По твоей мерке

8 января 2027 года. Пятница. — Рассказывай, — нетерпеливо, с взвинченной и требовательной интонацией, какая появлялась у него лишь в те редкие моменты, когда его снедало жгучее, почти физически осязаемое любопытство, указал Юнги, плюхаясь на высокий, неудобный барный стул за своеобразным аналогом барной стойки — узкой, обтянутой матовым пластиком поверхности, что тянулась между двумя заставленными пирожными и сэндвичами витринами, — и, устроившись кое-как, он впился взглядом в Чонгука, который, замерев на мгновение с кувшином молока в руке, бросил на него красноречивый и полный немого укора взгляд, говоривший без слов: «Вообще-то я работаю, если ты не заметил». — Ладно, — на выдохе, с быстрой и резкой уступчивостью, какая бывает у человека, готового пойти на временное перемирие ради достижения главной цели, бросил Юнги и, взмахнув рукой в неопределённом, но настойчивом жесте, добавил: — Давай сделай мне что-нибудь, кофе, чай, пофиг, — и он, не имея ни малейшего терпения ждать до вечера, когда Чонгук наконец вернётся в их тесную комнату в общежитии и сможет спокойно, без посторонних глаз и ушей, поведать о событиях этого дня, продолжал сверлить друга взглядом, полным детского и почти ненасытного любопытства: ему до дрожи, до зуда в кончиках пальцев не терпелось узнать, как прошла эта дообеденная поездка с Ким Тэхёном на гольф, после которой Чонгук, даже не заезжая домой, сразу направился на смену в кофейню, где подменял другого баристу — того самого омегу с пастельно-розовыми волосами, которому нужно было уйти именно во второй половине дня по каким-то личным, не терпящим отлагательств делам. — Да особо нечего рассказывать, — ответил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем глухо и с лёгкой, почти неуловимой ноткой усталости, сквозило нежелание ворошить воспоминания, и, начав готовить кофе — за свой счёт, точнее, пользуясь тем самым, давним и неизменным позволением владельца, согласно которому каждый бариста мог за смену сделать себе один бесплатный напиток, — он принялся ловко, отработанными до автоматизма движениями орудовать холдером и темпером, не глядя на Юнги и продолжая говорить в пространство: — Его водитель привёз меня к этому пафосному гольф-клубу, где Ким и Араки ходили и ездили по полю, общаясь, забивая свои мячики и, наверное, решая вселенского масштаба вопросы, — и едко, с пропитанной скепсисом и лёгким, плохо скрываемым раздражением интонацией, он фыркнул, чувствуя, как от одного только воспоминания об этом месте — с его идеально подстриженными, изумрудными даже в январе газонами, с беззвучно скользящими по дорожкам электрическими карами и с этой давящей, пропитанной деньгами и властью тишиной, — у него начинает противно сосать под ложечкой. — А ты тогда там зачем? — выпалил Юнги, и его голос, сорвавшийся на удивлённый, почти возмущённый возглас, прозвучал в полупустой кофейне неожиданно громко, и он, даже не сформулировав толком вопрос внятно, просто уставился на Чонгука широко распахнутыми, полными непонимания глазами, зная, что его и так поймут — с полувзгляда, с полуслова, как это всегда было между ними. Вздохнув — тяжело, протяжно, чувствуя, как воздух со свистом покидает лёгкие и как где-то под рёбрами снова затягивается тот самый, уже привычный за последние недели тугой узел, — Чонгук доделал напиток для Юнги, поставил перед ним высокий, обжигающий пальцы даже сквозь плотный картон стаканчик и, встав напротив через стойку, опёрся ладонями о её прохладную поверхность и сказал: — Из-за младшего сына этого Араки, — но не успел он продолжить, как Юнги, резко подавшись корпусом вперёд и едва не опрокинув свой стаканчик, вклинился с неподдельной и почти комичной оторопью: — Чего? Он что, при живом Киме рядом знакомил тебя со своим сыном? — опешил он, и в его голосе, прозвучавшем на этот раз ещё громче, сквозило столько искреннего, неподдельного изумления, что Чонгук на мгновение даже отвлёкся от собственного раздражения. — Да не так всё, — с укором, растягивая слова с выразительной и почти менторской интонацией, какая появлялась у него всякий раз, когда он был вынужден поправлять Юнги, протянул Чонгук и, посмотрев на друга долгим, красноречивым взглядом, в котором читалось: «Дай договорить, а потом уже делай свои дурацкие выводы», продолжил: — Его младший сын — омега, хочет поступать на юридический, но переживает, что ему там придётся очень нелегко, вот я, по сути, и провёл всё время с мистером Араки и их сыном, рассказывая об учёбе в СНУ. — Но Ким же тебе?.. — понизив голос до заговорщицкого, почти интимного шёпота и сопровождая свои слова выразительным и недвусмысленным жестом, каким обычно обозначают пересчёт денег — быстрое, почти неуловимое потирание большого пальца об указательный, — выдохнул Юнги и, чуть прищурившись, он заглянул в глаза Чонгука с пытливой и всё понимающей внимательностью, от которой было не скрыться. — Он же понимает, что, хоть он и не был с тобой, его вообще на эту встречу пригласили только из-за тебя? — Да, — кивнул Чонгук, чувствуя, как от этого короткого, рубленого слова внутри что-то неприятно, почти болезненно сжимается, и, отведя взгляд в сторону, на витрину с пирожными, где ровными рядами стояли эклеры и тарталетки, он добавил: — Он точно так же перевёл такую же сумму ещё утром, — и, не став рассказывать, что ласковая, почти интимная приписка к этому переводу в этот раз была ещё более приторной, ещё более сладкой и оттого ещё более мучительной, он сразу, почти поспешно отстранился от стойки и отошёл к кассе, чтобы выполнить заказ подошедшего, звякнувшего колокольчиком над дверью клиента — высокого, закутанного в шарф омеги с усталым, невыспавшимся лицом, — и заговорил снова лишь после того, как, приняв заказ и вбив его в кассу, вернулся к Юнги и продолжил, понизив голос: — Думаю, он понимал, потому что, когда они закончили игру и вернулись к нам, как-то так случайно зашёл разговор, и когда выяснилось, что я живу в общежитии, он практически сразу стал пояснять, что это всё следствие моего желания быть самостоятельным и независимым, но с присущим омегам самодовольством заверил, что сейчас моё право на общежитие закончится и он решит мой жилищный вопрос, — и, вновь фыркнув — резко, почти яростно, чувствуя, как от одного только этого воспоминания его захлёстывает волна горячего, плохо сдерживаемого раздражения, — Чонгук отвлёкся на нового посетителя, который вошёл в кофейню, но, к его облегчению, направился не к кассе, а сразу за столик, к уже ожидающему его и приветственно машущему рукой человеку. — Было бы круто, — с напускной, явно преувеличенной и оттого ещё более комичной мечтательностью, закатив глаза к потолку и картинно, по-актёрски вздохнув, протянул Юнги и, поднеся стаканчик к губам, он сделал большой, шумный глоток кофе, который Чонгук приготовил для него по своему особому рецепту. — Ты о чём? — не поняв и нахмурившись, спросил Чонгук и, убрав руки в карманы фартука, он уставился на Юнги с требовательным и недоумевающим выражением лица, которое словно говорило: «Выражайся яснее». — О жилищном вопросе, — сказал Юнги и, скривившись так, словно у него внезапно заболел зуб, он отставил стаканчик в сторону и принялся разглядывать свои ногти с преувеличенным, демонстративным интересом, и в этом его жесте, в этой его гримасе читалось всё, что он думал об их нынешней ситуации: да, они уже нашли квартирку — крохотную, зажатую между двумя другими такими же убогими дырами, — недалеко от их будущего места работы, но Юнги это место откровенно, до скрежета зубовного не нравилось, потому что оно было до отвращения, до тошноты похоже на ухудшенную, сплющенную и выжатую до последней капли версию их и без того неказистого общежития, ибо крохотная комната со своей, ещё более крохотной, вечно пахнущей сыростью и плесенью ванной и некой жалкой, вызывающей лишь горький смех пародией на кухню — размерами примерно как две клетки в игре «Симс», где нельзя было даже развернуться, не задев локтем то холодильник, то плиту, — да и соседи, судя по тому, что они успели услышать и увидеть во время просмотра, были так себе, такие же голодные, холодные и затравленные бедняки, отчаянно пытающиеся выжить и выбиться в люди и готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотку за лишнюю тысячу вон. — Во-первых, закатай губу, — твёрдо, с не допускающей возражений сталью в голосе, какая появлялась у него лишь в редкие моменты, когда он говорил о чём-то по-настоящему важном, заявил Чонгук, и, вытащив руки из карманов фартука, он упёрся ими в стойку, подавшись корпусом вперёд и глядя на Юнги в упор. — Квартиру он мне точно не подарит. А во-вторых, я всё равно не приму. Мне от этих-то денег тошно, но тут я себя хотя бы обманываю, что это некое актёрство-импровизация, и убеждаю, что это просто как зарплата. А вот квартира — это перебор, такое дарят не за то, что альфа просто находится рядом и да-да-дакает на рассказы омеги о том, какие у них прекрасные отношения. — Ну знаешь, — со смесью воодушевлённо-возмущённого, почти протестующего тона, от которого Чонгук сразу же внутренне напрягся, начал Юнги, подался вперёд и заговорил уже серьёзнее, без тени обычной насмешки: — Меня уже радует то, что ты стал соглашаться его сопровождать. Так я могу хотя бы быть спокоен, что у тебя есть деньги на чёрный день. Если он хотя бы иногда будет появляться и приглашать тебя за такую-то сумму, — с тихим, почти благоговейным присвистом, в котором не было и тени издёвки, заметил Юнги, — то это вообще шикарно будет. — У аппы проблема с проводкой, — тяжело, с глухим и безнадёжным вздохом, какой бывает у человека, вынужденного в сотый раз решать одни и те же, не имеющие конца проблемы, произнёс Чонгук и, отведя взгляд в сторону, на запотевшее от холода окно, за которым моросил мелкий, противный январский дождь, он добавил, чувствуя, как каждое слово отдаётся где-то в груди тупой, ноющей болью: — Холодильник, плита и микроволновка сгорели. Я ему деньги отдал. Юнги, услышав это, замер, и на его лице, обычно хранящем выражение ленивого, слегка циничного спокойствия, отразилась сложная и многогранная гамма чувств, разобрать которую на составляющие не представлялось возможным, — в этом взгляде, направленном на Чонгука, смешалось слишком много: и отчаяние от осознания того, что Чонгук, этот упрямый, гордый и вечно лезущий на рожон альфа, опять, в который уже раз, оказался по уши в финансовых проблемах, и немое, тяжёлое признание того, что он совершил ужасный, глупый, но до щемящей боли благородный поступок, и, шумно, со свистом хватая ртом воздух и чувствуя, как внутри всё переворачивается, Юнги всё же выдохнул: — Всё-всё? Ты себе вообще ничего не оставил? А как же экзамен? — потрясённо, со срывающейся на хрип интонацией, какая бывает у человека, только что осознавшего весь масштаб катастрофы, спросил он. — Нет, — мотнув головой и чувствуя, как от этого движения, резкого и короткого, заколка на волосах чуть смещается, ответил Чонгук и, поправив её машинальным, отработанным до автоматизма жестом, он продолжил, и голос его, прозвучавший теперь глухо и бесцветно, сквозил усталой и безнадёжной честностью: — Я оставил на экзамен, на квартиру и ещё немного, а остальное перевёл ему. — И как ты ему это объяснил? — со скепсисом, с кривоватой и недоверчивой усмешкой, какая появлялась у него всякий раз, когда он слышал что-то, не поддающееся рациональному объяснению, спросил Юнги, прекрасно понимая, что сумма, которую Чонгук перевёл аппе, всё равно получилась внушительной, и что старый, мудрый и проживший долгую, полную лишений жизнь альфа вряд ли мог поверить в банальную сказку. — Сказал, что это премия от университета за то, что я один из лучших студентов, — горько, с невесёлой и режущей, словно битое стекло, усмешкой ответил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем в тишине кофейни неожиданно резко, сквозило что-то очень похожее на стыд — стыд за то, что он, его сын, пользуется невежеством и доверием человека, который никогда в жизни его не подводил. — И да, он поверил, потому что сам никогда не учился в университете, а так как я ещё и по гранту учился, то такая премия не вызвала у него подозрений. Так что будет спрашивать — подтверди. — Да не вопрос, — хмыкнул Юнги и, подняв раскрытые ладони в капитулирующем жесте, он выдохнул с явным, почти физически ощутимым облегчением от того, что эта тема наконец закрыта. — Я же не самоубийца рассказывать твоему аппе правду, ты же меня ночью задушишь, — выпалил он, и в его голосе, прозвучавшем на этот раз серьёзно, без тени обычной насмешливости, сквозило что-то очень похожее на искреннюю, невысказанную вслух заботу, но уже в следующую секунду, словно спохватившись и испугавшись этой своей серьёзности, он растянул губы в той самой, хитрой и насмешливой улыбке, которая была его главным защитным механизмом, и добавил едко, но явно для того, чтобы разрядить эту ставшую слишком тяжёлой обстановку: — Сядешь мне на лицо и всё, нет меня. Цокнув языком — коротко, резко, с непередаваемой смесью раздражения и привычной, почти братской нежности, — Чонгук закатил глаза и всем своим видом показал, что он думает об этой дурацкой, совершенно неуместной, но в чём-то даже забавной шутке, а потом, выдержав паузу и убедившись, что Юнги правильно истолковал его молчание, всё же произнёс вслух: — Придурок, — беззлобно, с тёплой и почти ласковой интонацией, какая бывает у людей, связанных долгими годами дружбы и прошедших вместе через огонь, воду и медные трубы, проговорил он и, обведя взглядом зал — быстрым, цепким, профессиональным движением, каким он всегда проверял, всё ли в порядке, не нужно ли кому-то из посетителей меню, добавки или счёта, — и убедившись, что все сидящие за столиками люди поглощены своими делами и разговорами, он вернул внимание Юнги и, понизив голос, сменил тему на ту, что волновала их обоих куда больше, чем все эти проблемы с деньгами: — Что там с делом? — Да тухляк, — нерадостно, с глухой и безнадёжной интонацией, какая бывает у человека, уже смирившегося с неизбежным поражением, протянул Юнги, и, выдохнув, он откинулся на спинку своего барного стула и принялся разглядывать потолок, словно там, на выкрашенных в бледно-серый панелях, был написан ответ на все их вопросы. — Короче, версию Хосока мы не докажем, потому что соседи подтверждают только то, что мистер О занимался домом и детьми, привязать как-то, что он помогал типа мужу в его архитектурном деле, мы не сможем. Да и это вообще глупость, — поджав губы в кислой и недовольной гримасе, какая появлялась у него всякий раз, когда он сталкивался с очередным проявлением людской подлости, выдохнул он. — Любой адвокат это развалит на раз и два, потому что спросят его что-то про проекты недомужа или про какие-нибудь термины, и всё — приплыли. — Как же это всё же по-ублюдски, — тихо, почти шёпотом, чтобы случайно не услышали сидящие за дальним столиком посетители, зло, с клокочущей где-то глубоко внутри яростью, от которой у него сводило челюсти и белели костяшки пальцев, выплюнул Чонгук и, чувствуя, как от несправедливости всего этого у него начинает пульсировать в висках, продолжил, понизив голос до едва слышного, но полного сдерживаемой, концентрированной злобы шёпота: — Ему шестьдесят, он ему троих сыновей вырастил, внуками занимался, весь быт тянул, как понимаю, мозги не делал, раз даже не смог заставить замуж взять, а теперь его просто выставляют на улицу, потому что нашли молодого? — возмущенно, чувствуя, как от каждого произнесённого слова внутри закипает та самая, знакомая с детства ненависть к миру, в котором омеги могли позволить себе такое, он перевёл дыхание и, бросив быстрый взгляд на Юнги, добавил: — Почему у нас не приравнивают сожительство хотя бы с двух-трёх лет к союзу и не меняют режим имущества автоматически? Это бы решило много проблем. Потому что, ну чёрт, после стольких лет дать ему денег на съём квартиры на пару месяцев и сказать «адье» — это просто убого. — Потому что вся политическая власть у омег, и никто из них не будет такое лоббировать, — пояснил Юнги, и в его голосе, прозвучавшем с усталой и циничной интонацией, какая бывает у человека, давно принявшего этот мир таким, какой он есть, и переставшего пытаться его изменить, сквозила выстраданная годами наблюдений мудрость. — С их-то сыновьями так никто не поступает, а если и поступает, то потом сильно жалеет, возможно, на том свете. А проблемы простых смертных их не волнуют, — выдохнул он и, задумчиво потерев подбородок, принялся рассуждать вслух, и в его голосе, зазвучавшем теперь с отстранённой и почти профессорской интонацией, не было и тени прежней безнадёжности: — Да и, знаешь, это правило про автоматическое изменение режима явно было бы легко обойти, омеги просто разрывали бы отношения перед этим сроком, и всё. — Суммарный срок, а не непрерывный, — предложил Чонгук и, заметив краем глаза, что пара посетителей за дальним столиком поднялась и, собрав свои вещи, направилась к выходу, он невольно отвлёкся, провожая их взглядом и убеждаясь, что они ничего не забыли, и только когда за ними закрылась дверь, он снова вернулся к разговору. — Круто, — вяло, с лишённой какого бы то ни было энтузиазма интонацией, какая бывает у человека, только что услышавшего заведомо неосуществимый план, выдохнул Юнги, и, отпив ещё глоток уже остывшего кофе, он поморщился и добавил: — Иди тогда в депутаты, может, продавишь такое. — Мы оба знаем, что нет, — едко, с пропитанной горечью и застарелым, въевшимся под кожу скепсисом интонацией, выдохнул Чонгук и, скривившись так, словно у него во рту оказалось что-то кислое, он не стал договаривать ту самую, очевидную и без того понятную обоим истину: все альфы, заседающие в законодательном органе, были либо чьими-то любовниками, взятыми туда для красоты и представительства, либо чьими-то детьми, пристроенными на тёплое местечко, и при этом все они якобы занимались чем-то в сфере искусства — живописью, музыкой, литературой, — что было лишь жалкой, смехотворной ширмой, призванной скрыть их полную профнепригодность и отсутствие какого бы то ни было реального статуса или влияния. — В общем, я понял, — вздохнув, выдохнул Чонгук и, собравшись с духом, чувствуя, как внутри, на смену горькой безнадёжности, приходит холодная и сосредоточенная решимость, он добавил: — Я подумаю и что-нибудь поищу. — Что ты поищешь? — нерадостно, со скептической и кривоватой усмешкой, какая бывает у человека, уже уставшего верить в чудеса, хмыкнул Юнги и, отставив наконец свой стаканчик в сторону, он уставился на Чонгука долгим, выжидающим взглядом. — Какой-нибудь судебный прецедент, — пожав плечами и стараясь, чтобы его голос звучал как можно более буднично и безразлично, выдохнул Чонгук. — Зачем? — удивился Юнги и, подняв брови в недоумённом и почти комичном жесте, он уставился на друга с выражением человека, только что услышавшего что-то совершенно абсурдное. — У нас судебный прецедент не источник права. — Ну знаешь, всякое может быть, — неопределённо, с туманной и уклончивой интонацией, какая появлялась у него лишь тогда, когда он и сам ещё не до конца понимал, к чему именно ведут его мысли, озвучил Чонгук и, заметив краем глаза, как к дверям кофейни приближаются две новые, закутанные в яркие шарфы фигуры, он выпрямился и уже приготовился двинуться к кассе. — Что, например? — иронично, с лёгкой и почти ленивой насмешкой, какая бывает у человека, заранее уверенного в том, что ответ его не удивит, выдохнул Юнги, и, подперев щёку кулаком, он уставился на Чонгука выжидающим, полным скептического любопытства взглядом. — Правовая система поменяется? — всё так же насмешливо, с явным, неприкрытым сарказмом подсказал Юнги, и в его голосе, прозвучавшем в тишине кофейни неожиданно громко, сквозила та самая, многолетняя и устоявшаяся убеждённость в том, что ждать от этого мира справедливости было так же глупо, как пытаться вычерпать море чайной ложкой. — Нет, — коротко, с твёрдой и непреклонной интонацией, какая появлялась у него лишь тогда, когда он был абсолютно, до мозга костей уверен в своей правоте, ответил Чонгук и, выпрямившись и уже делая шаг в сторону кассы, чтобы встретить новых посетителей, он бросил через плечо, и в его голосе, прозвучавшем теперь с той самой тихой и сосредоточенной решимостью, которую Юнги так хорошо знал и за которую так ценил своего друга, не было и тени прежнего скепсиса: — Но там можно найти что-то, что подскажет нам правильный путь. ***** 14 января 2027 года. Четверг. Пользуясь ещё имеющейся у него возможностью — этой драгоценной, ускользающей с каждым днём привилегией — посещать университетскую библиотеку с её полным, неограниченным доступом к правовой системе, Чонгук тратил теперь практически всё своё свободное время, все те крохи, что оставались у него между сменами в кофейне и короткими, беспокойными часами сна, на поиск того самого — ускользающего, почти призрачного — прецедента, который мог бы помочь им с делом мистера О, того самого пожилого, измученного жизнью альфы, которого известный, богатый и обласканный славой муж-архитектор — хотя, если уж говорить по совести и называть вещи своими именами, даже и не муж вовсе, а так, постоянный, многолетний сожитель, — на старость лет, без тени сомнения и благодарности, выставлял из дома, давая взамен лишь жалкую, мизерную, унизительную компенсацию, которой едва ли хватило бы на пару месяцев аренды в каком-нибудь захудалом, пропахшем сыростью полуподвале. Однако пока все его изыскания, все эти долгие, изнурительные часы, проведённые за монитором, не увенчались ровным счётом никаким успехом: все дела по союзоразводным процессам подобной направленности, все эти вереницы сухих, бесстрастных судебных решений, которые он прошерстил одно за другим, заканчивались сокрушительным, предсказуемым провалом для альф, так как никакого законного основания что-либо требовать от омеги, с которым они прожили бок о бок всю свою жизнь, но с которым их не связывали никакие официальные, закреплённые на бумаге узы, у них попросту не было, и эта вопиющая, кричащая несправедливость заставляла Чонгука скрипеть зубами и сжимать кулаки до побелевших костяшек. Максимум, что он к этому моменту сумел отыскать в недрах правовой системы, так это последующие иски уже выброшенного на улицу, оставшегося без средств к существованию родителя-альфы к своим собственным, взрослым детям, чтобы те, в соответствии с законом, взяли на себя обязательства по его содержанию, так как до этого он сам, на протяжении многих лет, добросовестно содержал их, отказывая себе во всём, и в этих исках, при определённых, весьма жёстких условиях, можно было попытаться найти какую-то, пусть и шаткую, опору, вот только и там имелась та самая, до отвращения знакомая загвоздка — такой родитель должен был быть признан нетрудоспособным, то есть либо официально оформленным инвалидом, либо пенсионером по старости, и Чонгук, напрягая память и восстанавливая в уме все детали их разговора с Хосоком, отчётливо помнил, что мистеру О его полноценные шестьдесят лет, с которых только и полагалась эта самая пенсия, исполнятся только через два месяца, что сразу же, одним махом, усложняло всё дело, так как подачу иска нужно было откладывать, ждать этого проклятого дня рождения, а жить, питаться, покупать лекарства и где-то ночевать мистеру О нужно было уже сейчас — и до суда, и во время суда, и бог знает сколько ещё после. Да и, помимо всего прочего, нужно было ещё выяснить — а это тянуло за собой новый, долгий и муторный этап сбора документов и запросов в архивы, — был ли вообще хоть какой-нибудь, пусть самый мизерный, трудовой стаж у мистера О, хотя бы тот самый, необходимый по закону год, иначе в пенсии по старости могли попросту отказать, и тогда им пришлось бы, стиснув зубы, доказывать его нетрудоспособность уже по состоянию здоровья, через бесконечные медицинские комиссии и освидетельствования, что затянуло бы это и без того гиблое, трещавшее по швам дело на долгие, мучительные месяцы. Уже буквально сходя с ума от этой безысходности и чувствуя, как от многочасового непрерывного вглядывания в экран у него начинают слезиться и чесаться глаза, а в висках нарастает тупая, пульсирующая боль, Чонгук, перейдя к последнему, самому отчаянному средству, принялся просматривать научные статьи, пособия по семейному праву, методические рекомендации и монографии, ища в них хоть какое-то, пусть даже косвенное, упоминание интересных, нестандартных, выходящих за привычные рамки дел по союзоразводным процессам, и уже на самой границе отчаяния, почти потеряв надежду, он вдруг понял — ему, чёрт возьми, нужно только что-то, что выбивается за эти самые рамки, что-то, что никто до него не додумался использовать, и, ухватившись за эту мысль, он принялся с лихорадочной, почти маниакальной скоростью фильтровать по разным, самым причудливым и неочевидным ключевым словам судебные решения судов общей юрисдикции, Верховного и Конституционного судов, чувствуя, как от этой гонки, от этого бега наперегонки со временем у него начинает дрожать под коленкой, когда его телефон — старый, потрёпанный, с треснувшим в углу экраном, — лежавший на столе с грудой книг, вдруг, пусть и тихо, но заиграл, разразившись знакомой, резкой мелодией. Шикнув на собственную непростительную забывчивость, Чонгук резким, почти паническим движением схватил телефон со стола и, даже не глядя на экран, не проверяя, кто именно решил отвлечь его в этот момент, сбросил вызов одним коротким, раздражённым движением большого пальца, сразу же, не теряя ни секунды, нажимая на боковые, залипающие клавиши и переводя телефон на беззвучный, вибрирующий режим, предполагая и почти ожидая, что звонок может повториться, и только после этого, выдохнув и чувствуя, как от этого резкого, нервного движения у него всё ещё колотится сердце где-то у самого горла, он зашёл в журнал звонков и увидел пропущенный вызов от контакта «Ким Тэхён». Не удержавшись — да и, если честно, не особо пытаясь себя сдерживать, — уже на самом деле догадываясь, предвидя и почти зная наперёд, что именно тому нужно, Чонгук закатил глаза, протяжно, со свистом выдохнув воздух, и замер, размышляя над тем, что ему теперь делать и как реагировать, когда его взгляд — рассеянный, блуждающий по заставленному книгами и папками столу — вдруг упал на монитор старенького, потёртого библиотечного компьютера, и Чонгук, глядя на этот светящийся, мерцающий экран, вдруг с кристальной, режущей ясностью осознал, что скоро — очень скоро, уже через каких-то пару недель — он не сможет больше сюда приходить, не сможет вот так, запросто, пользоваться этим безлимитным, неограниченным доступом к правовой системе, которая была ему нужна как воздух, а своего собственного ноутбука и, уж тем более, той самой, стоящей приличных денег подписки на правовую систему, у него, разумеется, не было, и где-то там, глубоко-глубоко, в самом тёмном и потаённом уголке души, куда он боялся заглядывать без крайней необходимости, он испытал то самое, стыдное и мучительное, почти физически ощутимое облегчение от крамольной, предательской мысли о том, что если Киму опять нужно куда-то с ним выйти, то он, Чонгук, сможет закрыть ещё одну, крайне важную и дышащую ему в спину потребность, получив за это те самые деньги, которые сейчас были нужны ему позарез. Открыв мессенджер и чат с Тэхёном, в котором до этого момента было удручающе, девственно пусто, Чонгук написал, стараясь, чтобы его сообщение выглядело сухо, сдержанно и по-деловому:

«Я в библиотеке. Не могу говорить. Пиши».

