно, словно выполняя какую-то внутреннюю срочную ревизию, оценивая всех своих известных родственников, в том числе со стороны оммы: хоть омма и был достаточно легкомысленным, ветреным и, что уж там скрывать, достаточно бессовестным в своём стремлении к лучшей жизни, все эти его качества проистекали не от проблем с головой, вызванных какими-то серьёзными отклонениями, и, окончив эту стремительную, молниеносную проверку, он выдохнул с лёгким, почти незаметным облегчением. — Но твой омма сказал про скандал… — Скандал — это если нас застукают за откровенными поцелуями, ласками или даже петтингом, — перебил его Тэхён, и Чонгук, услышав эти слова, произнесённые с ленивой, почти мурлыкающей интонацией, почувствовал, как жар приливает к щекам, а где-то в груди поднимается волна стыдливого, неловкого раздражения, и Тэхён, заметив эту его реакцию, с явным, неприкрытым наслаждением продолжил: — Ну знаешь, фото, где я запускаю руку тебе между ног, а по… — Я понял, — резко, почти грубо вклинился Чонгук, обрывая его на полуслове и чувствуя, как от одной только этой нарисованной Тэхёном картины у него внутри всё переворачивается. — И вот такого омма не хочет, — подчеркнул Тэхён и, ослабив хватку на талии Чонгука, он позволил ему покрутиться вокруг своей оси, не отпуская руки Тэхёна над своей головой — этого как раз требовал текущий момент танца, — и, когда Чонгук, завершив этот короткий изящный пируэт, снова оказался лицом к нему, он продолжил, и в его голосе, снова зазвучавшем спокойно и уверенно, сквозило что-то похожее на снисходительное объяснение несмышлёнышу: — Потому что это должно повлечь заявление как минимум о помолвке или союзе. Он в этом плане всё же оглядывается на эту знатную родословную, — с ухмылкой, в которой слышалась лёгкая, почти неуловимая ирония, обозначил Тэхён. — Считает, что такие приличия надо соблюдать и делать вид, что никто до союза в сексуальные отношения не вступал. А с учётом того, что у меня вообще нет желания заводить семью, омма понимает, что с таким заявлением я не выступлю, вот поэтому он и говорит о скандале. Так что всё просто — если знать детали. — Удивлён, что вы не хотите себе мужа, — произнёс Чонгук и, почувствовав на себе вопросительный, заинтересованный взгляд карих глаз, продолжил, поясняя свою мысль: — Вокруг вас каждый день много красивых альф, когда-то всё же должен взыграть собственнический инстинкт, желание окольцевать, присвоить. — Не было такого, — мотнув головой и чуть отведя взгляд, словно проверяя в уме всю свою историю, сказал Тэхён, и, когда музыка сменилась, он плавно, естественно перешёл к другому, более медленному и тягучему танцу, притягивая Чонгука чуть ближе. — Да и не нужен мне альфа. Сейчас совсем не обязательно, чтобы в доме жил альфа, чтобы весь быт работал как часы. Моя жизнь подчинена мне и только мне, я настроил её так, как удобно только мне, и подстраивать её под супруга я точно не собираюсь. Меня устраивает то, что есть сейчас, — сказал он, и в голосе его, прозвучавшем на этот раз серьёзно, без обычной лёгкой насмешки, сквозила та самая, выкованная годами независимости убеждённость, и, чуть помедлив, он добавил с лёгкой, знакомой ухмылкой: — Ты-то меня точно поймёшь. Ты же тоже не хочешь себе омегу. — У нас с вами разные мотивы, — сдержанно, с непробиваемой осторожностью, какая появлялась у него всякий раз, когда разговор касался чего-то слишком личного, выдал Чонгук и, не в силах выдерживать этот пронизывающий, всё понимающий взгляд, отвёл глаза в сторону, уставившись куда-то поверх плеча Тэхёна на танцующие пары. — Возможно, — не став спорить, легко, почти безразлично согласился Тэхён, и его пальцы, лежавшие на талии Чонгука, чуть сместились, оглаживая ткань пиджака, — но мне всё же кажется, что сходства есть. — Слова в словарях тоже похожи, потому что состоят из одних и тех же букв, только складываются в разный смысл, — немного философски, но всё ещё напряжённо, словно отгораживаясь этой псевдоинтеллектуальной стеной от нежеланного вторжения в его внутренний мир, проговорил Чонгук и, приняв решение не развивать эту тему дальше, продолжил танцевать в повисшей между ними тишине, которая только ему одному, казалось, создавала это мучительное, липкое ощущение натянутости и недосказанности. Станцевав ещё несколько танцев — таких же плавных, таких же близких, таких же наполненных этим странным, пьянящим напряжением, — Чонгук наконец не выдержал и, озвучив, что ему нужно в уборную, разошёлся с Тэхёном, наблюдавшим за его уходом долгим, задумчивым взглядом, какого он ещё никогда не видел на лице этого омеги. Вернувшись за стол, Тэхён сразу же оказался втянут в какой-то новый разговор с родителями, а Чонгук, выбравшись из шумного, звенящего голосами и смехом зала, направился на поиски ванной комнаты, в чём ему с готовностью, с вежливыми, отточенными улыбками, помогли двое сотрудников дома. Сходив в туалет и тщательно, почти до скрипа вымыв руки, он встал перед огромным, в полстены, зеркалом и, уперевшись ладонями в холодный мрамор раковины, сделал протяжный, тяжёлый выдох, рассматривая своё отражение и испытывая такие смешанные, такие противоречивые чувства от всего происходящего, что разобрать их на составляющие не представлялось возможным: с одной стороны, Тэхён с самого начала предупреждал, что будет вести себя как глубоко влюблённый, и Чонгук, казалось бы, был готов к этому, но реальность — эта ошеломляющая, чувственная, почти