И, отправив, он замер, глядя на экран и ожидая ответа, который не заставил себя ждать. «Выйди, это ненадолго».

«Если я выйду, то мне нужно будет сдавать все свои книги, выходить из аккаунта на компьютере, а потом вновь брать книги и надеяться, что компьютер никто не займёт. Не пойду. Пиши».

«Хорошо, сладкий. Ты нужен мне на завтра. Вечер и часть ночи. Меня пригласили на закрытую вечеринку в клуб, автэпати владельца ювелирного бренда, но я только сейчас узнал, что там будет старший сын Араки, потому что он один из спонсоров коллекции. Если не приду с тобой, он явно доложит об этом омме, а мне это совсем не надо». Перечитав сообщение несколько раз — просто для того, чтобы обосновать лично для себя эту небольшую, но необходимую заминку и дать себе время на обдумывание, — Чонгук размышлял, невольно прикусив губу и чувствуя, как внутри борются два противоречивых, рвущих его на части чувства: с одной стороны, прошлые два раза Тэхён, надо отдать ему должное, честно и неукоснительно выполнил все те обязательства, которые на себя брал, — да, иногда, по его собственному, данному заранее предупреждению, распускал руки, позволяя себе касаться его чуть более интимно, чем того требовали приличия, но делал он это лишь для того, чтобы создать нужный, правдоподобный образ для случайных и неслучайных зрителей, и при этом, что было самым важным и ценным, он не преследовал Чонгука вне этих встреч, не бомбил его сообщениями, не караулил у общежития и не пытался превратить их странную, противоестественную связь во что-то большее, чем временная, взаимовыгодная сделка, и поэтому, несмотря на то, что Чонгуку, если уж быть до конца откровенным с самим собой, всё ещё претила, до скрежета зубовного, вся эта идея с эскортом, все эти тщательно скрываемые, но оттого не менее унизительные манипуляции, особых проблем эти два выхода ему не доставили, зато принесли существенные, ощутимые, изменившие его жизнь положительные эффекты. «Это вот так в шлюхи уходят?» — невольно, словно удар молнии, пронеслось в голове Чонгука, и он тут же, испуганно вздрогнув всем телом, почувствовал, как его захлёстывает волна обжигающего, парализующего ужаса не от того, что он такое подумал и рассмотрел как реальную возможность, а от того, что эта мысль — эта простая, циничная и до отвращения честная мысль — обдала его такой едкой, такой разъедающей кислотой в груди, что ему в буквальном физическом смысле поплохело, и показалось — нет, не показалось, а по-настоящему, до спазма в горле, — затошнило. Выдохнув, выравнивая сбитое, рваное дыхание и чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, Чонгук усилием воли заставил себя успокоиться и мысленно, почти истово, убедил свой организм, что его не вырвет — по крайней мере, не здесь и не сейчас, — и, справившись с этим приступом, он продолжил думать, взвешивать, сомневаться: с одной стороны, всё, казалось бы, было нормально, но тут уже клуб, а значит — явно алкоголь, и мерцающий, дёрганый свет, и гремящая, бьющая по ушам музыка, и куча незнакомых, возможно, неадекватных людей…

«Какие правила? Это же клуб, а не светское мероприятие».

«Такие же. Может, тактильности будет побольше. Сам же понимаешь, клуб. Танцы, теснота».

«Алкоголь?»

«Сладкий, я же говорил, что на таких сборищах лучше оставлять голову трезвой, но если ты пожелаешь, то, пожалуйста, я сам буду за рулём, доставлю тебя до дома в лучшем виде. Никакому омеге не дам тебя забрать с собой». Читая этот текст, Чонгук явственно, до дрожи в кончиках пальцев, слышал то, как именно Тэхён стал бы это говорить: протяжно, лениво, с той самой, своей фирменной, чуть кривоватой и оттого ещё более притягательной ухмылкой, и при этом он — в воображении Чонгука — несомненно, жадно, оценивающе осматривал бы его, скользя по его лицу, плечам, талии тем самым, ощутимым, почти осязаемым взглядом, от которого у Чонгука всякий раз пересыхало в горле, и сейчас, сидя в тишине и полумраке библиотеки, он вдруг почувствовал, как по его телу помимо воли пробегает знакомая и уже ненавистная дрожь, а короткие волоски на шее буквально встали дыбом от какого-то слишком реалистичного, слишком яркого ощущения горячего, пахнущего сандалом дыхания омеги где-то совсем рядом, у самого его уха. Прочистив горло, сев ровнее и поправив сползший с плеч джинсовку, Чонгук удобнее перехватил телефон и написал — как он сам внутренне оценивал и на что надеялся — абсолютно безразличное, лишённое каких бы то ни было эмоций:

«Ок».

«Прекрасно. Я сегодня пришлю тебе с курьером подходящие вещи. Твои формы за это время не изменились? Я ориентируюсь всё на то, что успел натрогать и рассмотреть?» Вновь закатив глаза и чувствуя, как внутри поднимается горячая волна негодования, щедро приправленная раздражением и глухим, застарелым стыдом, Чонгук сжал губы в тонкую, белёсую линию, сдерживая рвущиеся наружу, так и норовящие сорваться с кончиков пальцев едкие подколки и злые, язвительные шутки, и, мысленно успокаивая себя — буквально принуждая себя к спокойствию — образом двадцати миллионов, а также образом реально хорошего, мощного ноутбука с полной, бессрочной подпиской на правовую систему, а заодно и на какой-нибудь банк судебных решений, который стоил целое состояние, он выдохнул — медленно, размеренно — и спокойно ответил, отринув от себя все те рвущиеся наружу и готовые испортить всё острые, колкие слова:

«Да, я не поправился и не похудел».

Какое-то время — растянувшееся, как показалось Чонгуку, в целую вечность, — около имени Тэхёна висел значок «онлайн», на который он, не в силах заставить себя отвести взгляд, смотрел неотрывно, затаив дыхание, ожидая, что Тэхён напишет ему что-то ещё или ответит на его сухую, до предела лаконичную реплику, но в итоге тот промолчал, отправив ему на сообщение лишь короткую, ничего не значащую реакцию «большой палец вверх», и вышел из сети, оставив Чонгука наедине с его смятением. Недоумённо подумав над тем, хотел ли Тэхён ему что-то сказать, но передумал, или же просто, что было куда более вероятно, отвлёкся на другой, параллельный диалог с кем-то ещё, Чонгук, тряхнув головой и отгоняя от себя эти бессмысленные, ненужные мысли, заблокировал экран и, положив телефон на стол экраном вниз, вернулся к своим уже изрядно поднадоевшим и ставшим почти унылыми поискам хоть какой-то, пусть самой микроскопической, зацепки в их безнадёжном, гиблом деле. *****  15 января 2027 года. Пятница. Если бы Чонгук своими собственными ушами не слышал, как Тэхён, облокотившись на барную стойку и небрежно, двумя пальцами пододвинув к себе меню, заказывает себе безалкогольные коктейли — один за другим, с ленивой и уверенной интонацией человека, точно знающего, чего он хочет, — и если бы он своими собственными глазами не видел, как Тэхён, принимая из рук бармена высокие, запотевшие стаканы, украшенные дольками лайма и веточками мяты, пьёт именно их, а не что-то иное, тайком подлитое или подменённое, то он бы, несомненно, решил и поклялся бы в этом на любой священной книге, что Тэхён крайне, до неприличия, до полной потери самоконтроля пьян, потому что омега вёл себя сейчас так, как никогда раньше, он был невероятно, умопомрачительно тактильным, каким-то по-особенному, кайфово расслабленным и откровенно, почти неприкрыто наслаждающимся происходящим, и особенно заметно это стало сейчас, когда, выждав момент и дождавшись, пока музыка сменится на что-то более тягучее, глубокое, с пульсирующим, проникающим под кожу басом, он вытащил Чонгука на танцпол и, прижав его к себе — крепко, по-хозяйски, но без грубости, — принялся танцевать с ним, приобнимая его за талию одной рукой, а второй скользя по его спине, и двигаясь вместе с ним в каком-то едином, общем на двоих, почти гипнотическом, интимном ритме, который заставлял Чонгука чувствовать каждый удар чужого сердца, отдающийся где-то у него в груди. — Это и есть то самое увеличение тактильности? — спросил Чонгук и, наклонившись к самому уху Тэхёна, почти касаясь губами его горячей, чуть влажной от духоты кожи, он продолжал следовать за его движениями, послушно, почти машинально крутя бёдрами в неглубоком, пружинистом приседании в такт гремящей, заполняющей собой всё пространство музыке и чувствуя, как от этой близости, от этого жара, исходящего от чужого тела, у него самого начинает мутиться рассудок. — А ты как думал? — совершенно трезвым, твёрдым, лишённым какой бы то ни было пьяной растянутости голосом ответил Тэхён, и в его интонации, прозвучавшей над самым ухом Чонгука, сквозила та самая, хорошо знакомая, чуть насмешливая уверенность. — Это же клуб, неформальность обстановки, мы должны быть интимными и раскованными, — закончил он и, зарывшись носом в чуть влажные от духоты, от резких, размашистых движений и от общего, царящего в этом замкнутом, пропитанном чужим потом и сладкими запахами коктейлей пространстве волосы Чонгука, вдохнул их аромат где-то около его уха — глубоко, протяжно, словно пытаясь запомнить, запечатлеть в себе этот запах. — Тем более младше-старший Араки наблюдает за нами, — заметил он и, почувствовав, как Чонгук, услышав это, мгновенно дёрнулся, явно собираясь обернуться, резко, с нажимом добавил: — Не смотри туда, — и его рука, лежавшая на талии Чонгука, чуть сильнее сжала ткань его чёрной, обтягивающей футболки, действительно предотвращая эту непроизвольную, почти рефлекторную реакцию. — Он на антресольном балконе, уже минут десять стоит у ограждения. — В чём смысл? — фыркнул Чонгук, чуть напрягаясь всем телом, когда Тэхён, пользуясь моментом и тем, что никто в этой толпе танцующих, слившихся в единую колышущуюся массу тел, не обращает на них никакого внимания, положил обе ладони ему на талию и с ощутимым, почти собственническим нажимом провёл ими чуть выше, по лопаткам, заставляя его выгнуться, а затем спускаясь обратно, благо не уходя ниже поясницы, но двигая его за талию с направляющей и задающей ритм силой, чтобы соблазнительные круговые движения его крепких бёдер и подтянутых округлых ягодиц стали ещё более амплитудными, ещё более завораживающими для того, кто мог сейчас наблюдать за ними с этого проклятого балкона. — Тут сложилось два фактора, — проговорил Тэхён и, убрав наконец своё лицо от волос Чонгука, он поднёс его — медленно, неумолимо — практически к самому лицу альфы, давая тому короткое, растянувшееся в вечность мгновение на то, чтобы осознать это непозволительно, вызывающе близкое расстояние, и, по-кошачьи мягко и почти невесомо потеревшись кончиком своего носа о нос Чонгука, он имитировал интимный до предела жест — даже не поцелуй, а его преддверие, его обещание, — который даже в этой свободной, пропитанной вседозволенностью атмосфере был бы откровенным, вызывающим перебором. — Во-первых, конечно же, ты очаровал господина Араки. Мне на самом деле жутко интересно, чем именно, потому что сексуальные взгляды у него на тебя совершенно отсутствуют… — Типа я неинтересный и мной нельзя увлечься просто как человеком? — резко, с мгновенно вспыхнувшей обидой, которая была куда глубже и болезненнее, чем ему хотелось бы признавать, уточнил Чонгук и, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая волна раздражения, он уже открыл рот, чтобы продолжить, выплеснуть всё то, что скопилось за этот вечер. — Знаешь, если тебе важна задни… — Продолжишь, — перебил его Тэхён и хитро, с многообещающей и опасной улыбкой, растянувшей его губы, закончил фразу с мурлыкающей, вкрадчивой интонацией, от которой у Чонгука внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком: — Затыкать тебя буду поцелуями. Несмотря на то, что Чонгук, разумеется, не впечатлился этой угрозой и воспринял её как очередную дурного тона шутку, он всё же, скрепя сердце и мысленно обругав себя за эту уступчивость, замолчал, поджав губы, потому что не желал — совершенно, ни при каких обстоятельствах — устраивать сейчас цирк на этом и без того переполненном людьми танцполе из-за возможных, весьма вероятных попыток Тэхёна действительно привести свою угрозу в исполнение. — А во-вторых, как оказалось, — тягуче, с ленивой и чуть задумчивой интонацией продолжил Тэхён, и его ладони, лежавшие на талии Чонгука, продолжали свои мягкие, массирующие, успокаивающие движения, — господин Араки-старший не жаловал меня именно из-за того, что я постоянно появлялся с эскортом и даже не пытался строить серьёзные отношения. — Бред какой-то, — выдохнул Чонгук на эмоциях и, не сдержавшись, всё же позволил этим словам сорваться с его губ, но, уже в следующую секунду осознав, что этого делать не следовало, он резко поднял голову, задирая подбородок вверх с тем самым видом, словно он наслаждается скользящими по его лицу, пульсирующими в такт музыке световыми лучами, хотя на самом деле он делал это лишь для того, чтобы увести свои губы от этих потенциальных, опасных поцелуев, совершенно не предусматривая — глупо, непростительно, — что этим движением он открывает доступ к своей беззащитной, незащищённой шее, к которой Тэхён, разумеется, сразу же приник, не теряя ни секунды и пользуясь этим неожиданным, бесценным подарком. Чувствуя горячее, частое дыхание Тэхёна около своей шеи и ощущая, как его — Тэхёна — лицо прижимается к чувствительной, никогда никем до этого не тронутой коже, Чонгук одеревенел, застыв на месте и с трудом, через силу, но всё же осознавая, как пальцы омеги на его талии продолжают двигаться — мягко, ритмично, успокаивающе, массирующими, почти гипнотическими движениями, и это осознание, это ощущение, пробивавшееся сквозь пелену паники, помогло ему немного прийти в себя. Тэхён прижимался к его шее, но не губами — этого он, слава богу, не делал, — а щекой и носом, вдыхая его запах и едва ощутимо, невесомо касаясь кожи, что со стороны, для любого случайного или неслучайного наблюдателя, всё равно смотрелось как самые настоящие, откровенные ласки и поцелуи, но, не чувствуя ни губ, ни языка на своей шее, Чонгук постепенно, миг за мигом, расслабился и, подняв руки, которые до этого безвольно висели вдоль его тела, он положил их на плечи Тэхёна, ощущая под пальцами дорогую, чуть шероховатую ткань его винтажной необычной рубашки и жар его разгорячённого танцем тела. — Это не бред, — сказал Тэхён, и, подняв лицо с медленной кошачьей грацией, он кончиком носа проскользнул от шеи Чонгука по линии его челюсти, по щеке — словно снюхивая невидимую белую дорожку какого-то зависимого, дурманящего вещества, — после чего поднёс губы к самому уху альфы и, обжигая его горячим дыханием, продолжил: — Я совсем не учёл разные моральные ценности, господин Араки оказался убеждённым семьянином, любящим детей и мужа, явно не изменяющим ему, и ему мой образ жизни оказался непонятен и неприятен. — Можно подумать, что остальные прям образцы семейного счастья, — фыркнул Чонгук и, уже полностью перестав танцевать, он замер, просто стоя в руках Тэхёна, который всё ещё, по инерции, создавал иллюзию крохотных, почти незаметных движений в сторону, поддерживая видимость танца для тех, кто мог на них смотреть. — Хван примужний? — Нет, — ответил Тэхён и, убрав наконец своё лицо от уха Чонгука, он посмотрел прямо в его чёрные, сейчас полные смятения и чего-то ещё, чему Чонгук даже сам не мог подобрать названия, глаза. — Но у него есть за плечами несколько серьёзных романов. И, как оказалось, именно это перевешивало чашу весов в руке Араки в сторону Хвана. Он убеждён, что омега, который не ищет стабильности в отношениях с альфами, такой же и с деловыми партнёрами: сегодня один, завтра другой. Ненадёжный, в общем. — И что? — едко, с кривоватой и недоверчивой усмешкой, хмыкнул Чонгук и, чуть отстранившись, но не разрывая их объятий, он посмотрел на Тэхёна с вызовом. — Увидел тебя с первым встречным альфой, растаял и поверил? — Не думаю, — поджав уголок губ в задумчивом и неопределённом выражении, с каким он обычно размышлял над сложными, не имеющими однозначного ответа вопросами, отозвался Тэхён и, убрав наконец одну ладонь с талии Чонгука, он взял его руку в свою и, мягко, но настойчиво потянув за собой, вывел его с танцпола, уводя прочь от этого грохочущего, бьющего по ушам пространства к их вип-столику, расположенному всё на том же антресольном балконе, где стоял старший сын Араки, но с другой стороны зала — подальше от его цепкого, наблюдательного взгляда. — Моя догадка в том, что, — продолжил Тэхён, когда они наконец устроились за своим диваном — глубоким, обитым тёмным, приятным на ощупь велюром, — и, открыв заранее заказанные бутылки с обычной, негазированной водой, он сделал несколько жадных, больших глотков, чувствуя, как прохладная жидкость проваливается в его разгорячённое, измученное жарой и духотой нутро, — ему понравилось, что я выбрал обычного альфу, потому что он так о тебе отзывался, говорил, — и тут Тэхён осёкся, отведя задумчивый взгляд в сторону и, кажется, подбирая наиболее точные, правильные слова из тех, что вертелись у него в голове. — Знаешь, словно он был убеждён, что ты изменишь что-то во мне, повлияешь явно в лучшую сторону, — хмыкнув с ироничной и полной скептицизма интонацией, которая должна была, по его замыслу, скрыть нечто иное, Тэхён перевёл дыхание и продолжил, и его голос, прозвучавший теперь куда серьёзнее, заставил Чонгука внутренне подобраться: — Так что, хочешь ты того или нет, но мне нужно создавать видимость того, что я в крепких, прекрасных, счастливых, гармоничных отношениях, поэтому, может, мы обсудим изменение нашего соглашения? — В смысле? — хрипло, чувствуя, как от этого неожиданного вопроса у него мгновенно пересыхает в горле, бросил Чонгук и, уставившись на Тэхёна широко распахнутыми, удивлённо хлопающими глазами, он замер, словно громом поражённый. — На фиктивные отношения? Точно нет. Даром мне это не сдалось. — На создание видимости наших отношений, — поправил его Тэхён, продолжая пристально, уверенно и абсолютно спокойно смотреть ему прямо в глаза и говорить с той самой непоколебимой, убеждающей интонацией, которая не допускала ни тени сомнения. — По сути, это то же самое сопровождение меня, как и было до этого, но в длительной перспективе. То есть я просто хочу обсудить это с тобой, чтобы исключить вероятность твоего какого-нибудь будущего отказа, когда я в очередной раз приглашу тебя куда-нибудь со мной пойти. Чонгук напряжённо задумался, чувствуя, как внутри него, в этом кипящем, бурлящем котле противоречий, сталкиваются сразу несколько противоборствующих, рвущих его на части сил: с одной стороны, он сразу же, почти мгновенно уловил в своей голове те самые, поскудные и постыдные, с его собственной точки зрения, мыслишки о том, что такие встречи — это деньги, большие, лёгкие, практически упавшие с неба деньги, которые могут решить многие, если не все, его самые насущные, самые мучительные проблемы, потому что один только такой поход куда-либо с Тэхёном — всего один, даже самый короткий, — это примерно четыре или пять средних зарплат по корейским меркам, а ему, Чонгуку, до этой самой, вожделенной средней зарплаты, которую он, возможно, когда-нибудь, в туманном и призрачном будущем, будет получать, ещё работать и работать, вкалывая до седьмого пота, но с другой стороны — с той самой, глубинной и несгибаемой, — Чонгук отчаянно, до скрежета зубовного, хотел отказаться, потому что он всю свою сознательную, взрослую жизнь, каждую её минуту и каждую секунду, твердил самому себе как мантру, что всего добьётся сам, что сделает себе имя, что никогда не пойдёт по этому скользкому, грязному пути, а тут выходило так, что он получает такую помощь от омеги, которая, помимо всего прочего, ещё и пахнет достаточно дурно — этой самой, липкой и мерзкой, собственной продажностью. — Я не говорю про какое-то публичное объявление об отношениях, — видя, что «рыбка» может в любой момент соскочить с крючка и что внутренняя борьба, отражавшаяся на лице Чонгука, ещё далека от завершения, Тэхён принялся пояснять, и в его голосе, прозвучавшем теперь более вкрадчиво и мягко, сквозило желанием убедить, но не спугнуть. — Думаю, на какие-то прям публичные мероприятия твой непубличный статус сыграет на руку, и твоё нежелание светиться перед прессой Араки вполне поймёт. Если же где-то мы и попадём под камеру журналиста или обычного человека, то тут всё равно не будет скандала, — пожав плечами с лёгким и почти беззаботным видом, сказал он. — Я не айдол, чтобы по мне с ума сходили фанаты, преследовали или ещё что, — добавил он, махнув ладонью в небрежном и отметающем все возражения жесте. — Да и одержимых альф-поклонников у меня нет. Так что если нас где и подловят, то угроз и фурора это не вызовет. Это актёрам да певцам сложно, — усмехнулся он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой, чуть ироничной теплотой, сквозило что-то очень похожее на братскую нежность. — Это когда Джин решил союзом сочетаться, вот тогда СМИ бурлили, фанаты дежурили у него под окнами дома, злясь, крича, пиная мусорные урны и круша рекламные баннеры около здания, а со мной так не будет, — цыкнул он и, заметив, что плечи Чонгука всё ещё остаются напряжённо приподнятыми, а его пальцы, сжимавшие бутылку с водой, побелели от напряжения, он продолжил с убеждающей и терпеливой интонацией: — По тому же Хвану сужу. Ну да, что-то там публиковали, что там-то видели, тут-то были, ну да и всё. Мы — и, конечно, именно я — позаботимся о том, чтобы тебя не раскрыли, — и, выдержав короткую, но весомую паузу, он добавил, и каждое его слово падало в этот полумрак, в эту гремящую, бьющую по ушам тишину весомо и точно: — Я лишь рассказываю перспективы форс-мажоров, что даже в их случае твоя карьера адвоката никак не пострадает. Мы не в прошлых веках, где глава дома мог тебя публично выпороть за безсоюзные отношения с омегой, сейчас вполне нормально, что ты с кем-то встречался, даже если этот кто-то — известный и богатый. Как только я окончательно очарую Араки, то прекратим, ему же я буду рассказывать какую-нибудь душераздирающую историю и плакаться, конечно, в кавычках, о том, как я по тебе скучаю, люблю, обожаю, не могу пережить и отпустить, поэтому пока даже мысли не допускаю о новых отношениях, — пояснил он, и к концу этой фразы, к самому её завершению, он расплылся в хитрой и предвкушающей улыбке, которая обычно не предвещала ничего хорошего. — Выставишь меня монстром? — буркнул Чонгук и, отведя взгляд в сторону, уставился на запотевшую бутылку с водой. — Не планировал, — кивнул Тэхён, и, отпив ещё глоток, он задумчиво, словно размышляя вслух, продолжил: — Пока вяло и, по сути, только что размышлял об идее, что ты не выдержал моей публичности, загруженного графика, разъездов, постоянных моделей-альф вокруг меня, к которым ты ревновал, но от которых я в силу профессии никак не мог отказаться. — Вяло, — иронично фыркнул Чонгук, оценив развёрнутую и проработанную до деталей версию, которую Тэхён, оказывается, уже успел обдумать. — Но это очень правдоподобная версия, — произнёс Тэхён и, вновь пожав плечами с почти комичным простодушием, сделал ещё один глоток воды, чувствуя, как она приятно холодит его пересохшее горло. — Мой график жизни — это кошмар, — хмыкнул он и, заметив, как Чонгук чуть расслабляет плечи, продолжил, и его голос, зазвучавший теперь чуть хаотичнее и быстрее, выдавал ту самую, подлинную, не наигранную увлечённость: — Я могу всю ночь работать в мастерской, а под вдохновением мне плевать на время, окружающих, дела, я никого не вижу и никого не знаю, потом могу полдня спать или сразу уехать на какую-нибудь встречу, после которой могу не вернуться домой. В плане, — резко, словно спохватившись и поняв, как двусмысленно прозвучала его предыдущая фраза, выпалил Тэхён, — у меня есть основное местожительство, но если после мероприятия или встречи мне далеко ехать, то я могу остаться в какой-нибудь гостинице. А могу взять и спонтанно улететь в другую страну, потому что мне сообщили, например, о каких-то необычных тканях или о мастере по вышивке, или вообще о гениальном портном в какой-то деревне, — и, выпалив всё это на одном дыхании, он умолк, тем самым подтверждая в глазах Чонгука, что речь эту он не репетировал и план их «расставания» действительно родился у него только что. — Так что по итогам монстром, который всё разрушил тем, что не изменился, и поздно осознавшим своё счастье, буду именно я, — с убеждающе-предвкушающей улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё перевернулось, заявил он и, чуть склонив голову к плечу, посмотрел на альфу долгим и пронизывающим взглядом. — Этот Араки такой влиятельный? — со смесью скептицизма, недоверия и всё ещё теплящегося где-то глубоко внутри удивления спросил Чонгук. — Очень, — подтвердил Тэхён и, медленно, весомо кивнув, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с серьёзной и лишённой какой бы то ни было насмешки интонацией, сквозило что-то похожее на горькую, выстраданную честность: — Я сейчас, конечно, стреляю себе в ногу, но если ты попросишь меня поднять ставку, — сказал он и, заметив, как Чонгук дёрнулся, он тут же уточнил: — в финансовом плане, — после чего, хмыкнув, добавил: — то я соглашусь, потому что он мне очень нужен. Если я не выбьюсь на международный уровень сейчас, то это может сделать Хван, и тогда мне придётся ждать, потому что модный мир не воспримет двух корейских дизайнеров. К сожалению, но мы всегда были чем-то вроде экзотики, поэтому критики примут только одного, а второго отодвинут в сторону не потому, что он плохой, а просто потому, что им так будет проще. — Я не хочу повышать сумму, — резко, слишком резко и слишком торопливо, словно защищаясь от какого-то невидимого, но очень опасного обвинения, выпалил Чонгук и вновь, в который уже раз за этот вечер, почувствовал ту самую, мерзкую, поднимающуюся откуда-то из глубины живота волну, словно ехидный внутренний голос, похожий на шипение Голлума, нашёптывал ему на ухо, что он, Чонгук, продался, согласился, пошёл на поводу, и всё это — за звон, за жалкий, презренный золотой звон монет. — Я бы даже её понизил, потому что считаю, что Юнги назвал очень большую сумму. — Хорошо, — в смешанных чувствах, с трудночитаемой интонацией, в которой смешались и облегчение, и удивление, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, выдохнул Тэхён. — Давай поторгуемся, хотя я впервые буду на стороне того, кто не понижает цену. — Цена у твоих эско… — вспыхнул Чонгук, и слова эти, сорвавшиеся с его губ с обжигающей и яростной горечью, заставили его самого вздрогнуть от неожиданности, потому что он сам не понимал, что на него нашло и почему он так остро, так болезненно среагировал на это почти невинное слово. — Цена твоего времени, а не тебя, — жёстко, со стальной и не допускающей возражений интонацией, вклинившись в его речь, произнёс Тэхён, и его голос, прозвучавший с ощутимым, отрезвляющим нажимом, осадил Чонгука, заставив его замолчать и лишь недовольно, тяжело и шумно дышать, сверля омегу взглядом, пока он, спустя какое-то, растянувшееся в вечность время, не заговорил снова: — Сколько примерно таких встреч будет в месяц? — Понятия не имею, — честно, без тени лукавства или попытки уйти от ответа, ответил Тэхён, и, пожав плечами, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой и почти извиняющейся интонацией, сквозило что-то похожее на сожаление: — Это невозможно так спланировать. Так что, если ты думал назвать небольшую сумму и взять количеством, то не факт, что ты останешься в выигрыше. Всё же основная моя работа — это работа в мастерской, а не на светских мероприятиях. — И как тогда? — хмуро, с угрюмой и напряжённой интонацией бросил Чонгук, скрещивая руки на груди в защитном и закрывающемся жесте, и он даже не заметил — не мог заметить в этом полумраке, в этом дёрганом, рваном свете клубных софитов, — как вспыхнули интересом глаза Тэхёна, на мгновение опустившего взгляд на его крепкую, рельефную грудь и напряжённые бицепсы, обтянутые тонкой чёрной тканью футболки. — Могу предложить тебе следующее, — размышляя и, кажется, собирая воедино все те разрозненные, вертевшиеся у него в голове мысли, озвучил Тэхён. — Давай я закрою все твои базовые потребности на постоянной основе, а за каждую встречу буду платить сумму меньше. — Это как? — недоумённо, с настороженной и всё ещё недоверчивой интонацией уточнил Чонгук и, чуть прищурившись, он посмотрел на Тэхёна в ожидании пояснений. — Квартира, — начал Тэхён перечислять, загибая пальцы на своей руке, и в его голосе, прозвучавшем теперь деловито и сосредоточенно, сквозила прагматичная и всё просчитывающая интонация. — Пожалуйста, найдите с Юнги нормальную, приличную квартиру, потому что если Араки узнает, что ты живёшь в каком-то ужасе, то он меня выпнет, как ненадёжного омегу, который сам шикует, а его альфа живёт с клопами. — Там нет клопов, — неуверенно, чувствуя, как от этих слов, от этого снисходительного и одновременно заботливого тона у него внутри всё сжимается от унижения, буркнул Чонгук и, поднеся бутылку с водой к губам, он сделал большой, жадный глоток, лишь бы на этот момент не продолжать этот мучительный, выматывающий душу разговор. «Ну конечно», — едко, с лёгкой, почти неуловимой усмешкой подумал Тэхён, который прекрасно знал, что его слова были пугающе, до дрожи близки к истине, и который уже успел, не теряя времени даром, связаться с Юнги и даже проработать с ним хитрый и многослойный план, согласно которому Юнги должен был придумать историю про какого-то там дальнего, внезапно объявившегося родственника, отдающего квартиру под присмотр в связи с его срочным отъездом в Штаты, но теперь, видя, как Чонгук колеблется и как его решимость тает на глазах, он понял, что судьба сама преподнесла ему этот бесценный подарок, и теперь не нужно будет устраивать весь этот дурацкий спектакль с подставным арендодателем, а можно будет получить официальное, выстраданное согласие самого Чонгука. — Второе, — продолжил Тэхён и, загнув следующий палец, он посмотрел на Чонгука с оценивающим и чуть придирчивым выражением лица, с каким обычно осматривал ткани перед тем, как пустить их в работу. — Одежда. Прости, ты красив, но твоя одежда никуда не годится, — скривился он, и в его голосе, прозвучавшем с не терпящей возражений интонацией, сквозило что-то похожее на профессиональное, искреннее негодование. — Если нас всё же поймают и увидят, что ты одет в массмаркет, то вот тут будет скандал, меня заклюют, поэтому мы с тобой обязательно займёмся гардеробом, я дам тебе вещей своего бренда, и мы проедемся по магазинам, я куплю тебе вещей, а потом буду включать ещё сумму на каждый месяц, потому что тебе надо периодически обновлять одежду, — и, видя по лицу Чонгука, по тому, как его брови то сходились к переносице, то разглаживались, как его челюсти сжимались и разжимались, что в нём, в этом упрямом и гордом альфе, всё ещё идёт самая настоящая, изнуряющая внутренняя война, он добавил: — Третье, питание. Я даю тебе деньги на еду. Я всё это посчитаю, прикину и назову тебе сумму. А если я буду приглашать тебя для сопровождения, то буду платить не двадцать, а меньше, но над этой суммой я тоже подумаю, и мы её согласуем. Устраивает? — спросил он и, протянув раскрытую ладонь, он положил её на столик между ними ладошкой вверх, обнажая таким жестом свою подстраивающуюся, открытую позицию, что со стороны, для любого случайного или неслучайного наблюдателя, должно было выглядеть как нежный, интимный жест-ласка от возлюбленного, но на самом деле было лишь формой запроса на подтверждение согласия от всё ещё колеблющегося Чонгука. Чонгук молчал, продолжая всё это внутри себя переваривать, перемалывать, взвешивать на невидимых весах, и его бросало из крайности в крайность — от заманчивости этого невероятного, умопомрачительного предложения, которое, казалось, даже его вечно неспокойную, грызущую его изнутри совесть каким-то чудом притупило, представив всё это большей, высшей справедливостью, до того самого, воспалённого и накалённого до предела разума, который рисовал перед его внутренним взором страшные, унизительные, карикатурные образы его самого как содержанца — развратного, опошленного, возлежащего на горе денег, одетого, точнее — раздетого, но с дурацким, аляповатым боа на плечах и в усыпанных стразами стрингах, и, конечно же, с отвратительными, накаченными до уродства губами, неестественно огромными, как подушки, грудями и нелепыми, куриными ягодицами. В итоге, бросив на одну из этих колеблющихся, дрожащих чаш весов спасительную, отрезвляющую мысль о том, что такое щедрое, неслыханное финансирование явно не будет долгим, что оно продлится лишь до того самого момента, как Тэхён добьётся своего и получит заветное расположение Араки, а значит, с его измученной, уставшей от постоянной грызни совестью на такой короткий срок вполне можно будет договориться, и переделав, перекроив в своей голове ядовитую, разъедающую мысль о том, что он продался омеге, на более нейтральную, более удобоваримую и почти безобидную формулировку — что это, в конце концов, просто обычная, деловая сделка по оказанию услуг, — Чонгук так и не ответил словами, опасаясь того, как именно он будет в этот момент звучать и какой предательский, выдающий его с головой тембр сорвётся с его губ, поэтому он просто, ничего не говоря, подался вперёд, отодвинувшись от спинки своего диванчика, и молча, но со всей возможной решимостью, вложил свою ладонь в раскрытые, ожидающие пальцы Тэхёна. — Прекрасно, — одобрительно, с тягучей и бархатистой интонацией, какая бывает у человека, только что заключившего выгодную, долгожданную сделку, оценил Тэхён и, крепче — ощутимо крепче — сжав свои пальцы на более светлой, чем его собственная, коже Чонгука и чувствуя, как от этого пожатия, от этого немого, но такого красноречивого жеста, по телу альфы пробегает едва заметная, почти неуловимая дрожь, он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, а Чонгук, чей и без того воспалённый мыслями мозг мгновенно, с пугающей отчётливостью представил это движение как захлопнувшийся на его «лапе» стальной, безжалостный капкан, лишь мысленно выдохнул, понимая, что дёргаться было уже поздно — он сам, добровольно, только что положил туда свою руку. ***** 19 января 2027 года. Вторник. Вновь выходя из примерочной и чувствуя, как от бесконечной, изматывающей череды переодеваний у него уже начинает зудеть кожа на плечах и шее, Чонгук недовольно, с протяжным, свистящим вздохом, в котором смешались и усталость, и глухое, застарелое раздражение, и что-то ещё — что-то, чему он упорно отказывался давать название, — бросил быстрый, оценивающий взгляд по всему окружающему его пространству, мгновенно выхватывая из этой роскошной, пропитанной запахами дорогой ткани, кожи и чужого, слишком сладкого парфюма полутьмы три вещи разом: вальяжно, по-королевски раскинувшегося на глубоком, обитом тёмным, матово поблёскивающим велюром диване Тэхёна, который, чуть склонив голову набок и подперев щёку кулаком, внимательно, почти не мигая, рассматривал его ощутимым и осязаемым взглядом, от которого у Чонгука всякий раз пересыхало в горле, и двух сотрудников бутика — молодого, тощего, как жердь, альфу и немолодую, строгую, затянутую в чёрное омегу, — которые услужливо, точно изваяния, застыли по разным концам этой отдельной, огромной, размером с хорошую гостиную вип-примерочной-комнаты, не глядя на Чонгука, а почтительно, подобострастно опустив глаза в пол и ожидая новых, следующих указаний от своего главного, самого важного на сегодня клиента. — Неплохо, — оценил Тэхён, чуть склоняя голову набок с придирчивым и одновременно одобрительным выражением лица, с каким он обычно рассматривал эскизы своих будущих коллекций, и, скользя взглядом по фигуре Чонгука, облачённого в диоровские, обтягивающие крепкие бёдра и идеально сидящие на талии чёрные штаны и заправленную в них чёрную рубашку с рукавом до локтя, ткань которой была выполнена в виде мелкого, искусного кружева, намекавшего на обнажённую гладкую кожу в крошечных, манящих просветах, но при этом целомудренно не позволявшего