осязаемая реальность — оказалась для него слишком впечатляющей, слишком яркой, слишком настоящей, и он, глядя на своё бледное лицо в зеркале, понимал, что не был к такому готов. Подавив в себе острое, почти непреодолимое желание умыться ледяной водой, чтобы хоть немного привести мысли в порядок, — нельзя, потому что на нём, по настоянию Юнги и после долгих, унизительных препирательств, всё же был нанесён лёгкий, почти незаметный макияж, — Чонгук ещё раз, с шумом, выдохнул и, собравшись с духом, вышел в коридор, практически сразу наткнувшись взглядом на Ким Дохвана, мужа Сокджина, который стоял, привалившись плечом к стене, и явно ждал своей очереди, и, извиняющеся ойкнув, Чонгук мысленно обругал себя, решив, что доставил ему неудобство своим долгим и бессмысленным стоянием перед зеркалом. — Всё в порядке, — ответил Дохван, говоря на удивление спокойно, без обычных резких и недовольных нот, хотя в его тоне сквозило что-то, отчего Чонгук внутренне напрягся. — Я только подошёл, — пояснил он, и, уже шагнув к двери туалета, которую Чонгук оставил открытой, отходя от неё, он вдруг замер, взявшись за ручку двери, и, не оборачиваясь, заговорил вновь, и голос его, прозвучавший в пустом, гулком коридоре, был полон какой-то мрачной, затаённой горечи: — Дам тебе дружеский совет, просто из альфийской солидарности, — сказал он и, выдержав короткую, но весомую паузу, дождался, пока Чонгук обернётся и посмотрит на него. — Не ведись на его красивое личико, он не сделает тебя своим мужем, в свою жизнь он тебя не пустит, и детей он тебе не родит. Тэхён — это эстет-гедонист с контрзависимостью, — едко, со злой, шипящей интонацией, какая бывает у людей, долго копивших в себе обиду, обозначил он. — И поверь, я знаю, о чём говорю, изначально я познакомился именно с Тэхёном, а когда понял, что с ним мне вообще ничего не светит, переключился на других и только тогда познакомился с Сокджином. — Зачем ты мне это говоришь? — искренне, без тени вызова или агрессии, не понимая, чем вызвана эта внезапная, непрошеная откровенность, уточнил Чонгук. — Чтобы ты не пережил такого же разочарования, как я, потратив столько времени впустую, — со злыми, почти рычащими нотками, которые, казалось, вырывались из него помимо его воли, пояснил Дохван и, бросив на Чонгука короткий, полный затаённой горечи взгляд, добавил: — Тэхён — бесчувственный эгоист, и не думай, что сможешь его поменять, у него нет для этого ни одного повода, — и с этими словами он, резко, раздражённо кивнув, вошёл в ванную, закрывая за собой дверь и оставляя Чонгука посреди коридора в одиночестве, и в голове у того звенело так, словно его только что огрели тяжёлым ведром по голове и звон этот, гулкий и противный, до сих пор отдаётся где-то в висках. Чонгук понимал — рациональной, взрослой, всё просчитывающей частью своего сознания он отчётливо понимал, — что эта информация ему по сути совершенно не нужна, что личность Тэхёна, его особенности характера, его психологические травмы и его контрзависимость совершенно не должны его, Чонгука, волновать, потому что он с самого начала рассчитывал лишь на то, что после этого единственного вечера Тэхён про него попросту забудет, растворится в своей блестящей, наполненной красивыми вещами и красивыми людьми жизни и никогда больше не вспомнит о случайном альфе-студенте, которого когда-то нанял для роли ручного зверька, но в то же время, вопреки всякой логике, его мозг не мог просто так взять и выбросить из головы эту отравленную, ядовитую информацию, и он, продолжая стоять посреди коридора и глядя в одну точку, уже примерял её на себя, уже проигрывал в воображении все самые негативные, самые болезненные сценарии и примерял на себя ту самую, до дрожи знакомую роль брошенки, от которой в носу у него защипало, а в горле встал тугой, солёный ком. Удивившись такой реакции самого себя — такой острой, такой неуместной — и поспешно, почти панически списав её на алкоголь, хотя разумом он прекрасно понимал, что сам практически не пил и эта отговорка не выдерживает никакой критики, Чонгук решил немного проветриться и, вновь спросив направление у очередного проплывающего мимо с серебряным подносом официанта, направился на улицу, чтобы подышать колючим, морозным декабрьским воздухом и навести хоть какой-то порядок в мыслях, планируя вернуться в зал в течение нескольких минут, чтобы не вызывать лишних вопросов. Однако на террасе, на которую он, тяжело выдохнув и поёжившись от ударившего в разгорячённое лицо холода, вышел, он оказался не один: судя по стилю одежды — дорогому, сшитому с небрежной, но безумно дорогой элегантностью костюму, — и по идеальной, серебрящейся на висках причёске, перед ним стоял представительный, статный омега лет пятидесяти с небольшим, который, нахмурившись и раздражённо, почти яростно тыкая пальцем в экран своего телефона, явно пытался решить какую-то заставшую его врасплох проблему, и, услышав звук открывающейся двери, этот омега бросил на Чонгука короткий, колкий, полный недовольства взгляд, от которого тот мгновенно стушевался и, на чистом рефлексе вжав голову в плечи, поклонился, но всё же не повернул обратно, а, напротив, вышел на террасу, отойдя в другую её часть и отвернувшись к саду, чтобы просто дышать прохладой и не отсвечивать, и только спустя долгую, наполненную отчаянно недовольным, безуспешным тыканьем в экран паузу, он услышал за своей спиной сдержанно напряжённый, полный мучительного нежелания