показать слишком много, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с ленивой и чуть рассеянной интонацией, сквозило что-то похожее на сытое, предвкушающее удовольствие: — Мне нравится, но нам нужно ещё что-то солиднее, чтобы он мог ходить на работу, — и, небрежно, словно размышляя вслух и даже не глядя на застывших в ожидании сотрудников, он принялся перечислять, загибая пальцы на свободной руке: — Рубашки, белые и чёрные, подберите лучшую ткань. Костюмы, можно отдельно пиджаки с джинсами. Ремни, галстуки, запонки. Обувь тоже подберите — туфли, ботинки, всё, что подойдёт. Соберите готовые образы и возвращайтесь с ними, — и с этими словами он, наконец, отпустил их взглядом, снова устремляя всё своё внимание на Чонгука, который, в очередной, уже сбившийся со счёта раз, тяжело и обречённо вздохнув, развернулся и молча, не проронив ни слова, направился обратно в очень просторную, почти необъятную примерочную, скрытую от посторонних глаз тяжёлой бархатной занавеской цвета тёмного изумруда, где уже стояло несколько металлических, поблёскивающих хромированными боками вешалок на колёсиках, доверху загруженных теми вещами, которые были отобраны и предварительно одобрены придирчивым, дотошным Тэхёном. Чонгук, стоя за занавеской и уже начав расстёгивать пуговицы на этой дурацкой, хоть и безумно дорогой рубашке, слышал, как где-то там, в отдалении, словно сквозь толстый слой ваты, звучат тихие, почтительные голоса сотрудников этого элитного, забитого всеми самыми широко и нишево известными брендами бутика, в который, как выяснилось лишь сегодня утром и что стало для Чонгука неприятным, шокирующим сюрпризом, без предварительной записи или личных связей простому смертному было попросту не попасть, и эти сотрудники, склонившись перед Тэхёном, заверили его, что они непременно всё сделают в лучшем виде и в кратчайшие сроки, вот только Чонгук, погружённый в свои мысли, раздражённый и уставший, совершенно не услышал — не мог, да и не хотел — того, как сам Тэхён, бесшумно, по-кошачьи мягко поднявшись с дивана, пересёк разделявшее их пространство и направился прямиком к его примерочной, поэтому, когда тяжёлая бархатная занавеска вдруг, без какого-либо предупреждения, резко отъехала в сторону, это стало для Чонгука настоящим, обескураживающим сюрпризом, заставившим его на мгновение замереть и вскинуть на вошедшего удивлённый, настороженный взгляд, правда, вопреки опасениям, это не вызвало с его стороны какой-то бурной, чересчур эмоциональной реакции, потому что он успел к этому моменту расстегнуть эту проклятую кружевную рубашку лишь до пупка, не больше. — Не стесняйся, — мягко, с лёгкой и почти снисходительной иронией, какая бывает у человека, уже давно и хорошо знающего все твои секреты, выдохнул Тэхён, заходя внутрь этого замкнутого интимного пространства и останавливаясь в шаге от застывшего Чонгука. — Если я даже не видел тебя голым, то руками я уже без глаз всё понял. — Я и не стесняюсь, — ответил Чонгук и, решив, что глупо и унизительно будет сейчас, под этим пронизывающим взглядом, суетливо застёгивать обратно пуговицы, он просто развернулся к Тэхёну лицом, встречая его приближение с тем самым спокойным и отстранённым выражением лица, какое обычно приходит к человеку, принявшему правила чужой игры, и Тэхён, подойдя ближе — так близко, что Чонгук снова уловил исходящий от него запах сандала, сухой и тёплый, — поднял руку и, взяв край рубашки за воротник, принялся задумчиво, оценивающе ощупывать тонкую кружевную ткань, спускаясь пальцами ниже, скользя по ней, задевая и обнажённую горячую гладкую кожу на груди Чонгука, и от этих невесомых, почти неосязаемых прикосновений у того внутри всё сжалось в тугой болезненный сладкий узел. — Я бы даже не посмотрел на эту рубашку, — тихо, почти шёпотом, протянул Тэхён и, скользя взглядом по открывшемуся его глазам телу Чонгука — по его гладкой, нежной, словно светящейся изнутри коже, по рельефным, но не чрезмерным мышцам, — он, сгорая от любопытства и какого-то странного, почти детского восхищения, продолжил свои размышления вслух: — Счёл бы слишком незамысловатой, — протянул он, оценивая фасон и ткань, — но на тебе, — и тут его голос, до этого звучавший нейтрально и задумчиво, вдруг окрасился тёплой и предвкушающей интонацией, которая не предвещала ничего хорошего, и он довольно, с протяжным, вибрирующим звуком «м», закончил: — То, что надо. — Так, может, подбирать моделей под вещи, а не надевать их на любого, кто имеет подходящий размер одежды, — чувствуя достаточно смешанные, противоречивые чувства от того, что Тэхён продолжает на него так пристально, так откровенно смотреть и так невесомо, почти интимно трогать, и пытаясь хоть как-то, хоть чем-то отвлечь его от этого занятия, выдал Чонгук с лёгкой и колкой иронией. — Модели — это вешалки, — хмыкнув, с небрежной и чуть циничной интонацией сказал Тэхён и, не отводя своего жадного, потемневшего взора от грудины Чонгука, он невольно, сам того, кажется, не замечая, опустил его ниже, улавливая край пупка, который, впрочем, был ещё по большей части скрыт не до конца расстёгнутой рубашкой. — Они должны быть безликими, чтобы люди смотрели на вещи, а не на людей, в голове представляя, как эта одежда будет смотреться на них, а не фантазируя о том, как срывают эту условную рубашку с того, кто только что прошёл перед ними модельной походкой. — Но при этом звал меня на подиум? — уколов с мрачной и чуть насмешливой интонацией, хмыкнул Чонгук. — Не на постоянной основе, — поправил его Тэхён и, с трудом, почти физическим усилием воли всё же заставив себя поднять глаза на лицо Чонгука, он утонул в их черноте, в их бездонной, манящей глубине, и, опустив наконец свою руку с его рубашки, он сделал ещё один, последний шаг, становясь к нему вплотную и чувствуя, как от этой близости, от этого жара, исходящего от его тела, у него начинает кружиться голова. — Иногда можно устраивать зрителям спермотоксикоз, — с одобрительным, почти хищным оскалом сверкнув глазами, выдохнул он и, положив ладонь на талию Чонгука, властно, собственнически притянул его чуть ближе, подаваясь вперёд и практически касаясь своей грудью его обнажённой, горячей груди. — Если размышлять на эту тему, то я бы снимал тебя для рекламной кампании, — протянул он, и, продолжая смотреть в глаза Чонгука, он поднёс к его животу указательный палец и, едва-едва, почти невесомо коснувшись его кожи над пупком, он повёл им вверх — медленно, мучительно медленно, чуть задевая кожу краем ногтя, оставляя за собой дорожку из мурашек, — по прессу, по грудине, по ложбинке между ключиц, — и далее, вверх, по шее, к подбородку, и от этого движения, от этой до дрожи интимной, собственнической ласки, Чонгук почувствовал, как внутри у него всё переворачивается. — Вот на фото и видео нужно сначала привлечь внимание лицом и телом, чтобы эти вечно спешащие люди посмотрели на вещи, — выдохнул он, и, на мгновение задержав свой палец на подбородке Чонгука, он резко, словно художник, ставящий последнюю, завершающую точку, убрал его. Вздёрнув голову от этого последнего, рваного движения Тэхёна по подбородку, Чонгук сначала недовольно, с глухим, закипающим где-то глубоко внутри раздражением сжал губы в тонкую, белёсую линию, а после, справившись с собой и со своим сбитым, рваным дыханием, выдал: — Я не буду сниматься в твоих рекламах, — и, не дав Тэхёну даже рта раскрыть и явно выдать что-то из серии «И не надо», он сразу, резко и жёстко, добавил: — И не делайте так. — Почему? — усмехнулся Тэхён и, вскинув на Чонгука взгляд, который до этого снова, уже в который раз за этот бесконечный день, блуждал по его торсу, он посмотрел ему в глаза с лёгким и почти игривым подначиванием. — Возбуждает? — выдал он, и в его голосе, прозвучавшем скорее как шутка, как дразнящий, незлобный выпад, не было ни капли настоящей, искренней насмешки. Смотря на Тэхёна раздражённым и упрямым, полным сдерживаемой, клокочущей ярости взглядом, которым, будь у него такая возможность, он бы, не задумываясь, испепелил этого наглого, самоуверенного омегу на месте, Чонгук вдруг рвано, чувствуя, как каждое слово отдаётся где-то в груди тупой, болезненной пульсацией, выпалил: — Да, — и, выдохнув это короткое, рубленое, убийственное в своей откровенности слово, он продолжил в неровном, сбитом ритме, вроде и чеканя слова, но в то же время чуть запинаясь и путаясь в их тональности: — И это больно. — Что? — оторопело, чувствуя, как внутри всё обрывается и катится куда-то в пропасть, выдохнул Тэхён, и в его сознании, поражённом этим внезапным, сбивающим с ног признанием, сначала пронеслась мысль о какой-то душевной, эмоциональной боли, о какой-то старой, незаживающей травме, но уже в следующую секунду он осознал — осознал с кристальной и режущей ясностью, — что именно имел в виду Чонгук, и, потрясённо не веря своим собственным ушам, он выдохнул, и в его голосе, сорвавшемся на какой-то совершенно несвойственный ему, высокий и изумлённый тон, сквозило всё то, что он сейчас испытывал: — Ты девственник? Раздражённо, сдавленно рыкнув и фыркнув, скривив губы в той самой болезненной и униженной гримасе, какая бывает у человека, только что вывернувшего перед чужим человеком свою самую сокровенную, самую стыдную тайну, Чонгук схватил Тэхёна за плечи — крепко, грубо, не церемонясь, — и, рывком развернув его лицом к занавеске, он одной рукой резко, яростно отдёрнул тяжёлую ткань в сторону, а второй, без лишних слов и колебаний, подтолкнул-вытолкнул опешившего омегу из самой непосредственной примерочной, после чего, опустив занавеску обратно, он застыл в этом замкнутом, наполненном его собственным тяжёлым, рваным дыханием пространстве, оставляя Тэхёна стоять снаружи без словесного ответа, вот только Тэхён, ошеломлённый и потрясённый, и без слов осознавал, что ответ — положительный. Вернувшись на свой диван и чувствуя себя немного в странном, разобранном состоянии какого-то внутреннего раздрая, Тэхён тяжело, почти без сил, опустился на мягкое, приятно пружинящее сидение и замер, уставившись в одну точку и не зная, как ему теперь реагировать на эту новость: с одной стороны, это, если уж рассуждать здраво и рационально, было вполне ожидаемо и даже логично, и его, Ким Тэхёна, совершенно не касалось, но с другой стороны… Тэхён с трудом, с огромным, почти физическим усилием сдерживал то самое, странное, разливающееся в груди тягучее, собственническое тепло и глухое, довольное, почти звериное урчание, рвущееся откуда-то из глубины его естества, от понимания того, что то, как он — он, Ким Тэхён, — трогал и касался этого строптивого, невозможного альфы, ещё не делал никто, и, подумав эту мысль, он вдруг напряжённо замер, осознавая, что отсутствие секса, увы, не равно отсутствию каких-либо предварительных ласк, и от этого нового, отрезвляющего осознания его лицо исказила гримаса самого настоящего, жгучего, иррационального недовольства, и он, скривившись, принялся размышлять над тем, что, учитывая возраст Чонгука и его более чем очевидный, враждебный настрой к омегам, трогать его до этого момента могли максимум такие же молодые, глупые омеги, у которых ещё молоко на губах не обсохло, чтобы по-настоящему, со знанием дела и с должным трепетом, касаться этого красивого, совершенного тела, и эта мысль, эта картина, нарисованная его воспалённым воображением, заставила его скрипнуть зубами от глухой, тёмной, совершенно иррациональной ревности. Но его размышления, эти мучительные, собственнические и почти безумные рассуждения, были прерваны самым что ни на есть прозаичным, отрезвляющим звуком — звуком едущих, лёгких колёсиков вешалок, которые катили вернувшиеся сотрудники бутика, предоставляя на его взыскательный, придирчивый суд собранные ими, старательно продуманные образы для Чонгука, в которых тот, такой красивый и такой упрямый, мог бы ходить на свою новую работу, на которую он в качестве официального, полноценного стажёра выходил уже в самое ближайшее время. Переключившись на более привычную, знакомую и успокаивающую его рутину — работу с одеждой, стилем, сочетанием фактур, тканей и аксессуаров, — Тэхён с головой погрузился в неё, раздавая чёткие, не терпящие возражений указания консультантам и попутно — самому Чонгуку, которого он то и дело просил покрутиться, повернуться, подойти ближе, отойти дальше или переодеться в следующий предложенный комплект, и за всем этим, полностью сосредоточившись на деле и не отвлекаясь более ни на какие посторонние, провокационные мысли, они провели следующий час, и выходили из бутика уже изрядно уставшие, но Тэхён — явно и откровенно довольный результатом, а Чонгук — немного раздражённый и вымотанный, но, кажется, смирившийся. Забрав с собой лишь несколько небольших, плотно набитых пакетов с самыми необходимыми на ближайшее время вещами, Тэхён оформил доставку всех остальных, многочисленных приобретений через пару дней на адрес той самой квартиры, в которую Чонгук и Юнги сейчас, как раз в эти самые дни, активно переезжали: просторную, красивую, добротную, светлую и, что было немаловажно, расположенную в пешей доступности от офиса, в котором они совсем скоро начнут работать, и хоть Чонгук, перетаскивая коробки, искренне удивлялся тому, как быстро Юнги сумел найти такой идеальный, подходящий им по всем параметрам вариант, он вполне, без тени сомнения верил в слова своего друга о том, что это была просто невероятная, фантастическая удача и подарок судьбы, даже не догадываясь — ни на йоту, ни на секунду — о той самой, скрытой от него, липкой и некрасивой правде, что Юнги за его спиной, втайне от него и по прямому указанию Тэхёна, искал совсем другую квартиру, изначально и целенаправленно рассчитывая на его, Тэхёна, щедрую финансовую оплату. Привезя Чонгука к высокому, современному, сверкающему стёклами и сталью многоквартирному дому, куда, как он знал, ещё пару часов назад грузчики должны были уже доставить все их с Юнги нехитрые пожитки из старого, обшарпанного общежития, Тэхён, плавно затормозив и заглушив мотор, повернулся к сидящему на пассажирском сидении Чонгуку и, облокотившись на центральный, обитый дорогой мягкой кожей подлокотник, подпёр кулаком подбородок и заговорил, задумчиво и внимательно разглядывая его сосредоточенный, пристальный профиль: — Я только сейчас понял, что мы даже не рассматривали что-то отдельное для твоего выпускного. — Потому что я буду только на официальной части, — ответил Чонгук, отстёгивая ремень безопасности и чуть разворачиваясь корпусом, чтобы дотянуться до заднего сиденья и забрать оттуда несколько брендовых пакетов с вещами. — Но так как я один из лучших выпускников, то нам выдадут мантии, поэтому неважно, что будет под ней. — А почему не пойдёшь на торжественную часть? — спросил Тэхён, и, чуть прищурившись, он скользнул взглядом по лицу Чонгука — по его острым, сейчас напряжённым скулам, по чёткой линии подбородка, по плотно сжатым губам, — чувствуя, как внутри просыпается то самое, хорошо знакомое, охотничье любопытство. — Боишься напиться и потерять девственность не с тем омегой? — хмыкнул он нарочито, старательно скрывая за этой небрежной, почти развязной интонацией свой самый искренний, самый жгучий интерес, и его волнение, его почти мальчишеское любопытство, готовое в любой момент вырваться наружу. — У тебя что, кинк на девственников? — с напором, дерзко и даже чуть вызывающе, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда, выпалил Чонгук и внутренне, где-то глубоко-глубоко в душе, возликовал от того, что не стушевался, не сжался, не отвёл глаз, потому что к этому разговору, к этим неизбежным, провокационным вопросам он морально готовился с того самого унизительного момента, как выставил Тэхёна из раздевалки. — Не замечал за собой такого фетиша, — в ответ с той же самой лёгкой иронией хмыкнул Тэхён, и в этом его коротком, одобрительном смешке, прозвучавшем в тишине салона, Чонгуку послышалось что-то очень похожее на оценку его стойкости и поведения. — Тогда точно не понимаю, как это тебя касается, — подчеркнул Чонгук, и, выделяя это слово с нарочитым и жёстким нажимом, он постарался провести между ними невидимую черту, установить дистанцию, которую Тэхён всё время так нагло, так бесцеремонно нарушал. — Ох, сладкий, — улыбаясь, с мурлыкающей и предвкушающей интонацией протянул Тэхён, и, осмотрев Чонгука долгим, откровенным взглядом, он выразительно, не таясь и не стесняясь, опустил глаза в сторону его паха, который сейчас, к сожалению, был надёжно скрыт от его голодного взора стоящими на коленях пакетами. — Меня это напрямую касается, — сказал он и, медленно, с явным, почти садистским удовольствием подняв взгляд обратно к глазам Чонгука, продолжил, и каждое его слово, обжигающее и вязкое, словно мёд, падало в тишину салона: — Я обожаю гладить альфийские бёдра, особенно такие сочные, как у тебя, и когда-нибудь я бы это сделал с тобой, и если бы ты в этот момент согнулся от боли и кто-то бы догадался о причине, то это был бы просто эпичный провал всего нашего спектакля, — и с этими словами он усмехнулся той самой, коварной, многообещающей улыбкой, прикрываясь вполне себе официальной, солидной и почти невинной версией, хотя и он, и прекрасно понимающий его Чонгук осознавали, что истинная, глубинная подоплёка у этого разговора носила куда более личный, куда более интимный и неприличный характер. — Значит, не надо гладить меня по бёдрам, — парировал Чонгук и с дерзким, ничем не прикрытым вызовом уставился на Тэхёна, и в его чёрных, глубоких, сейчас полных мрачного, упрямого огня глазах читалось всё, что он думал об этом предложении. — Такие медовые бёдра, как у тебя, нужно ещё поискать, — наигранно-мечтательно, с протяжной и томной интонацией вздохнул Тэхён и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заглянул в глаза Чонгука с откровенным, почти неприкрытым голодом. — Так что могу не удержаться. — Есть действенный метод воспитания, — с ухмылкой, в которой на мгновение промелькнуло что-то очень опасное и решительное, ответил Чонгук, — бить по рукам. — Ты жесток, сладкий, — с уже просто довольной, широкой и почти счастливой улыбкой, которая совершенно не вязалась с серьёзностью их разговора, проговорил Тэхён. — Что подумают люди? — Что я хорошо воспитан и не позволяю моему омеге творить со мной непотребства на публике, — уверенно, со стальной и хорошо продуманной интонацией, которая не допускала ни тени сомнения, предложил свой вариант Чонгук. — Как звучит, — мурча, протяжно и с явным, почти физически ощутимым наслаждением смакуя каждый звук, выдохнул Тэхён и, чуть прикрыв глаза, он повторил, словно пробуя эти слова на вкус: — «Моему омеге». Закатив глаза и устало, с обречённой и тяжёлой интонацией выдохнув, Чонгук удобнее перехватил ручки пакетов и, уже открыв дверь машины, находясь в позе, означающей его полную, непоколебимую готовность выйти наружу, он твёрдо, не терпящим возражений тоном заявил: — Я пошёл, — и сразу же, не давая Тэхёну времени вставить какую-нибудь очередную едкую реплику, он чуть приподнял свои пакеты и добавил: — За вещи и время благодарить не буду, потому что это нужно тебе, а не мне. — Какой же ты, — с тихим, сдерживаемым смехом, в котором смешались и восхищение, и раздражение, и что-то ещё, очень тёплое и почти нежное, начал Тэхён, и, выдержав короткую, но весомую паузу, он закончил: — сладкий, — и по его тону, по этой особенной, ласковой и обволакивающей интонации Чонгук явственно понял, что на месте этого сдержанного, нейтрального «сладкий» должно было стоять что-то из серии любовно, с придыханием произнесённого «паршивец», заменённое на более приличный, допустимый вариант, и Тэхён, качнув головой, добавил: — что иногда аж зубы сводит и язык вяжет, лишая возможности ответить. — Вот и прекрасно, — фыркнул Чонгук, и, выходя из машины, он захлопнул за собой дверь и, не оборачиваясь, направился к ярко освещённому, сверкающему стеклянными дверями подъезду, лишь на мгновение, на какую-то долю секунды махнув раскрытой ладонью над своей головой в прощальном, почти независимом жесте, и он не видел — да и не мог видеть, — каким жадным, голодным и полным самого настоящего, неприкрытого желания взглядом провожал его Тэхён, чуть пригнувшись к самому рулю, чтобы до последнего мгновения, до последней, ускользающей секунды видеть его удаляющуюся, такую красивую и такую строптивую фигуру через боковое, тонированное окно своего низкого, хищного оранжевого «Ламборгини». ***** 25 января 2027 года. Понедельник. Выйдя из кабинки в просторном, отделанном серым мрамором и хромированным металлом туалете офиса юридической фирмы «Хэджин», где они с Юнги с этого самого дня, с этого самого утра были зачислены в штат в качестве официальных, полноправных стажёров при адвокате-альфе Чон Хосоке, получив наконец в прошлую пятницу свои долгожданные, выстраданные дипломы бакалавров юриспруденции, Чонгук, чувствуя, как от непрерывного, многочасового напряжения у него гудит в висках и ноет шея, подошёл к широкой, подсвеченной мягким, тёплым светом раковине и, тщательно, почти до скрипа вымыв руки, поднял взгляд на своё отражение в огромном, в полстены зеркале, после чего, уперевшись ладонями в холодную, гладкую столешницу из матового, тёмного гранита, он расслабил наконец затёкшую, сведённую судорогой шею и, уронив голову вниз, замер, прикрыв глаза и глядя на то, как по белоснежной, идеально чистой поверхности раковины медленно, словно нехотя, стекают прозрачные капли воды. Стоя так, в этой неестественной, почти сломанной позе, и слушая, как где-то глубоко внутри, в висках, пульсирует кровь, Чонгук пытался хоть как-то, хоть на мгновение успокоить свои панически бегающие, зацикленные на одном и том же мысли, потому что на него навалилось всё сразу и со всех сторон, и он чувствовал, как от этого груза, от этой тяжести у него начинают подгибаться колени. Первые его нервные клетки, как он сам себе мрачно и цинично сформулировал, умерли ещё утром, когда он, проснувшись ни свет ни заря, собирался на работу. Будучи уже в новой, просторной и залитой утренним холодным солнцем квартире, где у них с Юнги теперь было по собственной, отдельной комнате, по своему личному санузлу, общая светлая гостиная и полноценная, оборудованная всей необходимой техникой кухня, Чонгук, постояв под горячими, почти обжигающими струями душа и кое-как приведя мысли в порядок, принялся перебирать вещи, в которых можно было бы пойти в первый, такой важный и такой пугающий рабочий день, и заметался между разными, разложенными на постели вариантами, мучительно, до скрежета зубовного желая, чтобы его наряд, с одной стороны, не был вызывающим и кричащим о его несуществующих, фальшивых богатствах, но с другой — не выглядел скучным, постным и убогим, не смотрелся на нём, как что-то чуть лучшее, чем мешок из-под картошки, и в этот самый момент, словно издевательская, насмешливая подсказка, в его голове вдруг ярко, отчётливо, до дрожи реалистично прозвучал голос Тэхёна, который с той самой, своей фирменной, ленивой и протяжной интонацией якобы напомнил ему, что на Мэрелине Монро и мешок из-под картошки смотрелся как произведение искусства. Всё же, после долгих и мучительных сомнений, он остановился на вполне классическом в своём собственном понимании образе — чёрный низ и белый верх, — вот только непростительно, по-идиотски упустив из виду одну, самую главную и самую очевидную деталь: и брюки, и рубашка, которые он натянул на себя, были из чистого, дорогого, благородно поблёскивающего шёлка, поэтому как только он, выйдя из полумрака их прихожей, оказался не в приглушённом, мягком освещении квартиры, а под ярким, безжалостным, выхватывающим каждую деталь светом офисных ламп, его одежда немедленно, предательски начала отливать этим самым дорогим, кричащим о своём происхождении благородством, и, как Чонгук успел узнать от всё выведывающего, всё подмечающего и ничего не упускающего Юнги, омеги в офисе, сбиваясь в стайки и прикрывая рты ладошками, уже обсуждали, откуда у новенького, вчерашнего студента такая роскошь: от богатых, щедрых родителей или от не менее щедрого, пожилого любовника. Уже к обеду, измученный бесконечным, непрерывным чтением документов, Чонгук, закатав рукава своей шёлковой рубашки до локтей, чтобы не шоркать ими по бумагам и не цеплять запонками за края папок, и расстегнув одну дополнительную, душившую его пуговицу для пущего удобства, сейчас, увидев себя в зеркале и мысленно, с горькой, невесёлой усмешкой осознав, что так, с этими небрежными, случайными деталями, он выглядел ещё лучше — ещё соблазнительнее, ещё притягательнее, — чего ему на самом деле совершенно, ни капли не хотелось, особенно если учесть тот факт, что практически все сотрудники этой чёртовой фирмы, от младших клерков до руководителей отделов, были омеги — самых разных возрастов, семейных статусов и степеней привлекательности. Однако в процессе, в запале работы, увлечённый и поглощённый с головой, Чонгук почти перестал обращать внимание на свой внешний вид, потому что все его мысли, всё его внимание было занято совсем другим — он слушал Хосока, который, расхаживая по своему кабинету и жестикулируя, рассказывал им об их текущих делах, о ближайших перспективах и, особенно подробно и с горечью, о той самой печальной и почти безнадёжной ситуации с мистером О и его бывшим супругом-архитектором, в которой у них, по честному, откровенному признанию самого Хосока, совсем не осталось идей и никаких, даже самых призрачных зацепок, чтобы не оставить этого несчастного, старого альфу на улице, без гроша в кармане и без средств к существованию на его закатную, седую старость. Именно это дело Чонгук воспринимал как самую настоящую, личную, хлёсткую пощёчину, потому что его собственный аппа когда-то, много лет назад, был в похожей, почти идентичной по своей несправедливости истории — в той её части, что омма Чонгука, уходя от его аппы к более статусному, более красивому альфе, забрал с собой всё, абсолютно всё нажитое ими имущество, доказав через суд, что супруг, то есть аппа Чонгука, не вложился финансово в покупку их квартиры, и представив липовые, сфабрикованные доказательства того, что якобы все деньги, на которые эта квартира была куплена, являлись его личным, наследственным имуществом от его оммы и одеда Чонгука, и таким образом он фактически, цинично и жестоко вывел эту недвижимость из категории совместно нажитого имущества, а больше им, по сути, и делить было нечего. Уже когда Чонгук вырос и начал сам, по крупицам, разбираться в праве, он узнал ту самую горькую и страшную правду, которую аппа скрывал от него все эти годы: омма просто снял эти наследственные, родовые деньги со счёта, потратил их на себя, на свои нужды и прихоти, но никаких доказательств их растраты, никаких чеков или выписок, разумеется, не сохранилось, как, впрочем, не было и никаких доказательств того, что аппа, вкалывая на трёх работах, годами отдавал всю свою скромную зарплату супругу и что именно этими, кровно заработанными деньгами омма из месяца в месяц, из года в год платил за ту самую злосчастную квартиру. В истории мистера О Чонгук видел какую-то пугающую, болезненную, почти зеркальную отсылку на свою собственную личную историю, и оттого он отчаянно, до трясучки в руках желал помочь этому старику, потому что его собственный аппа тогда, в те страшные, переломные годы, был ещё достаточно молод и крепок, чтобы, стиснув зубы и плюнув на свою гордость, пойти работать и на завод, и в порт, и начать, пусть и с самого дна, зарабатывать им на жизнь, а этот, мистер О, был уже совсем немощным, уставшим и потрёпанным жизнью стариком, который просто не выдержал бы такого удара. Вот только ни одно другое, даже самое запутанное и сложное дело, ни одна его собственная воспалённая фантазия, ни один самый глубокий и тайный закоулок памяти не подсказывали ему выхода из этого тупика, особенно теперь, когда последний, самый очевидный вариант с получением пенсии по старости с треском провалился, разбившись о жестокую, неумолимую реальность: мистер О, просидевший всю свою жизнь дома и занимавшийся бытом и детьми, не имел права даже на самую мизерную, жалкую пенсию. Раздосадованно, сдавленно цыкнув и чувствуя, как от этой несправедливости, от этой безнадёги у него сводит зубы, Чонгук выпрямился, разогнул затёкшую спину и всё же, пересилив себя, застегнул эту чёртову пуговицу на рубашке, где-то на самом краю сознания, фоново и почти безразлично отмечая, что теперь, кажется, начал понимать причины некоторых мимолётных, брошенных исподтишка и не очень взглядов своих коллег-омег, и старался, изо всех сил старался не акцентировать на этом своё драгоценное, утекающее сквозь пальцы внимание, потому что даже мимолётное, мысленное, на одной лишь грани сознания промелькнувшее признание того, что его, Чон Чонгука, оценивали и обсуждали как лакомый, аппетитный кусок мяса, а не как перспективного, подающего надежды профессионала, злило его до трясучки и одновременно вынуждало пытаться хоть как-то, пусть и самым жалким образом, минимизировать этот ущерб для своей и без того пострадавшей, истерзанной психики, делая вид, что это уже давно стало общепринятой, устоявшейся и не режущей глаз нормой: омеги, в конце концов, пялятся на альф точно так же, как альфы пялятся на омег, просто альфы, в отличие от омег, лучше это скрывают. Уже сделав несколько широких, размашистых шагов к выходу из туалета, Чонгук вдруг резко, словно наткнувшись на невидимую стену, остановился, потому что услышал тихий, приглушённый, но отчётливый и разборчивый звук входящего сообщения от собственного телефона, лежавшего в кармане его шёлковых, мягко струящихся по бёдрам брюк, и, вытащив его на свет, он тяжело, обречённо вздохнул, прочитав имя отправителя и невольно, с горькой, саркастичной усмешкой подумав: «А этот вообще меня взглядом сжирает и косточки облизывает». «Привет, сладкий. Свободен вечером? Составишь мне компанию? Ничего такого. Просто твоё присутствие» Ещё раз вздохнув — на этот раз протяжно, с присвистом, чувствуя, как воздух со свистом покидает его лёгкие, — Чонгук перенёс вес тела на одну ногу, отставив другую чуть в сторону, и замер в этой новой, более удобной и статичной позе, глядя на яркий, светящийся в полумраке туалета экран и размышляя над тем, какой именно ответ ему сейчас хочется дать больше всего на свете, и, честно, до конца не будучи уверенным, хочет ли он ответить «да» или всё-таки «нет», он начал набирать, чувствуя, как его пальцы, зависшие над виртуальной клавиатурой, чуть подрагивают от напряжения.