просить чужой помощи голос: — Молодой человек, не могли бы вы мне помочь? — проговорил омега, явно испытывая острый, почти физический дискомфорт от того, что ему приходится прибегать к вмешательству постороннего. Чонгук обернулся, не будучи до конца уверенным, что обращаются именно к нему, но, убедившись, что кроме них двоих на залитой дрожащим светом фонарей террасе никого нет и что омега смотрит прямо на него — выжидающе и чуть раздражённо, — он ответил, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и доброжелательно: — Если я, конечно, смогу чем-то помочь, — и, не дожидаясь повторного приглашения, направился в сторону незнакомца. — Я купил новый телефон, мне прислали файл с макетом, — напряжённо, сбивчиво, словно оправдываясь за то, что он, взрослый и явно статусный омега, не может справиться с какой-то дурацкой техникой, принялся объяснять тот и, протянув Чонгуку невероятно дорогой, складной, сияющий глянцевыми гранями телефон «Самсунг» на три экрана, продолжил: — Вылезло меню для выбора программы, я не обратил внимание, какая была первая, и нажал «открывать всегда», теперь мне этот файл открывает в другой программе, выдавая ошибку, а я не знаю, как поменять. Кивнув и логически почти мгновенно поняв, что нужно просто поменять приложение по умолчанию, Чонгук аккуратно, едва касаясь пальцами глянцевого холодного корпуса, взял чужой телефон и, зайдя в настройки, принялся искать нужный пункт практически наугад, потому что его собственный «Самсунг» был старой, потрёпанной модели и имел совсем иное, куда более аскетичное оформление меню, и, найдя наконец то, что искал, он уточнил у омеги название нужной программы, сменил её в пару касаний и открыл файл, протягивая телефон обратно. — Ох, спасибо, — уже куда более добродушно, с явственным, почти физически ощутимым облегчением выдохнул омега и, забирая устройство, попутно бросил взгляд на раскрывшийся на экране макет обложки журнала и принялся рассказывать — видимо, просто для того, чтобы заполнить повисшую между ними неловкую паузу и хоть как-то оправдать свою беспомощность: — Иначе мне пришлось бы сейчас уезжать, эти бездари и так уже испортили шесть макетов, делая абсолютную безвкусицу, а номер должен выйти сразу в начале января, — пояснил он и, опять скривив губы в брезгливой и раздражённой гримасе, с какой обычно говорят о набивших оскомину проблемах, вдруг снова цокнул и, почти рыкнув, добавил: — Ну вот опять. Я не могу им объяснить, что нужно правильно кадрировать фотографию, чтобы модель не выглядела обрезанной по самую шею, и выносить заголовки так, чтобы они не перекрывали лицо, а ложились на свободное пространство, — и, сокрушённо покачав головой, он уже готов был снова начать злиться, но тут Чонгук осторожно, почти робко подал голос. — Так если они не понимают слова, — начал он, не зная, можно ли ему вообще говорить или же его роль сводится лишь к тому, чтобы молча выслушать этот поток недовольства и посочувствовать, — то, может, стоит им показать, как надо? — И как я это сделаю? — хмыкнул омега и, повернув голову к Чонгуку, посмотрел на него со снисходительным, почти высокомерным выражением лица, с каким обычно смотрят на наивных, но забавных детей. — Насколько я знаю, в вашем телефоне встроен искусственный интеллект, который позволяет редактировать изображения по запросу, — произнёс Чонгук, всё же решившись объяснить свою мысль до конца и чувствуя, как от волнения и от холода у него начинает подрагивать голос. — Давайте сделаем скриншот и обработаем картинку. Не обещаю, что будет идеально, но это будет наглядно. Задумчиво, с долгим, оценивающим взглядом, каким обычно смотрят на неожиданно выстрелившую идею, омега посмотрел на Чонгука, потом — на свой телефон, затем — снова на Чонгука, и чуть неуверенно, но в то же время ощутимо заинтересованно, он протянул ему устройство обратно и встал рядом с ним так близко, что они едва не соприкасались плечами, и принялся руководить процессом, водя длинным изящным пальцем над экраном и показывая, что именно и как нужно поменять, и иногда, заходя в тупик в своих размышлениях о том, как именно должен выглядеть итоговый результат, он замолкал, и тогда Чонгук, осмелев, брал на себя смелость что-то предлагать, и что-то из его предложений омега отметал, кратко и безапелляционно объясняя почему, а что-то, наоборот, одобрял и даже, кажется, был приятно удивлён. Увлёкшись этим процессом — этим неожиданным, почти творческим взаимодействием, — Чонгук на какое-то время совершенно забыл и о вечере, и о других гостях, и о Тэхёне, и о том, что он, вообще-то, должен играть роль, и вспомнил обо всём этом лишь тогда, когда двери на террасу резко, с громким, разорвавшим тишину хлопком распахнулись, и к ним, тяжело, часто дыша и, судя по сбитому дыханию, явно быстро передвигаясь до этого по всему дому, вышел Тэхён. — Я тебя потерял, — со странной, непривычной для него смесью напряжения и явственного, почти физически ощутимого облегчения выдохнул он и, только выпалив это, сфокусировал внимание на втором человеке, стоявшем рядом с Чонгуком, и, мгновенно внутренне подобравшись, до того резко и отчётливо, что это было заметно даже со стороны, он поклонился — коротко, но достаточно почтительно для того, чтобы Чонгук понял: этот незнакомый омега явно очень, очень важен, — и выговорил, всё ещё пытаясь справиться с собственным дыханием: — Господин Араки, приветствую вас. — Здравствуйте, господин Ким, — уже