«У меня сегодня первый день на работе. Я уже устал, а к вечеру совсем задолбаюсь. Насколько это критично необходимо?»

«Вот и отдохнёшь. Поверь, ты отдохнёшь. Ничего активного не будет. Критично, особенно для тебя» Подсознательно, почти рефлекторно ухватившись за эти успокаивающие, обнадёживающие слова об отдыхе, Чонгук, в задумчивости кусая губы и чувствуя, как от этого машинального, детского жеста на его губах остаётся лёгкий, металлический привкус крови, размышлял о том, что же такого конкретно и определённо может предложить ему Тэхён, чтобы быть настолько непоколебимо, до тошноты самоуверенным в том, что он, Чонгук, там действительно отдохнёт, и поэтому он какое-то долгое, растянувшееся в вечность время не отвечал, продолжая пялиться на экран и гипнотизировать его взглядом, и чуть вздрогнул, когда телефон снова коротко, требовательно пискнул. «Молчание — знак согласия. Я пришлю за тобой машину. Ты же в пять заканчиваешь?» Закатив глаза — даже для самого себя и без лишних свидетелей, чисто для того, чтобы хоть как-то, пусть самым глупым и детским образом выразить все те эмоции, что бурлили сейчас в его груди, — Чонгук вновь раздражённо, сдавленно цыкнул, чувствуя, как от этого звука, резкого и одинокого, эхо разносится по пустому, холодному помещению туалета, и всё же ответил, сдаваясь:

«Да, до пяти. Но может задержусь. Мне не надо сходить домой и переодеться?»

«Пришли мне фото» Помявшись — буквально физически переминаясь с ноги на ногу — и чувствуя что-то среднее, какое-то мутное, липкое и неопределённое, между острой, жгучей неловкостью и глухим, тянущим напряжением где-то под ложечкой, Чонгук за пару коротких, сжатых до миллисекунд секунд преодолел в своей голове тот самый изматывающий и стремительный мыслительный процесс, который занял у него путь от короткого, недоумённого «Нафига?» до более длинного, развёрнутого и логично обоснованного «Видимо, там какой-то особый, негласный дресскод», и, уже самостоятельно, почти искренне устав от собственных бесконечных, замучивших его самого вздыханий, но всё же, вот же ирония, вновь тяжело и обречённо вздохнув, он вернулся к зеркалу и, включив камеру на телефоне, принялся делать своё фото в отражении, пытаясь поймать нужный, самый выигрышный ракурс. Бегло, почти не глядя просмотрев несколько сделанных один за другим, почти идентичных фото, Чонгук выбрал то, которое счёл самым лучшим и самым подходящим, мысленно определив, что на нём лучше и чётче всего видна одежда и его, слава богу, ещё державшаяся после целого дня причёска, и, не дав себе времени на новые, лишние сомнения, отправил его Тэхёну, мгновенно, с какой-то странной, тревожной дрожью в груди увидев две жирные синие галочки о прочтении на его сообщении с этим злосчастным фото. «Шикарный. Пуговку только ещё одну расстегни. Мне нравится думать, что на моего альфу там пускают слюни»

«Обойдёшься. Всё, мне нужно работать»

«Господи, никогда не думал, что альфа-юрист — это так сексуально» Закатив глаза — на этот раз так сильно, так отчаянно и яростно, что он даже ощутил лёгкий, острый укол боли где-то глубоко в висках, — Чонгук, не отвечая более ни слова и не тратя больше ни одной драгоценной секунды своего времени на эту пустую, бессмысленную пикировку, резко, почти грубо заблокировал телефон, сунул его обратно в карман своих шелковистых, струящихся брюк и, уже в который раз за этот бесконечный, выматывающий день, решительно направился к выходу из туалета, на ходу, не глядя и почти машинально, всё же расстёгивая эту проклятую, совсем недавно застёгнутую им самим пуговицу на рубашке. *****  — Кинотеатр? — скептически, с едкой и пропитанной с трудом сдерживаемым сарказмом интонацией, выдохнул Чонгук, спускаясь по широким, устланным мягкой, гасящей шаги ковровой дорожкой ступенькам в полумрак вип-зала, куда его только что, буквально минуту назад, с почтительными, но настойчивыми поклонами сопроводил облачённый в строгую тёмно-синюю униформу сотрудник кинотеатра, и, приближаясь к самому центру этого безлюдного, наполненного лишь тихим, ненавязчивым жужжанием проектора зала, он увидел Тэхёна, который по-королевски вальяжно и совершенно расслабленно полулежал в широком, обитом тёмной мягкой кожей кресле с уже поднятой, вытянутой вперёд подставкой для ног. — Ты просто капитан очевидность, — в ответ, с лёгкой и подтрунивающей интонацией, какая бывает лишь у очень близких, давно знающих друг друга людей, сказал Тэхён и, вывернув голову, чтобы через запрокинутый назад затылок посмотреть на приближающегося Чонгука, он, по мере того как Чонгук спускался и подходил всё ближе, постепенно, плавно выравнивал положение своей головы, осматривая его тем самым ощутимым и осязаемым взглядом, замечая ту самую, недавно расстёгнутую пуговицу на его рубашке, но, к удивлению Чонгука, никак не комментируя это вслух. — Я просто хотел посмотреть новый фильм, но смотреть его в пустом зале — это так уныло, поэтому ты и здесь, — улыбаясь, с тёплой и почти беззащитной улыбкой, которая так редко появлялась на его лице и которая всякий раз заставала Чонгука врасплох, выдохнул Тэхён и мягким, плавным, почти ласковым движением ладони предложил ему сесть на соседнее, аналогично удобное и расправленное кресло. — Отдохнёшь после первого рабочего дня, где тебя нагрузили делами и обслюнявили взглядами, — хмыкнул он. Сев в предложенное кресло и рассудив про себя, что он, в конце концов, уже приехал сюда и спорить или уходить сейчас было бы просто глупо и по-детски, Чонгук, стараясь не выдать своего внутреннего, почти физически ощутимого облегчения, так же поднял площадку для ног и, удобнее, глубже устраиваясь в этих мягких, обволакивающих объятиях кресла, принялся осматривать то, что стояло на широком, подсвеченном по краям тёплым, приглушённым светом столике между ними: всевозможные разноцветные напитки в высоких, запотевших стаканах и горы, настоящие горы хрустящих, ароматных закусок, разложенных по стильным, минималистичным тарелкам. — Подожди, — протянул он, замирая с уже поднятой и рассматриваемой им до этого банкой колы зеро и резко, требовательно поднимая взгляд на повернувшего к нему голову Тэхёна, и в его голосе, прозвучавшем в этой уютной, обволакивающей тишине, сквозило плохо скрываемое подозрение. — Если это был кинотеатр, в котором никого, кроме нас, то зачем тебе нужно было моё фото, точнее, фото моей одежды? — Твоё, — с довольной, сытой и почти торжествующей улыбкой, которая мгновенно, словно по щелчку, расцвела на его губах, поправил его Тэхён и, выдержав короткую, но весомую паузу, во время которой он, казалось, смаковал каждое мгновение этого разговора, добавил с нарочито невинной и оттого ещё более коварной интонацией: — Я поставил его на фото нашего с тобой чата и на контакт, потому что, согласись, это странно, что у омеги нет фотографии своего альфы, — и он посмотрел на Чонгука хитрым и всё понимающим взглядом, в котором плясали золотистые, лукавые искры, потому что аргумент, безусловно, был вполне весомым и обоснованным, но оба они, и Тэхён, и Чонгук, прекрасно понимали и знали, что всё это — полнейшая, вопиющая чушь, и что Тэхён попросту, без зазрения совести, хотел заполучить себе фотографию Чонгука. Шумно, тяжело, со свистом дыша и тем самым красноречиво, без единого слова выражая всё своё отношение к этому наглому, бессовестному обманному манёвру, Чонгук, не найдя в себе сил даже на то, чтобы озвучить всё то, что вертелось у него на языке, лишь промолчал и чуть вздрогнул от внезапности, когда свет в зале резко погас и на огромном, замерцавшем в темноте экране замелькали первые, яркие и кричащие кадры рекламы, а после, практически сразу же за ними, начался и сам фильм — та самая, шумно разрекламированная романтическая комедия, о которой Чонгук, разумеется, слышал, как и любой другой житель этой страны, но на которую совершенно не собирался идти, потому что никогда, ни при каких обстоятельствах не был и не считал себя фанатом этого легкомысленного, пустого жанра. Бросив гипертрофированно скептический, полный немого, но оттого не менее яростного укора взгляд на Тэхёна и демонстративно, всем корпусом повернувшись к нему, Чонгук замер в ожидании хоть какой-то, пусть самой незначительной реакции, на что Тэхён, видя его боковым зрением в дрожащем, неверном свете от экрана, лишь чуть повернул голову, даже не отводя своего заинтересованного, прикованного к фильму взгляда, и произнёс: — Я обещал отдых, вот и посмеёшься, — сказал он и, выдержав пару коротких, тягучих мгновений, добавил уже более тихим, почти интимным голосом: — Это фильм Намджуна, но я его заранее не видел, он уверяет, что получилось классно. Так что выдыхай, забывай про злобных омег на работе, расстёгивай пуговку на штанах и начинай поглощать чипсы, снеки, попкорн и газировку. Беззлобно и с явным, плохо сдерживаемым смешком фыркнув и чувствуя, как от этого короткого, расслабленного звука внутри что-то наконец отпускает, Чонгук повернулся к экрану и, откинувшись на мягкий, приятно пружинящий подголовник, принялся вникать в сюжет, в эти первые, задающие тон всему повествованию кадры. По мере развития фильма, по мере того, как на экране разворачивалась эта лёгкая, полная забавных, нелепых ситуаций история, Чонгук всё никак не мог отделаться от одной, навязчивой и свербящей где-то глубоко внутри мысли: правда ли Тэхён, этот хитрый, всё просчитывающий на десять шагов вперёд омега, не знал о сюжете, или же он всё-таки привёл его, Чонгука, сюда совершенно намеренно и с какой-то своей, особенной, скрытой от посторонних глаз целью. Словно в подтверждение этих его подозрений, ближе к середине фильма, где сюжетная линия второстепенного персонажа — того самого, нелепого и обаятельного друга главного героя — стала совсем уж очевидной и бесстыдно прозрачной, Тэхён вдруг, не сдержавшись, засмеялся и, выдохнув, произнёс: — Я правда не знал, — посмеиваясь, с искренней и лёгкой интонацией, какая бывает у человека, только что ставшего свидетелем самого невероятного, самого неожиданного совпадения в своей жизни, выдохнул он. — Просто совпадение. Не став с ним спорить — да и какой, в конце концов, в этом был смысл, если никаких реальных, весомых доказательств обратного у него всё равно не было, — Чонгук лишь молча, почти незаметно кивнул и, откинув голову на подголовник, занял максимально расслабленную, ленивую и комфортную позу, потому что фильм, надо отдать ему должное, действительно был смешным, лёгким и чертовски интересным: второстепенный герой, альфа по имени Сону, был тем самым классическим типом, кого вечно, с утра до ночи, пытались выдать замуж за самых разных, богатых и знатных омег из хороших, влиятельных семей, но он так отчаянно, до дрожи в коленях не хотел вступать в этот проклятый союз, что умолял своего лучшего друга-альфу, Доёна, помогать ему, ходить вместо него на эти бесконечные, унизительные свидания и устраивать там такой лютый, кромешный кринж, чтобы омеги, не выдержав этого позора, сами, добровольно отказывались от каких бы то ни было перспектив подобного союза, и тогда он, Сону, мог бы наконец спокойно, без угрозы внезапного появления мужа и кучи детей, продолжать заниматься своей драгоценной, горячо любимой карьерой, но на одно из таких, казалось бы, ничем не примечательных свиданий вдруг приходит омега по имени Джэвон, который, как выясняется, прекрасно знал, как именно выглядит его предполагаемый суженый, и поэтому почти мгновенно догадался об истинной сути этой глупой, шитой белыми нитками подставы, и, вместо того чтобы разоблачить их, он начал им подыгрывать, тоже творя какую-то несусветную, уморительную дичь и при этом искренне, по-настоящему радуясь тому, что нашёл наконец родственную, потерянную душу, и всё это безобразие осложнялось лишь тем, что Доён, тот самый альфа, который ходит на свидания вместо своего друга, на самом деле оказывается аппой-одиночкой с тремя маленькими, шумными и вечно голодными детьми на руках, и поэтому ему, по понятным причинам, вот вообще ни капли не нужны были ещё и всякие дурные, суетливые омеги. И ближе к середине фильма, в той самой, переломной и самой смешной его части, выясняется, что Сону, этот несчастный, измученный попытками выдать его замуж альфа, которого как раз изначально и отправляли на все эти свидания, вообще, ко всему прочему, девственник, который категорически, на дух не переносит саму мысль о том, чтобы подпускать к себе кого-то из омег — сначала из-за своих строгих, давящих на него родителей, а после, насмотревшись на мучения Доёна, видя, как его лучшему другу невыносимо, до скрежета зубовного сложно тащить на себе троих детей в полном одиночестве. Смотря этот фильм, который, разумеется, шёл к своему предсказуемому, но оттого не менее сладкому и желанному счастливому финалу, где Доён в итоге получал себе в пару того самого, на самом деле совершенно адекватного и вменяемого омегу Джэвона, который всё это время лишь притворялся каким-то городским сумасшедшим и который, ко всему прочему, ещё и принял, искренне и всем сердцем, его троих детей, а Сону, тот самый нелепый и обаятельный второстепенный герой, с которого всё это, собственно, и началось, сам, негаданно и нежданно, встретил свою собственную, настоящую любовь в лице другого, такого же неопытного и невинного омеги по имени Тэджун, и они оба, смущаясь, краснея и заикаясь, в полной, но уморительно смешной и трогательной неловкости, начинали строить свои первые, робкие и неумелые отношения, Чонгук, не в силах удержаться, размышлял над всеми этими слишком очевидными, слишком выпуклыми параллелями и в итоге всё же пришёл к тому самому, единственно верному и отрезвляющему выводу, что, кроме самого факта наличия девственности у него и у Сону, между ними не было решительно никакого, даже самого отдалённого сходства. Потому что, в отличие от несчастного, замученного героя этого фильма, у него, Чонгука, вообще не было и никогда не существовало никакой, даже самой крошечной, скрытой или явной мотивации для сохранения своей собственной девственности — просто так, идиотским и нелепым образом получилось. Точнее, не получилось. В школе его старательно, почти демонстративно обходили стороной, считая скучным, нелюдимым заучкой и предпочитая ему более лёгких, весёлых и беззаботных альф, которые не корпели над учебниками и не строили из себя умников, а в университете если кто-то за ним и пытался ухаживать, то эти смельчаки очень быстро, практически мгновенно теряли к нему всякий интерес, когда понимали, что за этой милой, кроткой и прилизанной маской абсолютной социальной приемлемости скрывается самый настоящий, живой человек с характером, с мозгами и с собственным, никому не подвластным мнением, а вовсе не тот пустоголовый, смазливый альфа, который поступил в престижный столичный вуз лишь для того, чтобы подцепить там себе богатого и статусного омегу и поскорее, поудачнее выйти замуж. Фильм закончился на достаточно лёгкой, воздушной и уморительно смешной юмористической сцене, где Доён, главный герой, дразнит Сону, того самого второстепенного персонажа, за которого он всё это время ходил на свидания, в шутку грозя ему пальцем и заявляя, что он непременно, со всей строгостью закона, подаст на него в суд, так как Сону, этот неблагодарный и хитрый прохвост, ни разу не заплатил ему, Доёну, ни единой, самой завалящей воны в качестве честного, заслуженного гонорара за предоставление его профессиональных, высококлассных актёрских услуг. Посмеявшись — искренне, от души, — над этими забавными, полными тепла и любви препирательствами двух старых, проверенных годами друзей, где Сону, не растерявшись, немедленно заговорил об ответном, встречном иске за неоднократное, безвозмездное и добровольное выполнение им самим роли няня для его, Доёна, троих вечно голодных и нуждающихся в постоянном пригляде детей, и где от этих двоих, продолжавших спорить и бодаться, медленно, плавно отлетала камера, давая зрителю понять, что фильм на этом закончился, Чонгук, всё ещё находясь под этим тёплым, разморенным впечатлением, не мог не попасть под влияние своей собственной, уже начавшей формироваться профессиональной деформации и, сам того не замечая, принялся рассеянно, на автомате оценивать реальные, фактические перспективы таких гипотетических, дурацких исков, но его мысли, эти вялые, ленивые и ни к чему не обязывающие размышления, были грубо, бесцеремонно перебиты Тэхёном, который, звучно, с явным, почти животным наслаждением потянувшись в своём широком, мягком кресле и подняв сцепленные в замок руки над головой, после чего тяжело, расслабленно уронил их вниз, по разные стороны от себя на подлокотники, и удовлетворённо, с тихим, гортанным выдохом, полным самого искреннего, физического удовольствия от этого приятного, тянущего чувства в затёкших за время фильма мышцах, повернул голову к Чонгуку и произнёс: — Я же говорил, что ты отдохнёшь, — сказал он, на что Чонгук лишь сдержанно, почти незаметно кивнул, потому что признавать это вслух ему сейчас, под этим тёплым, понимающим взглядом, не хотелось до скрежета зубовного, но и отрицать очевидное было бы просто глупо и по-детски. — Намджуну вообще хорошо даются комедии, где нужна какая-то нелепость, — с тёплой и чуть снисходительной интонацией, в которой явственно, почти физически ощутимо слышалась глубокая, искренняя братская нежность, принялся рассказывать Тэхён, и его голос, зазвучавший в этой уютной, обволакивающей тишине, был полон какой-то особенной, редко прорывающейся наружу мягкости. — Он сам такой, то паспорта теряет, то ломает всё, что оказывается в его руках. Когда это правда происходит с нами в жизни, то это вообще не смешно, но на экране его реальный опыт выглядит забавно, — сказал он и, поднявшись со своего кресла, он протянул раскрытую ладонь Чонгуку, чтобы помочь ему встать, на что Чонгук, разумеется, лишь демонстративно и вызывающе фыркнул, вскочив на ноги самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи, и сразу же, не оборачиваясь, двинулся к выходу, получая от Тэхёна в спину с явной улыбкой в тоне: — Какой же ты вредный. — Можешь со мной расстаться, — подначивая, с лёгкой, почти игривой колкостью в голосе выдал Чонгук. — Не, у тебя слишком красивая задница, — не задумываясь ни на секунду ответил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем в этой пугающей, интимной темноте, смешались и смех, и что-то ещё — что-то очень тёплое, почти голодное, — и он, чуть запрокинув голову, расхохотался, когда Чонгук, услышав это, резко, всем корпусом развернулся и застыл, остановившись на несколько ступенек выше, глядя на него сверху вниз. — И лицо у тебя красивое, — добавил Тэхён и, с всё той же подтрунивающей, наглой и одновременно обезоруживающей улыбкой, он шагнул вперёд и ступил на ту же самую ступеньку, где стоял Чонгук, прижимаясь к нему для равновесия, вжимаясь в него всем телом и приобнимая его за талию. — Так что какой глупец откажется от такого удачного комбо? — риторически, выдыхая это прямо в его приоткрытые, пересохшие губы, спросил он и, легонько, почти невесомо, в дразнящем, ласковом движении ударив застывшего, окаменевшего Чонгука кончиком пальца под подбородком, он отпустил его, обошёл и, поднимаясь к выходу, уточнил: — Домой или поужинаем? — Домой, — ответил Чонгук и, следуя за Тэхёном и чувствуя, как от этой короткой, но такой близкой, такой интимной стычки у него до сих пор предательски мелко дрожат колени, он невольно, сам того не замечая, опустил взгляд на зад Тэхёна, успев лишь на какую-то долю секунды заметить его явную, тугую округлость и упругость под тканью дорогих, идеально сидящих брюк, и сразу же испуганно, почти панически принудил себя поднять взгляд на его затылок, отвечая на автомате, несмотря на то, что был зверски, просто волчьи голоден, потому что знал — где-то там, в их новой, сверкающей чистотой квартире, его ждал Юнги, который ещё вчера вечером клятвенно обещал приготовить свою знаменитую, фирменную говядину. — Хорошо, — не став спорить с Чонгуком и принимая его ответ, просто сказал Тэхён, выходя в длинный, уходящий вдаль коридор, где у самого входа в зал их уже терпеливо, с вежливым, лишённым всяких эмоций поклоном ждал тот же самый, облачённый в строгую униформу сотрудник кинотеатра, который, не проронив ни слова, подал им их верхнюю одежду и проводил их на парковку по узкому, скрытому от посторонних глаз служебному проходу. Дорога до нового, сверкающего сталью и стеклом дома Чонгука не заняла много времени, особенно с учётом столь позднего, почти ночного часа, когда основной, самый плотный поток машин уже давно схлынул и рассосался по спальным районам, и всю эту короткую поездку они оба, и Тэхён, и Чонгук, молчали, думая каждый о своём, погружённые в собственные, не имеющие точек соприкосновения миры: Чонгук, глядя в окно на пролетающие мимо, размытые скоростью огни, занимал свой измученный, уставший разум той самой, безопасной и отвлечённой идеей о гипотетической, шутливой оценке практической эффективности и реальных юридических перспектив тех самых, дурацких и невозможных исков из финальной сцены в фильме, в то время как Тэхён, не отрывая взгляда от дороги, но то и дело бросая короткие, острые взгляды на отражение Чонгука в боковом зеркале, тоже думал над этим фильмом, вот только над совершенно, абсолютно другой, куда более личной и болезненной его частью… Когда Тэхён, плавно и почти бесшумно затормозив, запарковался у ярко освещённого, сверкающего стеклянными дверями подъезда, он, одновременно со звуком отстёгиваемого Чонгуком ремня безопасности, вдруг резко, решительно выдохнул: — Подожди, — сказал он, и в его голосе, прозвучавшем в этой давящей, напряжённой тишине, не было и тени привычной лёгкой насмешки — он был серьёзен до предела, так серьёзен, как Чонгук, кажется, не слышал его ещё никогда, и он продолжил лишь тогда, когда Чонгук, замерев и отчего-то чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, отпустил ручку двери и медленно, нехотя повернулся к нему всем корпусом. — Я понимаю, что сейчас есть огромная вероятность, что ты просто пошлёшь меня на хер и уйдёшь, — напряжённо, с видимым трудом подбирая нужные, правильные слова и держа пальцы в слабом, почти невесомом захвате, буквально лишь касаясь подушечками нижней части руля, говорил Тэхён, — но прошу, выслушай меня, а уже потом делай именно это. Тяжело, протяжно вздохнув и уже всё, до последней буквы и до последней запятой понимая на этом самом начальном этапе, Чонгук сначала, словно пытаясь отсрочить неизбежное, откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, провёл большим и указательным пальцами по линии своих сомкнутых, дрожащих ресниц, а затем, сведя эти пальцы на переносице и принявшись массировать её мелкими круговыми движениями, он снова резко и решительно отдёрнулся от спинки сиденья, разворачивая корпус к Тэхёну и открывая полные мрачного, упрямого, не предвещающего ничего хорошего огня глаза, с напором выдыхая: — Что, сейчас будет лекция о том, что мне нужно бороться со своими тараканами, которые не дают мне расстаться с девственностью? — дерзя, с колкой и вызывающей интонацией, на которую он только был сейчас способен, говорил Чонгук, встречая и выдерживая этот прямой, уверенный и до отвращения спокойный взгляд Тэхёна. — Так нет тараканов, — едко, с плохо скрываемым торжеством хмыкнул он и, чуть склонив голову набок, продолжил: — Ты ошибся. У меня нет с этим проблем, просто как-то вот так вышло, захочу — избавлюсь от неё, не захочу — останется. Когда же вы, омеги, наконец-то поймёте, что мир не крутится вокруг вас и вашего желания залезть в чью-то постель? — сокрушаясь, спрашивая это скорее в воздух, чем у конкретного Тэхёна, выдохнул он. — Мне эта девственность не доставляет проблем, особенно когда вся эта сексуальная часть жизни вообще не интересует, и никаких этих болезненных попыток возбудиться нет. — Я рад, что у тебя нет таких загонов, но они были у Намджуна, — без особых эмоций, с ровной и сдержанной интонацией, какая бывает у человека, говорящего о чём-то очень личном и очень болезненном, проговорил Тэхён. — Причём тут он? — недоумённо, почти растерянно уточнил Чонгук и, чуть отпрянув, он уставился на Тэхёна с полным непонимания выражением лица. — А при том, что эта тема альфийской девственности появилась в фильме, потому что это часть его опыта, — пояснил Тэхён и, уверенно, не моргая глядя в эти расширенные, потрясённые глаза Чонгука, он продолжил, и каждое его слово, казалось, падало в тишину салона с грохотом разрывающегося снаряда: — Я надеюсь, что я в тебе не ошибся и что ты не тот человек, который побежит рассказывать прессе этот эксклюзив, но у Намджуна как такового не было первого полового партнёра. — Что? Это как? — уже совсем напряжённо-растерянно, чувствуя, как от этих слов, от этого невероятного, невозможного признания у него начинает кружиться голова, выдохнул Чонгук. — А вот так, — нерадостно, с горькой и надтреснутой усмешкой, которая резала слух, хмыкнул Тэхён, и, отведя на мгновение взгляд в сторону, на тёмное, залитое огнями ночного города окно, он принялся рассказывать, и его голос, прозвучавший теперь глухо и устало, был лишён какой бы то ни было насмешки. — Сначала строгие родители, которые говорили, что нельзя, нужно хранить честь, которые, впрочем, через энное количество лет начали задавать вопросы про внуков, которые не совместимы с девственностью. И вот тут случился тот самый загон Намджуна, ведь он — сын известных родителей, сам уже начал делать своё имя, и пойти лишиться девственности с омегой в тридцать лет он просто психологически не мог. Ему было стыдно, он сокрушался и постоянно говорил, что «как я объясню омеге, что я до такого возраста никогда и ни с кем». Мы с Сокджином предлагали своих друзей и знакомых, даже вызвать омегу за деньги, но он отказывался от всего, хотя он был и не против начать уже строить отношения, но этот его пунктик на стыд за свой невинный статус просто лишал его такой возможности. И он ещё три года лишь метался, страдал и не знал, что делать, в итоге заказав на каком-то сайте смазку натурального происхождения… — и, заметив промелькнувшее на лице Чонгука выражение полного, абсолютного непонимания, пояснил: — Это настоящая смазка какого-то омеги, собранная в банку… — Фу, — лишь выдохнул Чонгук, уже всё, до конца, до последней отвратительной детали понимая и мысленно невольно примеряя эту грязную, унизительную ситуацию на себя и чувствуя, как по его коже пробегают мурашки самой настоящей, искренней брезгливости. — …куда добавляют какие-то компоненты для сохранности, — продолжил Тэхён, никак не реагируя на эту вырвавшуюся у Чонгука характеристику, и его голос, зазвучавший теперь ещё более глухо и бесцветно, казалось, сочился той самой старой и застарелой болью. — Это, по сути, просто, скажем, заказ на любителя, на некое извращение, но именно так Намджун сам избавился от своей формальной девственности, только после этого начав встречаться с омегами, которые не знали о возрасте, в котором он перестал быть невинным, и, конечно, о способе. Так что я хотел лишь сказать тебе о том, что потом ты можешь столкнуться с тем же самым. Ещё находясь под этим сильным, оглушительным впечатлением от только что узнанного, Чонгук лишь через долгих, мучительных десять секунд смог хоть как-то собрать себя и свои разбегающиеся мысли в подобие единого целого, и, мотнув головой с нервной и резкой интонацией, словно это движение могло хоть как-то положительно повлиять на работу его воспалённого, перегревшегося мозга, он вновь вернул себе свой привычный, оборонительно-нападательный образ и, полоснув Тэхёна острым, как бритва, взглядом, выдал: — И что, хочешь предложить свою кандидатуру? — едко, с пропитанной ядом и плохо скрываемой обидой интонацией спросил он. — А почему нет? — не повышая тона и никак, ни единым мускулом не проявляя негатива на это вызывающее, почти агрессивное поведение Чонгука, уточнил Тэхён и, пожав плечами с тем самым спокойным и обезоруживающим видом, добавил: — Я просто знаю, каково было Намджуну, поэтому могу помочь. — Всё-таки кинк на девственников? — напряжённо, буквально выплевывая это последнее, самое мерзкое и унизительное для него слово, выпалил Чонгук. — Нет, — вновь, как и в тот прошлый раз, твёрдо и без тени колебаний ответил Тэхён, нерезко, почти лениво мотнув головой, и в его голосе, прозвучавшем теперь ровно и безэмоционально, сквозила та самая ледяная и выверенная честность. — У меня было несколько девственников, в основном в университетское время, но тогда гормоны рвут голову, поэтому там было не до церемоний и наслаждения этой невинностью, а один — может, лет пять назад. Он мне об этом не сказал, и я, признаться честно, был неприятно этому удивлён, потому что рассчитывал на времяпрепровождение без каких-либо проблем и заморочек, а в итоге пришлось настраивать, успокаивать его и делать всё самому… — Ну вот видишь, — перебил его Чонгук резко, чувствуя, как внутри поднимается горячая и липкая волна раздражения пополам с неожиданной, обжигающей обидой, — ничего хорошего в этом нет, зачем тогда хочешь повторить? — провоцируя, с явным, почти неприкрытым вызовом спросил он. — Что, проснулся инстинкт охотника? Сначала добивался моего «да» для того вечера, потом — для фактически фальшивых отношений, а теперь хочешь моё «да» в постели? — напирал он. — Да, хочу, — без малейших колебаний, без единой ноты сомнения в голосе ответил Тэхён и прямо, открыто, не отводя взгляда, посмотрел на оторопевшего, явно ожидавшего чего-то совсем иного Чонгука, и в этом его взгляде, тёмном и глубоком, было всё то, что он не договаривал словами. — А что в этом преступного, сладкий? — сладким, слишком сладким, обволакивающим и проникающим под самую кожу тоном, от которого у Чонгука внутри всё перевернулось и сжалось в тугой, горячий узел, протянул Тэхён, и, подаваясь чуть ближе, словно змея, гипнотизирующая свою жертву перед смертельным броском, он продолжил, и каждое его слово, казалось, пропитывало собой весь воздух в салоне: — Я предлагаю тебе это не как благотворительность какому-то убогому, у которого нет шансов получить это от другого омеги. Нет, конечно, — хмыкнув и скользя своим потемневшим, голодным взглядом по лицу Чонгука — по его губам, по глазам, по скулам, по носу, — осматривая, наслаждаясь, впитывая каждую его чёрточку, выдохнул он. — Я предлагаю это тебе как чертовски красивому альфе, — цокнув языком, с той самой, влажной и откровенной интонацией, вымолвил он, и его взгляд, на мгновение опустившись, прошёлся по всему его телу, по плечам, по груди, по талии, чтобы затем вновь вернуться к его чёрным, полным смятения и гнева глазам. — Такую же сделку, как и наши фиктивные отношения: мне не нужно ничего серьёзного, но я уже в таком возрасте и в таком настроении, когда я готов заморочиться и научить тебя всему, зная, что я получу удовольствие от самого процесса твоего раскрепощения, тебе же тоже никакой союз даром никуда не упёрся, но, согласись, в будущем может быть всякое, влюбишься в какого-нибудь омегу, и что ты будешь делать? Как будешь доставлять ему удовольствие? — хмыкнул он и, чуть склонив голову набок, добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с мягкой и понимающей интонацией, не было и тени насмешки: — И поверь мне, как только влюбишься, ты будешь хотеть именно доставлять удовольствие, а у тебя, упс, опыта — ноль. — Знаешь, хреновая тактика, — резко, с клокочущей и рвущейся наружу яростью огрызнулся Чонгук, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно несвойственный ему высокий и хриплый тон, прозвучал в тишине салона подобно выстрелу. — С каких пор вот такое унижение начало работать? — хлестко, со всей той накопившейся в нём за этот вечер обидой бросил он, недовольно, яростно сверля Тэхёна взглядом. — Это не унижение, сладкий, — спокойно, с непоколебимой и уверенной интонацией ответил Тэхён, выдерживая этот горящий, полный ярости взгляд и не отводя своего, и в его голосе, прозвучавшем теперь ровно и твёрдо, не было ни капли сомнения, — это просто правда жизни. Лично я сейчас увидел очень выгодную для нас двоих сделку, но соглашаться на неё или нет — решать только тебе, — сказал он и, выделяя каждое слово с тем самым, жёстким и не терпящим возражений нажимом, добавил: — На наши прошлые договорённости это никак не повлияет. Принуждать, насиловать или ставить в вынужденное положение я не буду. Подумай, — протянул он, и его голос, вдруг смягчившись, стал почти миролюбивым, примирительным, — если надумаешь, то скажи, я соглашусь. Чувствуя, как из него, из самой глубины его существа, рвутся наружу едкие, ядовитые слова про то, что «ещё бы ты не согласился», слова, которые имели под собой вполне реальную, болезненную почву в его собственных, смешанных и запутанных чувствах, Чонгук, не в силах больше сдерживать эту бурю, раздражённо, почти по-звериному рыкнул и, резко, одним рваным движением выскочив из машины, с оглушительным, звучным грохотом захлопнул за собой тяжёлую дверь, получая от этого громкого, разорвавшего тишину сонной, поздней улицы звука какое-то болезненное, мстительное и почти извращённое внутреннее наслаждение, и стремительно, почти бегом направился к подъезду, стараясь уже в лифте, прислонившись разгорячённым лбом к холодному зеркальному стеклу, хоть как-то успокоить своё бешено колотящееся, рвущееся из груди сердце, потому что ещё одного «раунда» на эту тему с Юнги он сейчас точно никаким усилием воли не выдержит. ***** 26 января 2027 года. Вторник. — Рассказывай, — резко и требовательно, с не терпящей возражений интонацией, какая появлялась у него лишь в те моменты, когда его раздирало изнутри жгучее, почти осязаемое любопытство пополам с плохо скрываемой тревогой, выпалил Юнги, и, пристально, не моргая уставившись на Чонгука, он замер в ожидании ответа, выпалив эти слова сразу же, буквально в ту самую секунду, как за только что Хосоком закрылась тяжёлая, обитая звуконепроницаемым покрытием дверь их кабинета. — Нечего пока рассказывать, — без каких бы то ни было эмоций, с той самой нарочито ровной и лишённой всякого выражения интонацией, какой он обычно прикрывал своё внутреннее смятение, ответил Чонгук, продолжая сидеть перед монитором и терпеливо, почти методично выполняя монотонную и выматывающую рутинную работу, от которой у него уже начали слезиться глаза: просматривая неизвестно какое по счёту, уже сливающееся в одно бесконечное серое полотно дело, он выискивал в нём хоть что-то, хоть какую-нибудь, самую крошечную зацепку, похожую на то, чем он так неожиданно и ярко вдохновился во время вчерашнего фильма, — пытаясь обосновать саму принципиальную, теоретическую возможность взыскать с этого недосупруга, этого проклятого архитектора, все те деньги, которые он, по чести и по совести, не выплатил своему старому, немощному партнёру за все те долгие, бесконечные годы оказанных тем услуг — по уборке, по готовке, по стирке, по рождению и воспитанию их общих детей. — Пока только что-то касаю… — Да я не об этом, — перебил его Юнги, желая любой ценой, не мытьём так катаньем, ускорить эту беседу и вытрясти из друга правду, пока Хосок, их общий, вечно занятой начальник, не вернулся обратно и не прервал их своим появлением, и в его голосе, прозвучавшем теперь с явным, плохо скрываемым напряжением, сквозило всё то, что он пока не решался произнести вслух. — Что вчера такого случилось? — Я рассказал, — слишком поспешно, слишком торопливо и оттого ещё более подозрительно выпалил Чонгук, нахохлившись и непроизвольно, почти рефлекторно втянув голову в плечи, и этот его жест, это его мгновенное, почти паническое движение сказало Юнги куда больше, чем любые, даже самые красноречивые слова, потому что Чонгук и сам, где-то на границе сознания, прекрасно понимал, что только что, фактически, спалился с потрохами. — Слушай, мелкий засранец, — по-дружески, но с той самой, хорошо знакомой и оттого ещё более пугающей, предупреждающе-угрожающей интонацией начал Юнги, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он уставился на Чонгука тяжёлым, немигающим взглядом. — Ты старше меня на какие-то полгода, — вклинился Чонгук, осознанно, с холодным, продуманным расчётом пытаясь сбить Юнги с толку и утащить его на другой, куда более безопасный для себя спор, и в его голосе, прозвучавшем с той самой, чуть насмешливой и вызывающей интонацией, сквозила плохо скрываемая надежда. — Что ты тут опять взрослого строишь? — Не уводи тему, — строго, с ощутимым, режущим слух нажимом, заметил Юнги, и в его глазах, прищуренных и опасно поблёскивающих, читалась та самая непоколебимая и несгибаемая решимость. — Я очень хорошо знаю твою хитрую задницу, — выдохнул он, и, заметив, как на щеках Чонгука — этих острых, точёных скулах — проступила едва заметная, но не ускользнувшая от его цепкого взгляда розовая краска, рождённая то ли от смущения, то ли от праведного, закипающего внутри негодования, он продолжил свой допрос с удвоенной, утроенной силой: — Что у вас с ним произошло? — спросил он, специально, нарочито избегая называть это имя, словно оно само по себе было чем-то опасным, заразным. — Он приставал? Пытался залезть в штаны? Сказал какую-то гадость? Фыркнув и чувствуя, как внутри всё переворачивается от осознания того, что Юнги, этот чёртов всезнающий проныра, оказался близок к истине как никогда, Чонгук всё же смолчал, не проронив ни звука, потому что он слишком хорошо, до дрожи в коленях, знал буйный и непредсказуемый нрав своего друга, когда дело касалось его, Чонгука, и понимал, что если он сейчас откроет