расслабленно, с довольной и сытой интонацией, какая бывает у человека, только что решившего надоевшую, мучительную проблему, протянул господин Араки Риота и, заметив, как Тэхён, выпрямившись из поклона, переводит взгляд на Чонгука, чуть поворачиваясь к нему, добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь совсем иначе — тепло и почти по-родительски, — сквозило неподдельное одобрение: — Прошу не строжиться на вашего альфу, это я стал невольной причиной его задержки. Он оказал мне очень своевременную помощь с обложкой следующего номера. Должен отметить, у него достаточно креативное мышление и хороший вкус, — сказал он Тэхёну и перевёл взгляд на Чонгука, который в это время, склонившись над телефоном, сохранял итоговый, обработанный файл от нейросети — тот самый, где заголовки были расположены правильно и элегантно, а фотография обработана в том самом строгом и минималистичном стиле, какого требовал Араки. — Вы модель? — Что? — переспросил Чонгук, не сразу поняв вопрос и оторвавшись наконец от телефона, и, мотнув головой, ответил, выбирая функцию «поделиться» и протягивая устройство омеге: — А, нет. Я юрист, точнее, через месяц получу диплом, — пояснил он и, чуть поклонившись, когда Араки забрал свой телефон, добавил: — Выберите контакт для отправки файла. — Какой необычный выбор профессии для альфы, — смешанным, трудночитаемым тоном, в котором не было явного негатива, но преобладало смятение и лёгкий, почти неуловимый скепсис, обозначил Араки и, покосившись на Чонгука, снова перевёл взгляд на подошедшего и вставшего рядом с ним Тэхёна. — Особенно с такой внешностью. Не думал, господин Ким, что вы поддерживаете современные взгляды, — проговорил он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой, почти незаметной усмешкой, сквозило что-то похожее на любопытство. — Я всегда считал, что вы достаточно консервативны. — Отнюдь, господин Араки, — проговорил Тэхён и, положив ладонь на поясницу Чонгука с мягкой, почти невесомой интимностью, которая делала этот жест не пошлым, но очевидным и понятным для стороннего наблюдателя, добавил: — В Чонгуке меня привлекала эта неординарность, стремление быть личностью и самодостаточным человеком, и переделывать его я не собираюсь. Всё же я никогда не понимал омег, которые выбирали яркого альфу с характером, увлечениями, своим стержнем и начинали его ломать и загонять в дом под замок для ведения быта. — Чонгук, значит, — вычленив это имя из речи Тэхёна и словно пробуя его на вкус, проговорил Араки и, повернувшись к Чонгуку, посмотрел на него с новым, заинтересованным выражением лица, какого не было ещё минуту назад. — Рад знакомству, меня зовут Араки Риота. — Очень приятно, — отозвался Чонгук и, чуть поклонившись в ответ, уже открыл было рот, чтобы добавить что-то ещё, но осёкся, потому что телефон в руке Араки громко, требовательно зазвонил, и тот, бросив короткий взгляд на экран, произнёс: — Это по обложке, — пояснил он и, уже делая шаг к двери, ведущей в дом, добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь торопливо и деловито, сквозило сожаление от того, что приходится прерывать этот неожиданно приятный разговор: — Прошу меня простить, я вас вынужден оставить, — и, практически сразу поднеся телефон к уху и отвечая на звонок, он скрылся за дверью, оставляя после себя лишь слабый, едва уловимый шлейф дорогого, сложного парфюма. — Вау, — выдохнул Тэхён и, повернувшись к Чонгуку, посмотрел на него пронизывающим, полным какого-то хитрого, почти хищного восхищения взглядом, от которого у того внутри всё перевернулось. — Ничего такого, — отозвался Чонгук, поспешно, словно оправдываясь, отводя глаза. — Я просто отправлял запросы в иишку. — Я не об этом, — хмыкнул Тэхён и, чуть придвинувшись к нему, задал тот самый риторический вопрос, ответ на который он уже знал: — Ты же не знаешь, кто это? — спросил он и, дождавшись, пока Чонгук отрицательно мотнёт головой, продолжил, и в его голосе, зазвучавшем теперь со сдерживаемой, но прорывающейся ноткой восхищения, сквозило что-то очень похожее на благоговение: — Это главный редактор корейского Vogue, не обращай внимания, что имя японское, его омма — японец. Так вот, господин Араки крайне влиятелен в мире моды. Одно его слово — и ты либо на вершине, либо на дне, — говорил Тэхён, и с каждым его словом Чонгук всё отчётливее понимал, что восхищение это, такое странное и непривычное, направлено вовсе не на ушедшего редактора, а на него самого. — Меня он не гнобил, но и не чествовал. Я бы сказал — игнорировал, я даже удивлён, что он знает и помнит моё имя, — проговорил Тэхён и, хмыкнув, чуть придвинулся к Чонгуку ещё ближе, крепче прижимая ладонь к его талии, напоминая об этом прикосновении и скользя взглядом по его лицу — от глаз к губам, по щекам, по бровям и обратно к глазам, — и продолжил, растягивая слова, смакуя их, словно дорогое вино: — Но тут появляешься ты и за десяток минут очаровываешь того, кого я не мог привлечь годами. — Это плохо или хорошо? — напряжённо, чувствуя, как от этой близости, от этого взгляда и от этих слов у него начинает гулко, тяжело биться сердце, выдохнул Чонгук, не зная, что сейчас напрягает его сильнее: рука Тэхёна, лежащая на его талии и обжигающая даже сквозь слои ткани, когда вокруг — ни души, ни единого свидетеля, или же его слова, смысл которых пока оставался тёмным и непонятным. — Не знаю, — легко, почти беззаботно ответил Тэхён и, усмехнувшись, на мгновение прикрыл