рот, то Юнги, не дослушав и до половины, как минимум сразу же, сорвавшись с места, побежит звонить Киму и материть его, Тэхёна, самыми последними, самыми грязными словами, а после, вполне вероятно, даже не раздумывая, поедет к нему лично, чтобы высказать всё в глаза. — Он предложил мне помочь расстаться с девственностью, мотивируя это тем, что потом мне будет стыдно и стрёмно не иметь полового опыта, что скажется на том, что я просто потом постесняюсь проявить себя к понравившемуся омеге, опасаясь какой-то негативной или насмешливой реакции на мою неопытность и невинность в довольно взрослом возрасте, — практически скороговоркой, выпалив всё это на одном дыхании и чувствуя, как от каждого произнесённого вслух слова его внутренности скручивает в тугой, болезненный, унизительный узел, пробурчал Чонгук и, не глядя на Юнги, он уставился на экран монитора, сделав вид, что всецело поглощён своей работой, хотя на самом деле он лишь бездумно и бесцельно крутил колёсико мыши туда-сюда, гоняя по экрану одни и те же строчки. Сведя брови к переносице и сделав то самое, комично задумчивое и утрированно серьёзное лицо, с каким он обычно изображал глубокую, напряжённую работу мысли, Юнги поднял взгляд к потолку, словно выполняя там, на серых, однотонных плитах перекрытия, какие-то сложнейшие, не поддающиеся человеческому разуму математические расчёты, и, водя указательным пальцем в воздухе, будто что-то рисуя, что-то выписывая и подчёркивая, он на самом деле пытался, мучительно и напряжённо, выстроить в своей голове и понять ту самую, странную и извилистую логику только что им услышанного, после чего, с явным, почти осязаемым озарением, он протянул долгое, понимающее: — А-а-а, — и, кивнув каким-то своим внутренним мыслям, он заговорил снова, и в его голосе, прозвучавшем теперь с фирменной, ядовитой и убийственной колкостью, не было и тени сочувствия: — Ну так и в чём проблема? — В смысле? — оторопел Чонгук и, всё же оторвав наконец свой бессмысленный, остекленевший взгляд от монитора, он уставился на Юнги с полным неподдельного, искреннего изумления выражением лица. — Ну, в смысле, — начал Юнги и, выдержав короткую, но до предела наполненную ядовитым предвкушением паузу, он наклонился чуть вперёд и закончил, и каждое его слово, обжигающее и беспощадное, падало в тишину кабинета, словно раскалённые угли: — Ты нервничаешь перед тем, как твой цветочек сорвут, или ты бесишься от того, что твои тараканы заставляют тебя делать вид, что ты его не хочешь? — и он, не моргая, уставился в широко распахнутые, полные оскорблённого негодования глаза Чонгука, который открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, и, наконец справившись с собой, выпалил с яростным напором: — С какого хера я его хочу? — так и не сумев оформить всё своё клокочущее, бурлящее возмущение в единую, связную и стройную мысль, выкрикнул он, недовольно, почти по-детски пыхтя и чувствуя, как от этого напряжения у него начинают дрожать пальцы. — С твоего же хера, — парировал Юнги и, усмехнувшись кривой и всезнающей усмешкой, которая так бесила Чонгука, он продолжил, и его голос, зазвучавший теперь с той самой вкрадчивой и убеждающей интонацией, проникал под кожу похлеще любой отравы: — Если ты мне сейчас скажешь, что он не вызывает у тебя желания, то я тебя запишу к психологу, к психотерапевту или вообще сразу на такси в дурку отправлю. Он красив как бог и горяч как жерло вулкана. И не будь он твоим омегой, — с нажимом, выделяя каждое слово и делая ту самую многозначительную паузу, чтобы до Чонгука наконец дошло, что тут не то место и не то время вопить про их договорные, фальшивые отношения, — то я бы на него уже передёрнул. — Какая гадость, — выдохнул Чонгук и, откинувшись на спинку жалобно скрипнувшего под его весом стула, он скривился с брезгливой и раздражённой гримасой, какая бывает у человека, только что проглотившего что-то отвратительное. — А что именно тебя здесь напрягло? — дотошно, с въедливой и ни на шаг не отступающей интонацией прирождённого следователя, начал Юнги, и его глаза, прищуренные и внимательные, казалось, сканировали Чонгука насквозь. — То, что твоё воображение подкинуло мой дрочащий образ, или то, на кого это было? — Фу, — с чувством, вкладывая в это короткое рубленое слово всё то отвращение, на какое он только был сейчас способен, выдохнул Чонгук и, не уточняя, но тут же переходя в нападение, добавил, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно несвойственный ему высокий и возмущённый тон, прозвучал в тишине кабинета подобно грому: — Зачем ты сказал про образ? Как мне теперь это развидеть? — Значит, в первый раз был второй вариант, — со знанием дела, с удовлетворённой и почти торжествующей интонацией заметил Юнги, и по его лицу, по этим чуть поджатым в ухмылке губам скользнула тень самого настоящего, неприкрытого торжества. — Слушай, психолог недоделанный, — насупившись и чувствуя, как внутри закипает горячая и липкая волна раздражения пополам с унижением, бросил Чонгук и, скрестив руки на груди, он всем своим видом показал, что разговор окончен. — Давай без вот этих твоих штучек… — А давай без «давай», — перебил его Юнги и, мгновенно, словно по щелчку, приняв куда более серьёзный, собранный и почти суровый вид, он заговорил снова, и в его голосе, прозвучавшем теперь без тени привычной насмешки, сквозила та самая жёсткая и непоколебимая уверенность, которая всегда заставляла Чонгука внутренне подбираться. — Ты опять пытаешься утащить меня от темы, так что я скажу прямо: ты будешь дураком, если с ним не переспишь. Раз, два или весь период ваших отношений, — вновь словесно выделяя это последнее слово и придавая ему ту самую, чуть ироничную и многозначительную окраску, которая давала Чонгуку понять, что он помнит об их фиктивности, но не придаёт ей значения, — пофиг, неважно. Но отказываться от такого опыта, особенно когда тебе чётко сказали, что на хер ему не сдался этот союз… У тебя буквально нет ни одного опасения насчёт того, что тебя запрут дома с пелёнками и ребёнком, — сказал он и с чувством, с той самой, прорывающейся сквозь всю его напускную циничность эмоцией, добавил: — Да господи, оторвись хоть раз, потрахайся без обязательств и живи дальше, потому что даже дрочка — это круто, ты капец сколько теряешь просто из-за какой-то дурости. Ты же… — и он осёкся, резко, на полуслове оборвав сам себя и замолчав, потому что в комнату, тихо скрипнув дверью, зашёл Хосок. — Вы можете меня не стесняться, — осведомил их Хосок, глядя на них поочерёдно, и по мере того, как он шёл к своему заваленному бумагами столу, и в его голосе, прозвучавшем с лёгкой и добродушной интонацией, сквозила привычная, почти родительская теплота, и он, разумеется, не видел того, каким выразительным, полным немого, но оттого не менее яростного предупреждения взглядом Чонгук в момент этого его короткого отворота смотрел на Юнги, чтобы тот, боже упаси, даже и не думал продолжать эту опасную, провокационную беседу при посторонних. — Да мы не стесняемся, — ответил Юнги и, ничуть не смутившись, перевёл разговор в совершенно иное, безопасное русло с лёгкой и непринуждённой интонацией, какая бывает у человека, привыкшего выкручиваться из любых, самых щекотливых ситуаций, — просто пытаемся мозговым штурмом понять, в какую сторону двигаться. Всё же все дела по этому направлению — это когда был договор, а за услугу не заплатили. Тут как бы и дела тогда, по сути, нет, просто нарушение обязательств, а нам же нужно доказать, что у него вообще были такие обязательства. — Да не знаю, — со вздохом, в который он постарался вложить всё то напряжение, что скопилось в нём за эти дни, выдохнул Чонгук, и, нахмурившись, он принялся размышлять вслух, и его голос, зазвучавший теперь с той самой сосредоточенной и чуть рассеянной интонацией, какой он обычно пользовался, когда обдумывал сложные, не имеющие простого ответа вопросы, — мне кажется, единственное тут — это на суде вытягивать его не-супруга, детей, других родственников на мерзкий разговор про его роль дома, чтобы они все описывали его как прислугу, а потом ткнуть в семейный кодекс, указав, что именно супруги обязаны строить свои отношения в семье на основе взаимоуважения и взаимопомощи, содействовать благополучию и укреплению семьи, заботиться о благосостоянии и развитии своих детей, а раз они супругами не были, то и обязанности это делать у того не было, следовательно, это были услуги, — проговорил он, и, только закончив эту длинную, путанную и сбивчивую фразу, он вдруг осознал, что в кабинете после его слов наступила звенящая и тяжёлая тишина, и замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Как вариант, — всё же видя его, Чонгука, явное и плохо скрываемое замешательство, начал Хосок, и в его голосе, прозвучавшем теперь задумчиво и осторожно, сквозило что-то похожее на сдерживаемое одобрение, — это очень даже неплохо, но рискованно, если судья не проникнется всей этой идеей, а вероятность — больше девяносто пяти процентов, судья будет омегой, — то мы можем знатно пролететь, не имея аргументов в апелляции. — Значит, ищем дела на уровне Верховного суда, — выдохнул Чонгук и, пожав плечами с обречённым и усталым видом, который, по сути, возвращал их всех на круги своя, к той самой изматывающей и монотонной рутине, он вновь уставился на свой монитор и закончил: — Чтобы ткнуть его носом, объяснить перспективы, что мы доведём дело до последней инстанции, которая примет такое же решение, как уже принимала ранее, а мы потом с этого гоблина ещё и судебные расходы все сдерем, — и он интонацией, плавно покачиваясь на этих словах, словно смакуя их, озвучил то, что уже давно, с самого утра, крутилось в его голове, но что он в таком виде, в такой чёткой и оформленной формулировке, ещё не озвучивал ни Хосоку, ни Юнги. — Посмотришь так на тебя, — с довольной, тёплой и чуть ли не нежной улыбкой, которая так не вязалась с его обычно серьёзным и сосредоточенным видом, заговорил Хосок, и, откинувшись в своём кресле, он уставился на Чонгука с оценивающим выражением лица, — лапушка, каких поискать, а как рот откроешь — и ясно становится, что ты страшный человек, — закончил он, и, заметив этот недоумённый, широко распахнутый и полный растерянности взгляд Чонгука, он поспешил добавить, и в его голосе, прозвучавшем теперь с теми самыми слышимыми и отчётливыми нотками гордости, сквозило всё то, что он не договаривал словами: — То, что надо для адвоката, — и, понизив тон до заговорщицкого, почти интимного шёпота, он намекнул, явно и недвусмысленно, на то, что он, Чон Хосок, и сам далеко не вечное солнышко и не безобидный пушистый одуванчик. — Милое лицо, из-за которого не воспринимают всерьёз, и хладнокровный нрав. Замерев на мгновение и лишь запоздало, с каким-то странным, тягучим опозданием осознав, что это, похоже, был самый настоящий, искренний комплимент, Чонгук где-то на самом краю своего уставшего, измученного сознания зацепился за это дурацкое, нелепое слово «лапушка», которое в его голове ассоциировалось исключительно с людьми уже самого старшего, преклонного поколения, и сразу после этого, шумно, со свистом втянув воздух ртом и отчасти, кажется, даже напугав этим резким, неожиданным звуком и Хосока, и Юнги, он выпалил, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно несвойственный ему, высокий и вдохновлённый тон, был полон внезапной и ослепительной догадки: — Нам надо поискать иски дедушек к своим детям из-за внуков, — и, видя обращённые на него непонимающие, растерянные взгляды, он пояснил, уже более спокойно, но с той же горящей в его глазах искрой: — Там наверняка основная часть будет на лишение родительских прав, но не удивлюсь, что именно кто-то из вредных стариков мог довести дело до последней инстанции. — Типа заставили с внуками сидеть? — понимая эту внезапную, мелькнувшую в голове друга догадку, уточнил Юнги, и, подавшись корпусом вперёд, он уставился на Чонгука с заинтересованным и уже наполовину поверившим в успех выражением лица. — Типа, — согласился Чонгук, и, кивнув, он продолжил, и каждое его слово, казалось, било точно в цель: — Мы же тоже пытаемся это же «пришить» мистеру О, только мы зациклились на посторонних людях, а надо искать среди родственников. Это вполне может сработать. Подумав, тщательно и всесторонне обдумав эту новую, неожиданную версию в течение нескольких долгих, напряжённых секунд, Хосок наконец кивнул — медленно, весомо — и, одобрительно хмыкнув, выдохнул: — Это может сработать, — подтвердил он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с усталой и многоопытной интонацией, сквозило что-то похожее на облегчение. — Я много гадких процессов видел, так вот, всё же самые ужасные — именно между родственниками происходят. Чонгук, услышав эти слова и чувствуя, как внутри, в груди, разливается то самое, тёплое и почти забытое за эти дни ощущение удовлетворения, расплылся в довольной, почти мальчишеской улыбке, ощущая, как его захлёстывает волна самого настоящего, искреннего облегчения от того, что хоть какой-то, пусть даже самый призрачный и шаткий, вариант наконец-то нашёлся, повышая хоть на долю, хоть на самую крошечную крупицу их шанс на победу в этом проклятом, гиблом деле, и, резко, одним решительным движением закрыв все старые, ненужные вкладки в браузере, он открыл новую, девственно чистую форму для расширенного, фильтрованного поиска и принялся методично, строчку за строчкой, заполнять каждое поле, надеясь всей душой и всем своим измученным, уставшим сердцем, что ему удастся выловить из этой бесконечной, бездонной пучины совсем небольшое количество нужных, подходящих дел и найти в них, в этих сухих, бесстрастных строках судебных решений, тот самый, единственный и заветный ключ к их общей, такой желанной победе. ***** 28 января 2027 года. Четверг. — Вот смотрю на тебя, — начал Пак Соджун, осматривая Тэхёна долгим и изучающим взглядом, каким обычно смотрят на старых, хорошо знакомых, но всё ещё не перестающих удивлять друзей, и, сделав неспешный, почти медитативный глоток обжигающе-горячего, янтарного чая из тонкой, просвечивающей на свету фарфоровой чашки, он, чуть прищурившись, продолжил, покачивая головой с задумчивой и чуть обеспокоенной интонацией: — И понять не могу: нравится мне то, что я это вижу, или напрягает. — И что не так? — с коротким, лёгким хмыком, не отрывая взгляда от своего занятия, спросил Тэхён и, сделав ещё несколько рваных, нервных, но одновременно с тем и на удивление точных линий остро заточенным карандашом на шероховатом, чуть желтоватом листе своего неизменного, потрёпанного по краям блокнота, он наконец отложил карандаш на бумагу и, подняв взгляд на друга, замер в ожидании ответа, и в его глазах, сейчас чуть прищуренных и поблёскивающих в мягком, приглушённом свете вип-комнаты, читалась та самая, плохо скрываемая настороженность. — Ты постоянно рисуешь, — обозначил Соджун, и, отставив чашку в сторону на блюдце, он откинулся на спинку своего стула, не сводя с Тэхёна этого своего проницательного, всё понимающего взгляда. — А это бывает в двух случаях: либо у тебя творческий затык, либо у тебя вдохновение. Усмехнувшись — коротко, с лёгкой и чуть снисходительной интонацией, какая бывает у человека, чьи самые сокровенные секреты только что с лёгкостью раскрыли, — Тэхён, не говоря ни слова, откатил карандаш с бумаги и, протянув блокнот через весь стол своему другу, произнёс: — На, посмотри и скажи, что именно из этого у меня сейчас. Забрав протянутый ему блокнот и всё ещё продолжая внимательно, почти сканирующе смотреть на Тэхёна, Соджун с демонстративной, преувеличенной осторожностью закрыл его и, открыв с самой первой страницы, погрузился в изучение этих карандашных, живых и дышащих рисунков, видя в самом начале перечёркнутые, с силой, почти яростно зарисованные тяжёлыми, рваными штрихами эскизы, которые постепенно, страница за страницей, сменялись совсем иными, куда более лёгкими и изысканными: от разрозненных, нечётких набросков деталей одежды до полноценных, тщательно проработанных, красивых и утончённых образов, застывших на бумаге в своей невесомой, текучей грации. — От кризиса до вдохновения? — предположил Соджун, и, продолжая в мельчайших подробностях рассматривать рисунки Тэхёна, он задержался на том самом, последнем, над которым тот трудился во время их обеда, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой и едва уловимой усмешкой, сквозило что-то очень похожее на одобрение. — И как тебе? — спросил Тэхён, не отвечая прямо на этот, по сути, риторический вопрос, но тем самым, фактически самим отсутствием прямого ответа, подтверждая, что Соджун, как и всегда, оказался чертовски прав, попав в самую точку и не ошибившись ни на йоту. Несмотря на то, что Пак Соджун не имел ровным счётом никакого, даже самого отдалённого отношения к миру моды, а был известным, востребованным альфой, актёром класса «А», а также, по совместительству, владельцем целой сети популярных, шумных и всегда забитых под завязку ресторанов, Тэхён, который в принципе никогда не слушал чужое, непрошеное мнение и не ориентировался на него в своей работе, всё же иногда, в редкие моменты сомнений, задавал подобные вопросы именно Соджуну, потому что их дружба, крепкая и проверенная годами, началась ещё в университете, и потому что Соджун был одним из тех немногих, тем более альф, кто был настолько откровенен, прям и честен при ответах на любые, даже самые неудобные вопросы, что Тэхён, полагаясь на это, знал с непоколебимой, абсолютной уверенностью: если Соджун увидит что-то плохое, что-то неверное или слабое в этих набросках, он, не колеблясь ни секунды, скажет ему чистую, ничем не приукрашенную правду, причём даже несмотря на все особенности их личных, порой довольно запутанных отношений: Тэхён до сих пор был свято, непоколебимо убеждён, что Соджун на самую вершину своей блестящей актёрской карьеры добрался исключительно сам, своим трудом и талантом, а сам Соджун, в свою очередь, всегда с этим яростно, почти до хрипоты не соглашался, напоминая, что именно Тэхён когда-то, в самом начале его пути, посоветовал ему те самые, верные кастинги и нормальных, талантливых режиссёров, которые и заложили фундамент его успеха, и Тэхён, разумеется, такие аргументы никогда не принимал, отметая их как несущественные, но всё же, где-то глубоко внутри, он знал, что Соджун продолжает мысленно, про себя, приписывать часть своих заслуг именно ему, но даже это странное, затянувшееся на годы чувство благодарности не давало Тэхёну ни малейшего повода усомниться в том, что слова Соджуна, его оценка, будут именно тем, что он на самом деле, искренне подумал, увидев эти рисунки. — Похоже, что ты вдохновился какой-то аристократичной сексуальностью, — задумчиво, с протяжной и оценивающей интонацией, выдал Соджун, и, рассматривая эти изящные, текучие, как расплавленное серебро, силуэты, он чуть склонил голову набок, пытаясь подобрать наиболее точное, верное определение тому, что он видел перед собой. — Везде вроде такие соблазнительные формы, но в то же время это так элегантно. Это коллекция в стиле «Принцы современности»? Усмехнувшись самому себе и мысленно, в глубине своего подсознания отметив, что в таком — конечно, не в официальном, выверенном и утверждённом, а в сугубо рабочем, черновом варианте — название это звучит очень даже ничего, Тэхён, чуть качнув головой, заговорил: — Такой задачи не было, — размыто, уклончиво и не давая конкретики сказал он, но всё же, словно что-то внутри него требовало определённости, уточнил, хотя по интонации это прозвучало скорее как утверждение: — То есть тебе понравилось? Сам бы надел такое? — Надел бы, хотя не уверен, что я смог бы вписаться в подобное, — раздумывая, с лёгкой и чуть самокритичной усмешкой протянул Соджун, и, возвращая блокнот обратно Тэхёну, он пояснил свою мысль, и в его голосе, прозвучавшем теперь с той самой профессиональной и чуть отстранённой интонацией, сквозило знание дела: — Такая одежда может либо подчеркнуть красоту, либо затмить, — и, выдержав короткую, но весомую паузу, он сразу же, не давая Тэхёну времени уйти от ответа, перевёл тему в то самое, действительно интересующее его русло: — Так что же тебя так вдохновило? Или вернее будет спросить — кто? — Что, так заметно? — прыснув с плохо сдерживаемой и рвущейся наружу усмешкой, уточнил Тэхён и, отложив наконец свой блокнот в сторону, он потянулся за своей чашкой и сделал несколько глотков уже остывшего, чуть горчащего чая. — У тебя в такие моменты слишком довольная и умиротворённая рожа, — со смехом, в котором не было ни капли злобы или осуждения, сказал Соджун и, используя этот их привычный, давно устоявшийся и отработанный до автоматизма формат общения, который был абсолютно нормален для них в формате тет-а-тет и никогда не воспринимался как нечто оскорбительное или обидное, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с той самой лёгкой и подначивающей интонацией, сквозило неприкрытое, жгучее любопытство: — Покажи хоть. Хмыкнув на то, как хорошо, до донышка, до самого последнего закоулка души знал его Соджун, Тэхён, не став спорить или ломаться, взял в руку свой телефон, нашёл то самое, единственное имеющееся у него драгоценное, тщательно оберегаемое фото Чонгука — снятое там, в тусклом свете офисного туалета, с этой расстёгнутой пуговицей и этим вызывающим, дерзким взглядом, — и, протянув телефон другу, он замер, жадно, неотрывно наблюдая за малейшими изменениями его мимики на лице. — У-у-у, — протянул Соджун низким, полным понимания и какого-то нового, оценивающего интереса голосом, сразу же, буквально в ту же самую секунду, как только он увидел это фото на ярком светящемся экране, и, чуть прищурившись, он добавил, и в его тоне, прозвучавшем теперь с той самой, лёгкой и чуть игривой интонацией, сквозило что-то очень похожее на одобрение. — Теперь мне понятна тематика «секси-принца». Хорошенький, но явно молодой. Сколько ему? — Двадцать два, — ответил Тэхён и, выдержав короткую, но полную плохо скрываемого самодовольства паузу, он уточнил, и каждое его слово, казалось, было пропитано тем самым собственническим и горделивым чувством: — Буквально недавно получил диплом юриста в СНУ, причём один из лучших студентов. — Ах, — понимающе, с глубокой и протяжной интонацией, какая бывает лишь у очень старых, очень близких друзей, которые понимают друг друга без лишних слов, выдохнул Соджун, и, чуть увеличив фотографию на экране движением двух пальцев, он принялся вглядываться в лицо Чонгука с изучающим и почти анатомическим интересом. — Твой очередной мальчик-трофей? — С чего ты это взял? — с едва уловимым, но моментально, словно удар тока, проскочившим в его голосе напряжением, которое Соджун, разумеется, заметил и зафиксировал, спросил Тэхён, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно, на какую-то долю секунды, сжались в кулак. — Потому что ты всегда хочешь того, чего нельзя и не дают, — с лёгкой, почти братской и чуть подтрунивающей, но вместе с тем и полной глубокого, искреннего понимания снисходительностью протянул Соджун, и, хмыкнув, он вернул Тэхёну его телефон, который тот, приняв, положил экраном вниз на свой блокнот, не глядя. — А альфа с такой внешностью и мозгами тебе явно сразу не дал. Я даже рискну сделать ставку, что ты его до сих пор не трахнул, — озвучил он и, внимательно, почти не мигая наблюдая за тем, как мрачнеет на глазах его старый друг, как сгущаются тени на его острых, точеных скулах, он лишь едва заметно, уголками губ, усмехнулся. — «Принц» — это архетип недоступности, и ты рисуешь ему одежду, которую хотел бы с него снять. Мысленно воссоздаёшь красивую упаковку подарка, под которой находится именно то, что ты так хотел. — Бесишь, — низким, грудным и полным плохо сдерживаемого глухого раздражения тоном бросил Тэхён, и в момент произнесения этих слов он скривил губы в той самой хищной и недовольной гримасе, чуть вздёрнув верхнюю губу и обнажая ровный белый ряд зубов с чуть заострёнными, словно у настоящего дикого зверя, клыками. — Вопрос лишь в том, — уже более строго, со сменившейся и посерьёзневшей интонацией, начал Соджун, всё же ощущая где-то на самом дне души эту самую непрошеную и незванную альфийскую солидарность, хотя и, конечно же, прекрасно и безоговорочно понимая, что его многолетняя, крепкая и нерушимая дружба с Тэхёном для него всё равно всегда, при любых обстоятельствах будет на первом, самом главном месте, — а в курсе ли он, что твой интерес пропадёт сразу же, как только ты получишь желаемое? Тэхён молчал. Долго — по субъективным, внутренним меркам их активной, напряжённой беседы, наполненной колкими, выверенными репликами, но совсем недолго в рамках объективного, равнодушного исчисления времени, не дотягивая даже до минуты, и после этой затянувшейся, вязкой и полной внутренней борьбы паузы он наконец выдохнул: — А он этого момента ждёт. — Что? — не понял смысла его слов Соджун, и, нахмурившись, он уставился на Тэхёна с требовательным и удивлённым выражением лица. — Он ждёт, когда я потеряю к нему интерес, потому что я ему даром не нужен, — чуть звенящим, напряжённым и полным глухого, застарелого раздражения голосом сказал Тэхён, и в этом его тоне сквозило что-то, чему он сам, кажется, до сих пор не мог подобрать названия, и он, сам не зная и не понимая до конца, почему вдруг решил скрыть от своего самого старого и самого преданного друга куда больше правды — той самой нелицеприятной и грязной правды о том, что их с Чонгуком отношения по факту являются чисто деловыми, фальшивыми и фиктивными, — лишь замолчал, поджав губы. Соджун засмеялся. Громко, раскатисто, заливисто, запрокидывая голову назад и чувствуя, как от этого внезапного, острого приступа хохота у него на глазах выступают слёзы, и, отсмеявшись, вытерев тыльной стороной ладони уголок глаза и всё ещё неровно, сбивчиво дыша после этого взрыва эмоций, он опустил взгляд на бурящего его мрачным, испепеляющим взором Тэхёна и выдохнул, всё ещё посмеиваясь: — А вот это уже интересно. Неужели такому везунчику, как ты, всё же прилетел жизненный бумеранг? — Ты будто мне не друг, — сдавленно, с глухой и затаённой обидой, какая бывает у человека, получившего удар в спину от того, от кого меньше всего этого ожидал, заметил Тэхён и, скрестив руки на груди в защитном и обороняющемся жесте, он откинулся на спинку стула. — В том-то и дело, что друг, — вздохнув — тяжело, протяжно, — сказал Соджун и, сокрушённо, с каким-то странным, нехарактерным для него сожалением покачав головой, он продолжил, и его голос, прозвучавший теперь с усталой и понимающей интонацией, сквозило что-то очень похожее на заботу: — Но я тебе говорил, что когда-нибудь это произойдёт и ты найдёшь того, кто скажет тебе «нет»… — Он не сказал мне «нет», — раздражённо, с клокочущей и рвущейся наружу яростью перебил его Тэхён и, чувствуя, как от этих слов, от этой жалкой, беспомощной попытки оправдаться у него сводит челюсти, он процедил сквозь зубы: — Просто пока не сказал «да». — Скажи мне, пожалуйста, — растягивая слова и говоря с той самой вкрадчивой и проникающей под кожу интонацией, выдохнул Соджун, и, подавшись корпусом вперёд, он положил предплечья на стол перед собой и, перекрестив запястья, дал своим кистям свободно, расслабленно повиснуть в воздухе между краем столешницы и его собственной диафрагмой, после чего задал тот самый главный и убийственный вопрос: — Ему не нужен ты или вообще омеги? — Второй вариант, — нехотя, с огромным внутренним усилием и буквально выталкивая из себя эти слова сквозь плотно сжатые зубы, отозвался Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь глухо и бесцветно, сквозила глухая и беспросветная обречённость. — Тогда это ещё хуже, — вздохнув и снова, в который раз за этот разговор, покачав головой, выдал Соджун, и в его голосе, прозвучавшем теперь с той самой, мрачной и не предвещающей ничего хорошего интонацией, сквозило что-то очень похожее на сочувствие. — Если в первом случае он всё же мог в тебя влюбиться, то во втором, — сказал он и, замолчав на мгновение, словно обдумывая что-то важное или подбирая правильные слова, на самом деле он просто давал время и выдерживал эту необходимую, тяжёлую паузу для Тэхёна, позволяя ему осознать и принять всё то, что будет сказано дальше, прежде чем закончить: — Он даже может с тобой переспать, но это всё равно будет его «нет». — Это как так? — едко, с пропитанной ядом и плохо скрываемой болью усмешкой хмыкнул Тэхён и, резко, со свистом выпустив воздух через нос, он уставился на Соджуна с вызывающим и недоверчивым выражением лица. — Если ты его задолбаешь, то он трахнет тебя лишь бы ты отстал, — спокойно, без тени сомнения или колебания пояснил Соджун и, пожав плечами с невозмутимым и почти безразличным видом, словно он озвучивал давно и всем известную, прописную истину, он продолжил: — В заднице ты, скорее всего, удовольствие получишь, а вот в голове — нет, и ты попадёшь в тот самый персональный ад достигатора желаемого, когда ты получил, что хотел, но не получил, что хотел, — парадоксально, но в то же время чертовски точно и ёмко закончил он. — Я не могу не получить того, что хочу, потому что он девственник, — с уже явно, откровенно слышимым и звенящим в каждой ноте раздражением выпалил Тэхён и, продолжая смотреть на своего друга исподлобья мрачным, тяжёлым и полным закипающей ярости взглядом, он замер в ожидании ответа. — А, — осознающим, но в то же время ироничным, полным какой-то странной, горькой насмешки тоном протянул Соджун, и, откинувшись на спинку стула, он сложил руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что спор окончен. — Точно «Принц». Да-да, тогда ты получишь, — согласился он, вот только в его голосе, в этом его подчёркнуто спокойном и соглашающемся тоне не было ни единой, даже самой крошечной капли этого самого согласия. — Что сейчас-то не так? — не выдержав этой пытки, этого неопределённого и выматывающего душу разговора, хлёстко, с резкой и требующей немедленного ответа интонацией спросил он. — Из-за девственности так не вдохновляются, — хмуро пояснил Соджун, и, чуть кивнув, он указал взглядом на лежащий на столе, закрытый и молчаливый блокнот. — Намекаешь, что я в него втрескался? — насмешливо и едко, с полной ядовитого сарказма усмешкой уточнил Тэхён и, гаденько, почти торжествующе посмеиваясь, он сам же ответил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с явным, плохо скрываемым вызовом, сквозило всё то, что он так отчаянно пытался доказать: — Ты ошибся. Он сказал мне «нет», я из принципа хочу получить его «да». Ты сам сказал, он очередной мальчик-трофей. Альфа на постоянной основе мне не нужен. — Так же, как и ему омега, — парировал и, словно ушатом ледяной воды, отрезвил его Соджун, и в его голосе, прозвучавшем теперь с непоколебимой и уверенной интонацией, не было и тени сомнения. — Так и отстань от него, раз вы с ним одновременно сошлись в своих позициях. — Я не пойму, чего ты этим добиваешься? — нахохлившись, с недовольной и растерянной интонацией, какая бывает у человека, раз за разом проигрывающего спор, выдохнул Тэхён. — Потому что предчувствую, что вот это всё, — сказал Соджун и, кивнув на лежащий на столе телефон, на этот немой, но такой красноречивый символ всего происходящего, он заговорил с уверенной и не допускающей возражений интонацией, которая заставляла Тэхёна внутренне сжиматься, — размажет тебя очень знатно. — Ты хочешь, чтобы я его бросил? — с вызовом, с опасной и предупреждающей интонацией спросил Тэхён и пристально, не моргая, он уставился прямо в глаза своего старого друга. — Я ничего не хочу, — спокойно, с непоколебимой и обезоруживающей прямотой заявил Соджун, и, выдержав этот тяжёлый, давящий взгляд Тэхёна, он ответил ему такой же, ничем не замутнённой прямотой в своём собственном взгляде. — Я лишь буду морально готовиться к тому, что я тобой буду после. Займусь поисками самого хорошего вина, после которого не болит голова. — Не спейся только в этих поисках, пока будешь ждать, что этот момент настанет, — парируя и используя этот последний, жалкий и отчаянный защитный жест, сказал Тэхён, и, фыркнув, он всем своим видом дал понять — нет, не просто дал понять, а с вызовом и бравадой намекнул, — что эти поиски его верного друга будут долгими и тщетными, и вовсе не потому, что такого волшебного вина не существует в природе, а лишь потому, что с ним, с Ким Тэхёном, ничего подобного — никогда, ни при каких обстоятельствах — не произойдёт. ***** 2 февраля 2027 года. Вторник. Зайдя в свою комнату уже поздним глухим вечером и едва волоча от усталости ноги, чувствуя, как каждое, даже самое незначительное движение отдаётся тупой ноющей болью во всём теле, Чонгук, не глядя и почти не целясь, бросил свой тяжёлый набитый бумагами рюкзак куда-то около письменного стула и, даже не потрудившись раздеться, рухнул спиной на широкую мягкую постель, раскидывая руки в стороны и чувствуя, как матрас прогибается под его весом, принимая его в свои объятия, и как напряжение, копившееся в мышцах весь этот бесконечно длинный день, постепенно нехотя отпускает его. Сегодня для него был тяжёлый, невероятно выматывающий, но в то же время самый счастливый, самый ошеломляюще триумфальный день с момента их выпуска из университета. В конце прошлой недели, перелопатив, казалось, целые горы материалов и уже почти отчаявшись, Чонгук всё же сумел найти то самое, достаточно похожее на их ситуацию дело, рассмотренное последней инстанцией — Верховным судом Южной Кореи, которое можно было, с определёнными оговорками и допущениями, использовать в их безнадёжном деле мистера О Минсока, и истцами в том, найденном им деле, выступала пожилая супружеская пара — альфа мистер Хан и его супруг-омега господин Хан, которые обратились с иском к одному омеге, являвшемуся, как они долгое время искренне и наивно полагали, оммой их обожаемых, ненаглядных внуков — детей их трагически погибшего несколько лет назад сына-альфы, и эта пожилая пара была безмерно, всей душой рада возможности видеться со своими внуками, заниматься с ними, заботиться, проводить с ними всё свободное время, забирать их к себе на выходные и каникулы и выполнять все те обязанности, которые, как единодушно считается в их обществе, должны выполнять любящие дедушки, но вскоре, когда у одного из этих внуков случились серьёзные, неожиданные проблемы со здоровьем и всех ближайших родственников начали в срочном порядке проверять на совместимость, данных дедов, господ Хан, даже не пригласили на обследование, и они, движимые тревогой и любовью, пришли в больницу сами, и уже там, после той самой проверки, которую они провели по своей