глаза, словно прислушиваясь к какому-то внутреннему, одному ему ведомому чутью. — Но чутьё подсказывает, что хорошо. Может, к чёрту твою юриспруденцию, где ты будешь горбатиться и получать гроши? — резко, с тихими, словно искрящимися смешками в голосе, сменив тему и чуть склонив голову набок, обозначил Тэхён, и в его глазах, сейчас потемневших и ставших почти чёрными, заплясали предвкушающие огоньки. — Давай я сделаю из тебя модель? Статус лица моего бренда я тебе гарантирую. С остальным решу, с агентствами познаком… — Мне это неинтересно, — со вздохом, в котором смешались и усталость от этой вечной, изматывающей темы, и что-то ещё — что-то, похожее на глухое, застарелое раздражение, — перебил его Чонгук, и, посмотрев омеге прямо в глаза, он добавил, чеканя каждое слово: — Я не собираюсь идти в сферу, где для успеха нужно спать с омегами. — Спи только со мной, — неожиданно, без тени смущения или колебаний, заявил-предложил Тэхён и, глядя прямо в широко распахнувшиеся, потрясённые глаза Чонгука, словно не понимая причин его изумления, продолжил: — А что такое? Если ты уже кем-то занят, то тебя не трогают. Ну, или мы можем сделать вид, что ты спишь со мной, правда, тогда для поддержания имиджа тебе нельзя будет спать с кем-то другим. — Вообще не смешная шутка, — неодобрительно, с той самой хмурой и укоризненной интонацией заметил Чонгук и, не моргая, продолжил смотреть на Тэхёна с немым укором, чувствуя, как внутри поднимается волна горячего, плохо сдерживаемого раздражения. — В каждой шутке есть только доля шутки, — хмыкнув и ничуть не смутившись, заметил Тэхён и, чуть отодвинувшись, но не убирая ладони с его талии, продолжил уже серьёзнее, и в его голосе, зазвучавшем теперь без тени прежней насмешки, сквозило что-то очень похожее на искренность: — Так что, если ты воспримешь это предложение серьёзно, то моя риторика поменяется, потому что я правда буду в этом заинтересован, ведь ты действительно дал мне такую вкусную волну вдохновения. — Просто так совпало, — буркнул Чонгук и, прочистив горло, отвёл взгляд в сторону, уставившись на занесённый снегом сад, и только тогда, собирая пальцы в кулаки, он почувствовал, что уже начал замерзать. — Нет, — уже без тени смеха, серьёзно и весомо ответил Тэхён и, повернув голову к Чонгуку, посмотрел на его застывший, напряжённый профиль. — Я рисовал твои формы по памяти, а потом на эти линии стали накладываться ткани, фасоны, силуэты. Я сделал много набросков, но от некоторых я просто в восторге, и они точно войдут в новую коллекцию. А я умею быть благодарным, — подчеркнул он и, выдержав короткую, почти невесомую паузу, продолжил: — Не буду врать, я бы с удовольствием отвёз тебя этим вечером к себе домой, но, повторюсь, я понимаю слово «нет», но, несмотря на твоё решение насчёт секса, я был бы рад, если бы ты стал моим платоническим Музом. — Не стоит, господин Ким, — холодно, с ледяной, отстранённой интонацией, какой он сам от себя не ожидал, проговорил Чонгук, и, повернув голову к Тэхёну, он пристально, не моргая и не отводя взгляда, посмотрел в его карие глаза, и в этом взгляде, прямом и жёстком, не было ни страха, ни сомнений. — Вы придумываете себе иллюзию, которая очень ранит вас, когда разобьётся. Мы с вами договорились на этот вечер, так что давайте будем придерживаться этого соглашения. Горько, с едкой и режущей усмешкой, какая бывает у человека, получившего пощёчину и не имеющего права ответить, усмехнувшись, Тэхён шумно, резко выдохнул, отведя взгляд в сторону и проведя кончиком языка по зубам, чувствуя, как внутри поднимается самая настоящая, слепая буря от этой очевидной, просчитанной игры «ближе-дальше», идущей откуда-то из самой глубины его существа, но не стал ввязываться в этот спор, в это бессмысленное, изматывающее противостояние, которое не принесло бы ничего, кроме новой боли. — Хорошо, Чонгук, — настолько спокойно, насколько он только был способен в этот момент, произнёс Тэхён и, вновь повернув голову, встретился взглядом с чёрными, непроницаемыми, полными какой-то странной, горькой решимости глазами альфы. — Пусть будет по-твоему. Не смею тебя принуждать, — сказал он и, убрав наконец руку с его талии, сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, разрывая этот опасный, пьянящий контакт, и, повернувшись, подставил Чонгуку согнутый локоть, давая понять: разногласия разногласиями, какими бы глубокими и болезненными они ни были, а вечер, за который он заплатил Чонгуку двадцать миллионов вон, ещё продолжался и требовал завершения этого затянувшегося, вымотавшего обоих антракта и начала второго акта. Чонгук, сглотнув и чувствуя, как внутри всё дрожит и плавится от пережитого, молча, без единого слова, положил ладонь на предложенный локоть и позволил вести себя обратно — в свет, в тепло, в музыку и в толпу чужих, незнакомых людей, перед которыми им обоим ещё предстояло играть свои роли до конца. ***** 24 декабря 2026 года. — И чего ты молчишь? — спросил Чонгук, только закончив свой долгий, сбивчивый рассказ о вчерашнем вечере и чувствуя, как после каждого произнесённого вслух слова внутри что-то странно переворачивается, будто он, вытаскивая эти воспоминания на свет, заново переживает все те ощущения — звуки музыки, запах сандала, жар чужой ладони на своей талии, — которые он так и не смог вытолкнуть из себя прошлой ночью, когда Тэхён на том же самом чёрном, хищно поблёскивающем в свете уличных фонарей «Бентли», с тем же самым молчаливым, невидимым за матовой перегородкой водителем, вернул его к обшарпанному, заметённому свежим снегом крыльцу общежития и, коротко, сдержанно кивнув на прощание, уехал, растворившись в морозной декабрьской ночи, оставив Чонгука стоять на крыльце с липким и мучительным ощущением недосказанности, от которого он потом полночи ворочался в своей узкой постели, глядя в потолок и слушая, как за стеной шумит старая, дребезжащая батарея. — Думаю, — мрачно, с глубокой, задумчивой интонацией, какая появлялась у него лишь в редкие моменты, когда он действительно, по-настоящему погружался в размышления, а не просто развлекал себя едкими комментариями, бросил Юнги, сидя на своей постели, застеленной серым, выцветшим от бесконечных стирок бельём, и, подтянув колени к груди, он обхватил их руками, уставившись на Чонгука тяжёлым, немигающим взглядом, в котором читалось что-то среднее между усталым сочувствием и плохо скрываемым раздражением. — То ли тебя подушкой ночью задушить, то ли просто из комнаты выгнать. — За что? — недоумённо, с искренней, почти детской растерянностью, какая появлялась у него всякий раз, когда он не мог понять, что именно он сделал не так, выпалил Чонгук и, застыв с полотенцем в руках, он уставился на друга широко распахнутыми, полными непонимания глазами. — Как ты мог, мой недорогой друг, не взять для меня автографов? — пусть и с театральной, преувеличенной, явно показной возмущённостью, но всё же достаточно громко, чтобы Чонгук вздрогнул, выдал Юнги и, картинно, по-актёрски прижав ладонь к груди, он откинулся на подушку, всем своим видом изображая глубочайшее, неизбывное разочарование. — Ну просто, — разведя руками в извиняющемся, почти беспомощном жесте, какой бывает у человека, осознавшего свою оплошность, но не имеющего возможности её исправить, проговорил Чонгук, и в голове его, словно запоздалое эхо, пронеслась мысль о том, что он действительно, совершенно идиотским образом не подумал о подобном, хотя прекрасно, уже не первый год знал, как сильно Юнги нравится Ким Сокджин — правда, исключительно как актёр, а не как объект каких-то иных, более личных интересов. — Я растерялся, он не говорил, что там будет его семья, да и подумай, это смотрелось бы очень странно. — Вот только за это «странно» я тебя и прощаю, — строго, всё ещё сохраняя на лице выражение наигранной, преувеличенной суровости, выдал Юнги и, чуть расслабив плечи, смахнул с лица эту маску, сменяя её на свою обычную, чуть насмешливую и циничную мину, после чего, выдержав короткую паузу, он сменил тему, но продолжил говорить в том же самом строгом и менторском тоне: — Да и знаешь, мог бы и подумать над предложением своего Тэхёна… — Он не мой, — предсказуемо, с мгновенной и почти рефлекторной реакцией, с какой отдёргивают руку от горячей плиты, буркнул Чонгук и, отведя взгляд в сторону, уставился на облупившийся угол плинтуса, где, как он заметил ещё вчера, скопилась серая, свалявшаяся пыль. — …Модельный бизнес — это, конечно, та ещё змеиная яма, — проигнорировав слова Чонгука с показательной, демонстративной невозмутимостью, какая была его фирменным приёмом в спорах, продолжил размышлять Юнги и, задумчиво потерев подбородок, он принялся разглядывать потолок, словно там, на выцветших, местами потрескавшихся обоях, были написаны ответы на все вопросы мироздания, — но там реально можно было бы заработать денег… — Ага, — едко, с пропитанной горечью и застарелым, невысказанным раздражением интонацией, вклинился Чонгук, резко, почти яростно мотнув головой, — и лишиться всякой репутации. Меня потом никто не будет всерьёз воспринимать в суде. Я не хочу, чтобы ко мне приклеилось какое-нибудь мерзкое прозвище типа «моделька». — Я знаю, что ты веришь в чудо, я тоже пытаюсь, — выдал Юнги и, скривив губы в кислой и невесёлой гримасе, какая появлялась у него всякий раз, когда реальность оказывалась куда более унылой, чем хотелось бы, он на мгновение поджал их, собираясь с мыслями, и продолжил уже серьёзным и лишённым обычной насмешливости тоном, который Чонгук слышал от него крайне редко: — Но давай всё же будем реалистами. Великую карьеру мы вряд ли сделаем. Союзоразводные процессы — это отчасти золотая жила, но всё же для омег, которые защищают омег, в чьих руках и есть деньги. А твоя мечта помогать альфам при разводе — благородная, но не прибыльная. — Ты сам туда же идёшь, — с укором, чувствуя, как внутри поднимается глухая и беспомощная обида, какая бывает у человека, чьи самые сокровенные устремления только что назвали бесперспективными, напомнил Чонгук и, замерев, он уставился на Юнги с тем самым требовательным выражением лица, которое словно говорило: «Ну давай, скажи, что я неправ». — Не путай, — поправил его Юнги и, подняв указательный палец вверх в наставительном жесте, какой он использовал, когда хотел подчеркнуть особую важность своих слов, продолжил: — Я иду именно помощником, не сильно желая потом стать адвокатом, мне нравится собирать информацию, копать под кого-то, выведывать, может, потом даже всё же получу лицензию частного детектива, но это когда опыта наберусь, но суд — это не моё. Так что я не расстроюсь тому, что у меня не будет громкого юридического имени. А вот ты — да, — обозначил он и, чуть понизив голос, но не пуская в него тех самых жалостливых, сочувствующих нот, которые Чонгук ненавидел больше всего на свете, он посмотрел на друга с прямым и честным выражением лица, с каким смотрят на человека, которому собираются сообщить неприятную, но необходимую правду, и Чонгук, видя это выражение, почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается, потому что он знал — сейчас Юнги будет давить на самое больное. — Так что тут выбор стоит между «адвокатом без денег» и «адвокатом без денег, но который заработал, будучи моделью». — Я не пойду в этот бизнес, — возмущаясь, напирая, чувствуя, как от одной только мысли об этом его захлёстывает волна горячего, почти слепящего протеста, начал Чонгук, и, вскочив со своей постели, он заметался по комнате, сжимая кулаки и не зная, куда себя деть. — И дело не в том, спать с ним или нет, а в принципе в концепции зависимости. Я буду получать от него деньги, работу, пока буду у него в милости, но это непостоянная валюта. Сегодня он мной вдохновился, а завтра мимо него прошёл другой альфа, и он залип на него. И что мне прикажешь тогда делать? Рыдать, что он не смотрит больше на меня, что выбрал другого? А он выберет другого, так всегда было и будет. Пусть я буду зарабатывать немного, но это будут мои деньги, моя независимость, и это в тысячи раз лучше, чем миллионы, которые могут исчезнуть просто потому, что кто-то другой этого захотел. — Ну, — выдохнул Юнги и, пожав плечами со спокойным и почти безразличным видом, какой бывает у человека, уже принявшего тот факт, что спорить с упрямцем бесполезно, но всё ещё не желающего сдаваться до конца, он добавил: — Я не знаком с Тэхёном лично, — и, тут же заметив, как Чонгук дёрнулся, уже открывая рот для возражения, он исправил себя с почти неуловимой усмешкой: — Я имею в виду в плане его личности, но то, что я о нём слышал, всё же создаёт впечатление вполне порядочного омеги. Если бы у него был до этого подобный Муз, которого он кинул, то ору было бы на всю Корею. Кто бы на такое промолчал? — риторически, с лёгкой и не требующей ответа интонацией спросил Юнги и, откинувшись на подушку, он заложил руки за голову, всем своим видом показывая, что свою часть спора он закончил. — Не убеждай, — сумрачно, с глухой и беспросветной интонацией, какая бывает у человека, принявшего тяжёлое, но окончательное решение, проговорил Чонгук, начав переодеваться, стягивая через голову старую, растянутую футболку и бросая её на стул — за смену в Сочельник в кофейне платили двойную ставку, и он не собирался опаздывать. — Это бессмысленно. Тем более всё закончилось. Банкет прошёл, Золушок приехал домой с полным комплектом туфелек, так что забудь, мы с ним больше никогда и не встретимся. Юнги, вздохнув — тяжело, протяжно, с усталой обречённостью, какая бывает у человека, уставшего биться головой о стену, — покачал головой, но не стал продолжать эту явно зашедшую в тупик тему, лишь сменив её на другую, более практическую и насущную, отчего Чонгук, уже начавший было застёгивать ремень, замер на мгновение, переводя дыхание: — Хосок вчера звонил, — начал Юнги, и в его голосе, прозвучавшем теперь буднично и деловито, не было и тени той напряжённости, что висела между ними минуту назад, и Чонгук, услышав это имя, замер с футболкой в руке, чувствуя, как внутри всё подбирается в ожидании новостей. — Просит подключиться к делу, потому что, раз он держит сразу два места своих помощников для нас, то он немного зашивается. На Рождество нет смысла куда-то ехать, что-то выяснять, но вот послезавтра можно было бы наведаться в пару мест. У тебя как? — Завтра тоже работаю, — ответил Чонгук и, натянув футболку, поверх которой он уже принялся застёгивать рубашку — один из посетителей кофейни на прошлой неделе так упорно, так откровенно и пристально пялился под его рубашку, пытаясь разглядеть его торчащие от холода соски, что Чонгук теперь не горел ни малейшим желанием давать кому бы то ни было подобный повод во второй раз, — он обернулся к Юнги и добавил: — Так что послезавтра я смогу, там уже не моя смена. — Круто, — обронил Юнги и, поджав уголок губ в неопределённом, почти скептическом выражении, какое появлялось у него всякий раз, когда он предчувствовал какой-то подвох, добавил: — Там, правда, такое дело, — и, чуть помедлив, словно раздумывая, стоит ли озвучивать свои сомнения вслух, он всё же закончил: — гиблое дело, мне кажется, мы в пролёте с этим клиентом. — Уверен? — уточнил Чонгук и, застегнув наконец ремень, он выпрямился и посмотрел на Юнги с серьёзным и сосредоточенным выражением лица, с каким обычно обсуждал всё, что касалось их будущей профессии, и в этом его взгляде, прямом и требовательном, читалось не столько сомнение в словах друга, сколько желание понять, на чём именно основан его пессимизм, потому что Юнги, в силу своей умеренной, тщательно культивируемой мизантропии, постоянно был начеку, наблюдая за окружающими людьми с той самой, цепкой и ничего не упускающей внимательностью, которая позволяла ему подмечать любую, даже самую незначительную мелочь и заблаговременно предотвращать неблагоприятные для себя последствия. — Думаешь, Хосок взял проигрышное дело? — А кто его спрашивал? — посмеялся Юнги, и в этом его коротком, резком смешке, сорвавшемся с губ, не было ни капли искреннего веселья, лишь горькая ирония, с какой обычно говорят о вещах, изменить которые не в их силах. — Он не биг босс, он работает в компании омеги, где руководители подразделений — омеги, он возглавляет типа отдел на три человека, которому просто спихивают все дела, которыми не хотят заниматься старшие по званию. Так что, думаю, твой флёр приятной романтики от профессии быстро слетит. — Ты так говоришь, словно плохо меня знаешь, — уколол и с тем самым лёгким, почти незаметным укором, в котором, однако, слышалась застарелая, глубокая обида, выдохнул Чонгук, и, обувая старенькие, потрёпанные кроссовки, он накинул на плечи свой короткий, чёрный дутый пуховик, из которого уже начали вылезать первые мелкие пёрышки. — Да-да, — хмыкнул Юнги и, отмахнувшись от его слов с лёгкой и почти небрежной интонацией, какой обычно отмахиваются от чего-то незначительного, он добавил уже более серьёзно, и в его голосе, прозвучавшем в тишине комнаты неожиданно весомо, сквозило что-то очень похожее на заботу: — Выражение «упрямый баран» списано с тебя, но всё же между латте, латте макиато и отваливающими от усталости ногами в конце смены подумай, что, может, жизнь дала тебе шанс на нормальную семью. — Вспомни, что сказал Дохван, Тэхён не планирует вступать в союз, — напомнил Чонгук, и, уже взявшись за холодную, обшарпанную ручку двери, он замер на мгновение, чувствуя, как внутри снова поднимается мутная и липкая волна смятения, от которой он так отчаянно пытался отгородиться. — А не всё измеряется союзом, — без тени шутки, с редкой для него серьёзностью, которая заставляла Чонгука всякий раз внутренне подбираться, обозначил Юнги, и, глядя на друга долгим, задумчивым взглядом, он продолжил, и каждое его слово падало в тишину комнаты весомо и тяжело: — Любовь до гроба — дураки оба. Иногда люди просто нужны и полезны друг другу на определённых этапах. Тэхёну нужно мысленно дрочить и фантазировать на твои изгибы, — усмехнулся он, на мгновение выпадая из этого строгого, почти философского образа и ладонями изображая в воздухе тот самый силуэт Чонгука — с тонкой талией и крепким, округлым низом, — а тебе — деньги. Крайне выгодный временный союз. — Я ушёл, — недовольно, чувствуя, как внутри всё закипает от этого бессмысленного, изматывающего разговора, который ходил по кругу и не приводил ни к чему, кроме взаимного раздражения, бросил Чонгук и, решив прекратить это раз и навсегда своим физическим отсутствием непосредственно рядом с собеседником, он рванул ручку двери на себя и, резко, почти яростно открыв её и так же резко захлопнув за собой, стремительно, почти бегом направился по длинному, пропахшему дешёвым освежителем коридору общежития прочь, подальше от Юнги и от его проклятых, невыносимых, таких точных слов, думать над которыми он сейчас не хотел — не мог — и не собирался. ***** 5 января 2027 года. Вторник. Сидя в своём кабинете, залитом холодным зимним солнцем, которое, пробиваясь сквозь панорамные окна, рисовало на полу длинные бледные прямоугольники света, Тэхён нервно, со сдерживаемой и оттого ещё более резкой нотой посмеивался, не сводя взгляда с экрана телефона, где в мессенджере под безликим серым кружком неизвестного, пока что не записанного в телефонную книгу контакта высвечивалось короткое, но до невозможности, до зубовного скрежета ёмкое сообщение, и в этом сообщении — вежливом, обставленном всеми полагающимися реверансами — его приглашали сыграть в гольф в приватной, почти интимной обстановке, но при этом с обязательным, подчёркнутым особо условием — в присутствии своих пар, и всё, казалось бы, было прекрасно, и можно было бы в любой другой, более простой и понятной ситуации просто проигнорировать это сообщение, или нахамить в ответ с холодной и отточенной резкостью, на какую он был мастер, или же согласиться и прийти с каким-нибудь банальным профессиональным эскортом, не заморачиваясь, вариантов, если подумать, можно было придумать великое множество, но только не сейчас, не в этой конкретной, исключительной, практически безвыходной ситуации, потому что сообщение это, присланное с самого утра и заставившее его сердце пропустить удар, а затем пуститься в галоп, исходило от главного редактора корейского Vogue — Араки Риоты — от того самого человека, одно слово которого могло либо вознести его, Тэхёна, на самую вершину модного Олимпа, либо низвергнуть в пучину безвестности, и это означало, что права на отказ у него не было, а сам Араки, судя по формулировкам и по тому, как именно он упомянул «вашего очаровательного спутника», ждал его явно только с Чонгуком, что, в свою очередь, перечёркивало все запасные варианты, в которых не было бы этого невозможного, строптивого, уже, казалось бы, оставшегося в прошлом альфы. Записав только что узнанный — явно личный, явно не предназначенный для раздачи кому попало — номер под именем «Араки Риота», Тэхён, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком, открыл телефонную книгу и, медленно, почти мучительно пролистав её до нужного контакта, замер, зависнув пальцем над кнопкой вызова, и, глядя на экран с мрачным и сосредоточенным выражением лица, с каким смотрят на неразорвавшийся снаряд, он через какое-то, растянувшееся в вечность, мгновение всё же решился и, коснувшись подушечкой пальца воображаемой кнопки на холодном, глянцевом стекле, поднёс трубку к уху, слушая длинные, тягучие гудки и ожидая ответа как приговора, чувствуя, как в висках нарастает глухая, пульсирующая боль, а когда звучание в трубке наконец изменилось, давая понять, что ему ответили, он, мысленно выдохнув и натянув на лицо лёгкую, чуть насмешливую улыбку, какая была его главной защитой и главным оружием, произнёс вкрадчиво, растягивая слова и чувствуя, как от волнения голос его звучит ниже и глуше обычного: — Привет, сладкий.