собственной, частной инициативе и за свой счёт, выяснилось то самое, шокирующее и перевернувшее их жизнь с ног на голову обстоятельство: они оказались этим детям, этим якобы родным внукам, просто посторонними, чужими по крови людьми, и, не понимая, как такое вообще могло произойти, ведь данные об их внуках были внесены в государственную систему, а узнали они о существовании этих внуков только после открытия наследства своего умершего, горячо любимого сына, господа Хан начали своё собственное, дотошное и въедливое расследование, и очень скоро выяснилось, что тот самый омега, а если точнее — омма этого омеги, который и родил двух этих якобы внуков, просто-напросто, пользуясь своим высоким служебным положением и доступом к закрытым базам данных, задним числом поменял в государственной системе аппу для своих внуков, чтобы те, не имея по факту никаких прав, могли получить солидное наследство от их бездетного, но весьма и весьма обеспеченного покойного сына-альфы и, разумеется, от самих богатых и влиятельных дедов. В данном конкретном деле, которое Чонгук изучил от корки до корки, фигурировало множество самых разных статей, по которым в итоге, после долгого и скандального разбирательства, обвинили и самого омегу с его приплодом, и омму этого омеги, но Чонгук, перечитывая сухие строки приговора, нашёл в этом решении то самое, самое важное и сокровенное, что могло помочь их собственному клиенту, мистеру О Минсоку: Верховный Суд Южной Кореи своим непререкаемым авторитетом предписал, что выполнять предусмотренные Семейным кодексом обязательства обязаны только те лица, которые находятся в соответствующем, чётко определённом законом статусе, а так как забота о детях лежит исключительно и всецело на их родителях и ни на ком другом, то даже самые что ни на есть настоящие, кровные и законные деды не обязаны, по сути, заботиться о своих внуках, а уж подделанные и фальшивые — тем более никому и ничего не должны, и в связи с этим Суд постановил, что помимо того, что данный нечестный омега обязан вернуть всё полученное наследство в полном объёме или же, в противном случае, компенсировать полную стоимость незаконно наследованного имущества, этот омега также обязан компенсировать все до последней воны подтверждённые и доказанные затраты на этих внуков, которые понесли обманутые, введённые в заблуждение деды, а также — и вот это было самое главное, самое ценное — выплатить им справедливую, соразмерную плату за всё то время, что они потратили на уход и заботу, по ставке средней, официально зафиксированной зарплаты профессионального няня за весь этот долгий, многолетний период. Именно это решение, эта конкретная, чётко прописанная и утверждённая высшей судебной инстанцией формулировка развязывала Чонгуку руки и давала законное и неоспоримое обоснование для их собственных требований, потому что Верховный Суд буквально, чёрным по белому, прописал в своём решении именно то, что так долго и мучительно искал Чонгук: обязанности по уходу, по обеспечению семьи, супруга, детей и внуков должны возлагаться только и исключительно при наличии определённого, зафиксированного государством и законом статуса, вытекающего из норм семейного законодательства, и единственное, что у их собственного клиента, мистера О Минсока, было за душой из этого перечня — это его неоспоримый, закреплённый в свидетельствах о рождении статус аппы своих собственных детей, и это, увы, было тем единственным пунктом, что выпадал из их списка потенциальных возможностей для взыскания, потому что доказать всё остальное — весь этот бесконечный, многолетний объём услуг — теперь, с учётом найденного прецедента, не составляло особого труда. Чонгук, действуя быстро, решительно и не давая себе ни минуты на передышку, взял показания соседей, бывшей и некоторой действующей, лояльной к мистеру О прислуги, изучил и приобщил к делу видеозаписи прошлых, ещё досудебных встреч мистера О Минсока и господина О Джэхёна, проводившихся в присутствии их адвокатов, где господин О, этот надменный, самоуверенный архитектор, в деталях, смакуя каждое слово и унижая своего бывшего партнёра, расписывал, почему тот, мистер О, ничего, ровным счётом ничего не получит после их расставания, и попутно, сам того не осознавая, рассказывал о том, как мистер О полностью утонул в этой бесконечной, засасывающей бытовой рутине, как он стал жалким, скучным и неинтересным, постоянно занятым лишь домом, бытом, детьми, стиркой и готовкой, и как их сексуальная жизнь, некогда яркая и страстная, давно превратилась в унылое, механическое действо, совершаемое строго по расписанию. Все эти разрозненные, но такие красноречивые куски мозаики, собранные воедино, давали им полный, исчерпывающий и не подлежащий сомнению объём доказательств того, чем именно и как долго, изо дня в день и из года в год, занимался мистер О в доме своего несостоявшегося супруга. Решив всё же действовать и не откладывать дело в долгий ящик, Хосок, их мудрый и умудрённый опытом начальник, назначил официальную встречу господину О Джэхёну и его адвокату, предлагая им, пока ещё в досудебном порядке, заключить мировое соглашение с очень щедрыми, с их точки зрения, но невероятно унизительными с точки зрения самого архитектора, отступными для мистера О Минсока, что поначалу вызвало у той, противной стороны, лишь шокированный, нервный и полный недоверия смех, но когда они, отсмеявшись, не получили от Хосока такой же веселящейся или хотя бы смущённой, сконфуженной реакции, они, всё ещё не веря в серьёзность происходящего, нехотя согласились на эту встречу. Хосок, в своей неизменной, благородной манере, никогда не любил присваивать чужие лавры себе, а потому великодушно разрешил изначально «солировать» — если это слово вообще можно было применить в рамках столь официальной юридической встречи — именно Чонгуку, чем едва не довёл бедного, ещё не оперившегося стажёра до самого настоящего инфаркта миокарда, но Чонгук, глубоко вздохнув, взяв себя в руки и настраиваясь в течение нескольких долгих, мучительных дней, мысленно и письменно репетируя каждое слово, каждый аргумент и каждый жест перед зеркалом, в итоге согласился, чувствуя, как от одной только мысли об этом у него холодеют пальцы. Когда же господин О Джэхён и его адвокат — желчный и видавший виды омега по фамилии Хван — наконец соизволили явиться на эту встречу, они, выслушав краткое вступительное слово Хосока, который лишь мельком озвучил, что его новый стажёр кое-что нашёл и что им, уважаемым господам, непременно стоит это выслушать, заметно сквасились, скривились и, переглянувшись между собой с той самой кислой и брезгливой миной, явно и недвусмысленно выражали своё недовольство и плохо скрываемое раздражение тем обстоятельством, что их, таких важных и занятых персон, посмели отвлечь от дел какой-то, по их мнению, несусветной студенческой глупостью, и именно это их выражение лиц — эти поджатые, надменные губы, эти закатанные к потолку глаза — на самом деле стало их самой первой, самой фатальной и самой непростительной ошибкой, потому что внутри Чонгука, сидевшего до этого смирно и почтительно, вдруг, словно из самых глубин его существа, поднялась такая огромная, всепоглощающая волна ледяного, концентрированного гнева, которая под самый корень, без остатка смыла всё его предыдущее, парализующее волнение, заставляя его непроизвольно, но гордо выпрямить спину, расправить затёкшие плечи и начать строгим, холодным и безжалостно менторским тоном, не допускающим ни тени сомнения или колебания, рассказывать им — этим двум самодовольным, уверенным в своей безнаказанности омегам — о том, что они отныне могут выбирать: либо они прямо сейчас, не сходя с этого места, соглашаются на предложенное им мировое соглашение, причём исключительно и только для ускорения и без того затянувшегося процесса, либо они заходят в очень долгий, нудный, изматывающий и невероятно дорогостоящий судебный процесс, который они, Чонгук и его команда, будут с упорством носорога тащить через все возможные инстанции вплоть до самого Верховного суда, потому что те самые уважаемые судьи, которые вынесли то самое, ключевое и прецедентное решение по делу, найденному Чонгуком, всё ещё работают и заседают в Верховном суде, и они, вне всяких сомнений, примут точно такое же, аналогичное решение и по этому спору, где они уже точно, припечатав и не оставив камня на камне, докажут все многочисленные и разнообразные роли мистера О Минсока: и повара, и домработника, и организатора семейных мероприятий, и стилиста, и дизайнера интерьеров, и личного водителя, и няня для их общих внуков, и даже, если до этого дойдёт и потребуется, роль эскорта, оказывавшего интимные, сексуальные услуги своему единственному и постоянному клиенту, и, закончив эту обличительную тираду, Чонгук, чувствуя, как от выброса адреналина у него дрожат кончики пальцев, предоставил им полный, детальный и скрупулёзный финансовый расчёт по средней рыночной стоимости каждой из перечисленных услуг, подняв и проанализировав данные за все годы их так называемого брака, и умножив их на всё время совместной жизни этих недосупругов, и в итоге у него получилась такая астрономическая, такая немыслимая и ошеломляющая сумма, единовременная выплата которой предполагала бы, что господин О Джэхён, этот надменный и самоуверенный архитектор, отдаст всё своё, до последней нитки, движимое и недвижимое имущество, и всё равно ещё останется должен — и их юридической фирме, ведь все судебные расходы они, разумеется, тоже с него взыщут. Пройдя по очереди и в полной мере все классические стадии принятия неизбежного — от отрицания, ярости и торга до глухой, беспросветной депрессии, — в какой-то момент беседы им даже пришлось, на всякий случай, вызвать охрану в их переговорную комнату, но в итоге, сломленные и подавленные, господин О Джэхён и его адвокат всё же попросили немного времени для детального и конфиденциального обсуждения этого внезапно свалившегося на них вопроса тет-а-тет. Оставив их вдвоём в той самой переговорной, где так стремительно разворачивалась эта драма, Хосок, Чонгук и Юнги вышли в пустой, гулкий и залитый холодным флуоресцентным светом коридор, где они, не сговариваясь и даже не глядя друг на друга, просто остановились и молча, затаив дыхание, ждали вердикта, даже как-то неосознанно, на подсознательном уровне, опасаясь хоть что-то произнести вслух и боясь спугнуть эту хрупкую, едва затеплившуюся надежду. Через долгих, мучительных двадцать минут, показавшихся им вечностью, тяжёлая дверь переговорной наконец со скрипом отворилась, и адвокат Хван, выглядевший так, словно он только что проглотил целый лимон, нехотя и сквозь зубы пригласил их вернуться обратно, предлагая незамедлительно, здесь и сейчас, начать обсуждать конкретные, практические условия их капитуляции, то бишь мирового соглашения. Они, разумеется, ещё какое-то время пытались изворачиваться и выкручивать ситуацию в свою пользу, взывая к каким-то воображаемым трудностям бизнеса и прочим ничего не значащим формальностям, но Чонгук, которого неожиданно поддержал Хосок, стояли неколебимо, как скала: пятьдесят на пятьдесят, и точка, потому что именно такова, ни больше ни меньше, была воля их глубоко уважаемого доверителя, мистера О Минсока, который в случае успешного мирового соглашения хотел только и исключительно восстановления попранной справедливости, а не тотальной, разорительной «юридической войны», которую они, адвокаты, готовы были развязать лишь в случае категорического отказа в мировом соглашении. В итоге, после долгих и утомительных препирательств, сойдясь на этих заветных пятидесяти на пятьдесят, они пригласили в переговорную и самого мистера О Минсока, который всё это долгое и напряжённое время смиренно и терпеливо ожидал окончания их битвы в кабинете Хосока, и уже в его присутствии они наконец подписали и заверили это долгожданное, выстраданное и полностью устраивающее их клиента мировое соглашение, по которому господин О Джэхён, скрипя зубами и сгорая от стыда и унижения, официально, под запись, брал на себя чёткие и недвусмысленные обязательства по передаче мистеру О Минсоку определённого, весьма значительного имущества и по выплате крупной, солидной денежной компенсации. Несмотря на то, что это дело, разумеется, ещё требовало тщательной и кропотливой дальнейшей работы по контролю за реальным, фактическим переводом этих огромных денег и за законной, бюрократически выверенной процедурой замены собственника во всех соответствующих реестрах, это, по сути, уже была их первая, оглушительная и безоговорочная победа, которую Хосок, Чонгук и Юнги, не сговариваясь, решили немедленно отметить в очень даже приличном, уютном и атмосферном ресторане, расположенном буквально в двух шагах от их офиса. И хотя все они прекрасно понимали, что уже завтра, ни свет ни заря, им снова нужно будет, превозмогая похмелье, идти на работу, они отметили этот успех на славу, от души и с размахом, в итоге уже далеко за полночь вызывая себе по отдельному такси и расползаясь по домам. Чонгук и Юнги, с трудом держась на ногах и поддерживая друг друга, буквально ввалились в свою притихшую, погружённую в сон квартиру и, едва скинув обувь, молча разбрелись по своим комнатам, и теперь, лёжа на спине и бессмысленно глядя в потолок, Чонгук смотрел на то, как перед его плывущим, расфокусированным взором медленно и величаво вращается комната, и пытался, мучительно и безуспешно, собрать свои разбегающиеся, путающиеся мысли во что-то хотя бы отдалённо внятное и связное. Рывком, сделав над собой неимоверное усилие, он резко поднялся на постели и сел, и, осмотревшись по сторонам с той самой пьяной и преувеличенной серьёзностью, он попытался выстроить в своей голове хоть какую-то логическую последовательность самых необходимых, неотложных действий, и, шатаясь, встал и побрёл, цепляясь за стены, к своему рюкзаку, чтобы достать оттуда телефон и обязательно, во что бы то ни стало, поставить на нём будильник на утро. Разблокировав экран и чуть не выронив телефон из непослушных, онемевших пальцев, Чонгук замер как громом поражённый, чувствуя, как приличная, ощутимая часть окутавшего его мозг алкогольного дурмана моментально, без следа уходит под воздействием воображаемого ледяного ушата холодной воды, потому что на ярком, светящемся экране перед ним висело уведомление о непрочитанном сообщении, отправленном ещё долгих, мучительных восемь часов назад, и в этом сообщении, подписанном до боли знакомым именем, значилось всего два коротких, но заставивших его сердце пропустить удар слова: «Привет, сладкий». Даже не задумавшись — ну, или почти не задумавшись — о том, сколько сейчас, собственно, времени и насколько это вообще уместно и прилично, и всё ещё находясь под властным, дурманящим воздействием второй, оставшейся части алкоголя, Чонгук, повинуясь какому-то внезапному, безрассудному порыву, несколько раз неуклюже ткнул непослушным пальцем в яркий экран и, даже не успев толком испугаться содеянного, поднёс зазвонивший телефон к пылающему уху. Гудки — долгие, тягучие — резко, на середине, оборвались, и на том, невидимом конце линии послышался сперва тихий, насмешливый выдох, а затем зазвучал — протяжно, медленно, со смакованием каждого слова — этот до боли знакомый голос: — Ты решил обо мне вспомнить? — Прости, — выпалил Чонгук и, чувствуя, как от волнения перехватывает горло, он, запинаясь, продолжил: — Я правда не видел. Сегодня было очень важное дело, я даже телефон в руки не брал, я не видел, я надеюсь, я не сорвал ничего важного. — Если бы это было что-то прям важное, то я бы позвонил или приехал, — хмыкнув с лёгкой и почти равнодушной интонацией, которая не могла обмануть Чонгука, обозначил Тэхён, между делом словно бы невзначай напоминая, что он прекрасно знает и то, где работает Чонгук, и то, где тот теперь живёт. — Я просто хотел пригласить тебя составить мне компанию за ужином. Дело хоть стоило того, чтобы лишиться изысканной еды? — спросил он, и в его голосе, под маской этого лёгкого, необязательного подтрунивания, Чонгук явственно, отчётливо расслышал плохо скрываемый жгучий интерес. — Да, — выдохнул он и, от переполнявших его эмоций и острого, почти детского желания похвастаться, невольно выпрямился, стоя посреди своей тёмной комнаты. — Я нашёл одно дело в Верховном суде, которое помогло нам отстоять нашего клиента, и вместо того, чтобы омега, который за всю их долгую фактически совместную жизнь так и не оформил союз со своим альфой, оставил своего несупруга с пустыми карманами, — говорил он, всё ещё ощущая, с каким огромным трудом его заплетающийся язык ворочается во рту и как тяжело ему сейчас даётся формулирование сколько-нибудь сложных и связных мыслей, — в общем, у нас теперь мировое соглашение, где имущество делится пятьдесят на пятьдесят. — Ого, — искренне, с плохо скрываемым уважением оценил Тэхён, и Чонгук, услышав это, почувствовал, как внутри разливается тёплое, самодовольное удовлетворение. — Это как ты умудрился такое провернуть? — Просто сказали, что мы предъявим к нему требования об оплате услуг нашего клиента как повара, уборщика, няня и прочего на протяжении всей их жизни, — кратко, стараясь не углубляться в юридические дебри, пояснил Чонгук, для устойчивости хватаясь свободной рукой за спинку стоящего перед ним стула. — Да, это было бы дольше, нуднее, труднее, но у нас были просто прекрасные перспективы в Верховном суде, поэтому другая сторона согласилась на пятьдесят процентов, нежели чем на сто и плюс ещё остаться в должниках. — Прекрасный результат, — похвалил Тэхён, и на фоне его голоса вдруг раздался резкий, отдалённый гудок клаксона, и Чонгук, вздрогнув, только в этот момент осознал, что Тэхён, оказывается, сидит в машине и куда-то едет. — Особенно если учесть, что ты работаешь там всего пару недель. — Это да, — согласился Чонгук, рассеянно кивая в пустоту, — но это просто случайность, везение, меня на эту мысль сподвиг тот фильм. — Я уже понял, — усмехнулся Тэхён, и в трубке на несколько секунд повисла наполненная недосказанностью тишина, прежде чем он продолжил, и его голос, прозвучавший теперь с хитрой и вкрадчивой интонацией, не предвещал ничего хорошего: — То есть ты не будешь отрицать, что я частично, косвенно и судьбоносно причастен к твоему триумфу? — Что ты имеешь в виду? — напряжённо, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия, уточнил Чонгук. — Судя по твоему голосу, с коллегами ты это уже отметил, но не со мной, — хмыкнув в своей обычной, хорошо знакомой манере, пояснил Тэхён, и его намёк был более чем прозрачен. Выдохнув — тяжело, обречённо — и быстро, в уме, прокрутив всё то, к чему этот невозможный омега его сейчас подводит, Чонгук наконец сдался: — Хорошо, мы сходим в ресторан. — Несомненно, — с готовностью поддержал его Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с довольными, сытыми нотками, сквозила предвкушающая интонация, — это ты мне компенсируешь, но я тут, совсем случайно, нахожусь недалеко от твоего дома, — добавил он как бы между делом, небрежным тоном, которым обычно сообщают о не стоящих внимания пустяках, и при этом он, разумеется, умолчал о том, что на самом деле он целенаправленно ехал к Чонгуку, так как эта его долгая, многочасовая тишина порядком напрягла и не на шутку обеспокоила Тэхёна, особенно с учётом того прискорбного факта, что даже Юнги так же нагло и бессовестно проигнорировал его собственное сообщение, отправленное пару часов назад. — Так что я сейчас куплю вина и скоро буду у тебя. Жди, — сказал он, и в его голосе, перед тем как он, коротко усмехнувшись, сбросил вызов, Чонгуку послышалось что-то очень похожее на ласковый, но не терпящий возражений приказ. Чонгук, стоя посреди комнаты, смотрел на экран своего телефона, где высветилось безжалостное уведомление о завершённом вызове, и, ошарашенно, словно выброшенная на берег рыба, открывал и закрывал рот, не в силах поверить в эту вопиющую, возмутительную наглость, и лишь спустя добрый десяток секунд он, опомнившись, принялся судорожно, снова и снова набирать номер Тэхёна, но тот, словно издеваясь, просто не брал трубку. Поняв всю тщетность и бесполезность этих отчаянных попыток, Чонгук, пошатываясь и держась за стены, вышел в гостиную, подошёл к выходу на балкон и, распахнув дверь, впустил в комнату обжигающе-холодный, колючий февральский воздух, вглядываясь вниз, на залитую жёлтым светом фонарей пустынную улицу, в томительном, нервном ожидании. Тот действительно, будто по волшебству, оказался около его дома уже минут через пятнадцать, и Чонгук, глядя сверху, видел, как его хищный, приземистый автомобиль плавно, почти бесшумно запарковался у тротуара, как из него вышел сам Тэхён, неся в руке какую-то тёмную бутылку вина, и как он, не оглядываясь и не сомневаясь, направился прямо к его подъезду. Чонгук, мысленно чертыхнувшись, сразу же, не теряя ни секунды, рванул ко входной двери и, распахнув её, встал в проёме, скрестив руки на груди и всем своим видом стараясь выразить крайнюю степень недовольства, но при этом он всё же помнил о мирно спящем где-то в недрах квартиры Юнги, которого будить истошным дверным звонком было бы форменным свинством. Лифт на их этаже мягко, мелодично звякнул, и на залитую приглушённым светом площадку вышел Тэхён, и, сразу же безошибочно повернувшись в нужную сторону, он направился к нему, на ходу осматривая Чонгука с ног до головы и довольно, собственнически улыбаясь одними лишь уголками своих блестящих карих глаз: весь этот разомлевший от алкоголя, растрёпанный и потерявший свою привычную настороженность образ альфы был Тэхёну сейчас невероятно, просто до умопомрачения по душе, и даже его напускной, хмурый и недовольный вид, всю серьёзность которого так предательски и так явно сбивал этот алкогольный дурман — эти чуть порозовевшие, словно тронутые морозом щёки, этот расфокусированный, блуждающий взгляд и эти отяжелевшие, полуприкрытые веки, — ни капли его не портил. Зайдя в квартиру и одним лишь своим уверенным, плавным напором вынуждая Чонгука попятиться, развернуться и оказаться прижатым спиной к холодной, жёсткой стене в коридоре, Тэхён на мгновение замер, вглядываясь в его пьяные, растерянные глаза, и выдохнул: — Поздравляю с первой победой, — сыто, с глубокой и обволакивающей интонацией проговорил он и, чуть склонив голову набок, добавил с лёгкой, довольной усмешкой: — Видишь, как важно соглашаться на встречи со мной, это в прямом смысле может решить твою судьбу, — и, наступая пятками на задники собственных ботинок и ловко, не глядя, отбрасывая их в сторону, он уже двинулся по коридору в сторону кухни, совмещённой с гостиной. — А что, я имею право отказаться от встречи? — не повышая голоса, помня о Юнги, спросил Чонгук, когда наконец, заперев входную дверь, он пришёл вслед за ним на кухню, где Тэхён уже не только небрежно, одним движением скинул своё длинное, тяжёлое пальто на спинку стула, но и, ориентируясь в чужой, незнакомой обстановке с лёгкостью заправского разведчика, деловито открывал и закрывал ящики в поисках штопора и винных бокалов. — Нет, конечно, — с широкой, ироничной и оттого ещё более обескураживающей улыбкой протянул Тэхён, даже и не думая давать какие-либо пояснения насчёт того, правда ли это или очередная из его бесчисленных саркастичных шуток, и при этом он с тихим, удовлетворённым хлопком профессионально откупорил бутылку и принялся разливать густое, золотистое вино по бокалам, которые совсем недавно появились в этой квартире благодаря стараниям начавшего активно обживаться и закупаться всем необходимым Юнги. — Ну что, сладкий, — начал он и, взяв один из тяжёлых, прозрачных фужеров за тонкую ножку, он протянул его Чонгуку, — за твой триумф, — сказал он, и они коротко, почти беззвучно чокнулись, и Тэхён, поднеся свой бокал к губам и делая первый, крошечный глоток, продолжал неотрывно, жадно смотреть на Чонгука, который в этот момент тоже поднёс свой бокал к губам, но, делая глоток, он блаженно на секунду прикрыл глаза, и поэтому не видел, каким откровенным, голодным и полным самого неприкрытого желания взглядом Тэхён смотрит на его чуть припухшие, влажные от вина губы, прижавшиеся к холодному, запотевшему стеклу, и как его кадык, этот острый, такой беззащитный выступ на его длинной, открытой и до дрожи соблазнительной шее, мерно поднимался и опускался при каждом глотке. Допивая вино до самого донышка одним долгим, протяжным движением, Чонгук, запрокинув голову, ещё сильнее, ещё беззащитнее выставил на всеобщее, точнее — на его, Тэхёна, — обозрение свою гладкую, чуть поблёскивающую в мягком свете кухонных ламп шею, и Тэхён, заворожённый этим зрелищем, заставил себя насильно, почти с физической болью моргнуть, чтобы хоть на мгновение отмереть от того морока, который на него навела эта светлая, явно чуть солоноватая после целого, выматывающего рабочего дня кожа. — Если мы продолжим так пить, — выдохнул Чонгук, опуская наконец свой бокал и чуть пошатнувшись от внезапного, резкого головокружения, и, потеряв на секунду равновесие, он непременно бы упал, если бы не мгновенно взметнувшаяся и обхватившая его за талию, удержавшая его рука Тэхёна, — то я так и до своей спальни не дойду, — закончил он и, высвободившись из этого спасительного, но такого опасного полуобъятия, направился к холодильнику, доставая оттуда всё подряд — остатки еды, всевозможные закуски — и одновременно шаря в шкафчике, извлекая оттуда упаковки с разноцветными, хрустящими снеками, и он переносил всё это на стол, не глядя, в то время как Тэхён, не будь дурак, вновь до краёв, щедрой рукой наполнил их опустевшие бокалы, прекрасно видя и осознавая, что Чонгук уже более чем достаточно пьян, но абсолютно не имея ни сил, ни желания отказать себе в этой маленькой, порочной прихоти. Усадив всё ещё сопротивляющегося, но уже совсем сонного Чонгука за их квадратный, застеленный светлой скатертью стол, Тэхён сел не напротив, а на соседний стул, и, повернувшись к альфе всем корпусом, он принялся жадно слушать этот подробный и невероятно эмоциональный рассказ, который Чонгук, забываясь и увлекаясь, вёл, срываясь временами на повышенный, возбуждённый тон, но сразу же испуганно и виновато вспоминал о спящем за стеной Юнги и понижал громкость до едва различимого, интимного шёпота, для чего ему приходилось придвигаться всё ближе и ближе к терпеливо, с наслаждением внимающему Тэхёну, и Тэхён, пользуясь этим его размягчённым, беззащитным состоянием и бессовестно играя на его увлечённости и эйфории, раз за разом подливал золотое вино именно и только в бокал Чонгука, себе же он лишь для проформы, для поддержания видимости, едва заметно обновлял содержимое своего фужера, и в итоге, в результате всех этих хитрых, незаметных манипуляций, они вдвоём, за милой, непринуждённой беседой, приговорили всю бутылку до самого донышка, причём сам Тэхён, по чести и совести, выпил за весь вечер едва ли один полный бокал, да и от второго отпил лишь половину, тогда как всё остальное вино, вместе с горами закусок и снеков, с аппетитом и без остатка умял совершенно опьяневший Чонгук, которого под воздействием этого коварного, дурманящего напитка уже окончательно, до состояния полусна, разморило, и его речь стала медленной, тягучей и лишённой всякой былой энергии. — Тебе не пора домой? — спросил он, с трудом разлепляя тяжёлые, непослушные веки, и, подперев пылающую щёку кулаком, он посмотрел на Тэхёна с пьяной, бессмысленной требовательностью. — Бутылка уже пуста. — Я же выпил, — понизив свой голос до самого вкрадчивого, проникновенного шёпота, с хитрой и многообещающей интонацией протянул Тэхён и, чуть подавшись вперёд, он заглянул в эти совершенно пьяные, беззащитные глаза. — Ты не оставишь меня у себя? — Нет, — выпрямившись на стуле и постаравшись, насколько это вообще было возможно в его теперешнем состоянии, придать своему голосу твёрдость и непреклонность, выдохнул Чонгук, и, истратив на первую часть своего предложения все жалкие остатки сил и концентрации, он к концу этой фразы уже говорил более рвано, сбивчиво, но всё ещё достаточно разборчиво: — Если сам не можешь вести, то вызови такси. Ты здесь не будешь. — Ясно, — хмыкнул Тэхён, и, на самом деле, в глубине души он вовсе и не рассчитывал на какой-то иной, положительный ответ, тем более что он, будучи реалистом, прекрасно догадывался, что наутро, протрезвев и не разобравшись толком в деталях произошедшего, Чонгук с большой долей вероятности решит его, Тэхёна, прибить на месте, а Тэхёну, при всём его фатализме, пока что ещё вполне хотелось пожить, и потому он, не став спорить и настаивать, молча поднялся со своего стула, взял со спинки стоящего рядом стула своё небрежно брошенное пальто, и, залпом, одним махом допив остатки своего вина, он направился к выходу, слыша за своей спиной, как вслед за ним, не спеша и ощутимо мотаясь из стороны в сторону, словно маятник, бредёт Чонгук. На ходу, не останавливаясь, он накинул на плечи тяжёлое пальто, и уже около самой входной двери, наклонившись, он всунул ноги в свои ботинки и, чуть наклонившись и помогая себе пальцами, протолкнул пятки внутрь, а после — резко, одним плавным, текучим движением — выпрямился, глядя на этого разомлевшего, сонного, тёплого и такого близкого Чонгука, который стоял сейчас к нему непозволительно, просто до неприличия близко, и медленно, как в замедленной съёмке, моргал. — Хорошей дороги, — зевая, прикрыв рот ладонью, выдал Чонгук, а после, по какому-то странному, детскому и совершенно бессознательному внутреннему рефлексу, он почмокал своими припухшими, влажными губами, и именно это — это короткое, невинное и до ужаса интимное движение — стало той самой, последней и решающей отправной точкой для Тэхёна, который сам в этот самый момент тоже всё ещё находился под властью выпитого, хоть и небольшого, алкоголя. Подавшись вперёд — быстро, стремительно, словно змея, бросающаяся на добычу, — и уже привычным, отработанным до автоматизма движением обхватив Чонгука за талию и притягивая его к себе, Тэхён прижался своими горячими, сухими губами к его мягким, чуть приоткрытым от удивления губам в быстром, почти невесомом, мимолётном поцелуе, после чего так же стремительно он отдёрнул корпус и лицо назад, настороженно и неторопливо отодвигаясь от совершенно оторопевшего, застывшего на месте Чонгука. — Я только что украл твой первый поцелуй? — спросил он, и в его голосе, прозвучавшем в этой пронзительной, звенящей тишине, одновременно, в странной, гремучей смеси, слышалось и эгоистичное, самодовольное желание услышать утвердительное «да», и, как ни странно, искренняя, почти молящая надежда на отрицательное «нет», потому что он всё же, краем своего замутнённого страстью рассудка, осознавал, что завтрашняя реакция протрезвевшего Чонгука на кражу самого первого в его жизни поцелуя будет, мягко говоря, крайне и исключительно негативной. — Нет, — ответил Чонгук, явно, судя по его расфокусированному взгляду, не до конца осознавая, что именно он сейчас делает и к каким последствиям это приведёт, и начал, медленно запинаясь: — Я уже цело… Договорить ему не дали. Тэхён, услышав это, сорвался с места, будто сорвавшаяся с привязи гончая, и в одно мгновение его рот накрыл рот Чонгука, целуя его пылко, страстно, дерзко, с откровенной, ничем не прикрытой провокацией, и его язык, горячий и требовательный, без тени сомнения или робости толкнулся внутрь, заполняя собой всё пространство, наслаждаясь этим пьяным, пряным вкусом и невероятной, податливой мягкостью его губ, и через какое-то, растянувшееся в бесконечность время, Чонгук, который сперва замер, не дыша, вдруг начал отвечать — сперва робко, неумело, а затем всё более и более жадно, входя во вкус, отвечая на этот поцелуй со всей той страстью, которую он так долго и так тщательно подавлял в себе. Чувствуя, что он, кажется, достиг того самого абсолютного максимума, на который он только мог рассчитывать от этой внезапной, спонтанной встречи, Тэхён, сделав над собой титаническое усилие воли, резко, одним рывком прервал их затянувшийся, опьяняющий поцелуй и, проигнорировав раздавшееся в ответ недовольное, протестующее мычание Чонгука, выдохнул, и его голос, прозвучавший хрипло и сбивчиво, был полон того самого мучительного и непривычного для него самого уважения: — Ты пьян, я не должен этим пользоваться, — сказал он и, сделав небольшой, но такой трудный для него сейчас шаг назад, он заботливо поддержал пошатнувшегося, чуть не рухнувшего вперёд Чонгука ладонью вытянутой руки, и в его голове, где-то на самой границе сознания, билась одна-единственная, отчаянная и трусливая мысль-надежда: что затуманенный, пьяный разум Чонгука, вопреки всему, запомнит и сохранит именно эти его, Тэхёна, последние слова, а не тот неоспоримый факт, что это он, Ким Тэхён, первым, беспардонно и по собственной инициативе, полез со всеми этими поцелуями. — Ты уже воспользовался, — хмыкнул Чонгук, и, убрав его руку, он, пошатываясь, сам отошёл от Тэхёна, приблизился к стене и, обессиленно привалившись к ней плечом, добавил, тяжело, пьяно вздыхая: — Ещё бы завтра об этом вспомнить и высказать всё, что я о тебе думаю. — И что ты обо мне думаешь? — не сдержавшись и не в силах устоять перед этим пьяным, многообещающим и таким опасным соблазном, протянул Тэхён и, словно под гипнозом, придвинулся к Чонгуку, тоже устало приваливаясь плечом к прохладной, выкрашенной в белый стене, ожидая ответа. — Что тебе пора домой, — хмыкнув и явно потешаясь над тем, как мгновенно, словно по волшебству, вытянулось и скисло лицо Тэхёна, который, без сомнения, рассчитывал и жаждал получить от его пьяного, развязанного алкоголем мозга куда больше неприкрытой, обнажённой правды, выдохнул Чонгук и, оттолкнувшись от стены, он открыл входную дверь и, держа её нараспашку, замер в ожидании, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена, — а мне спать. Цокнув языком и быстро, с профессиональной сноровкой оценив обстановку и поняв, что третьего, ещё более сладкого поцелуя ему сегодня, увы, не урвать, да и сказать, по большому счёту, больше нечего, Тэхён, не проронив больше ни слова, вышел из квартиры и, спустившись на лифте вниз, вышел на холод, к своей припаркованной у тротуара машине. Сев за руль и поёжившись от холода, он быстро, трезво оценил своё состояние: выпил он, если уж по совести, не так уж и много, чтобы не суметь без приключений доехать до своего собственного дома, и, заведя мотор и плавно отъезжая от тротуара, он, сосредоточенно глядя на дорогу, даже не подумал и не счёл нужным поднять свой взгляд на тёмные, слепые окна той квартиры, из которой он только что вышел, и поэтому он, разумеется, не видел, как Чонгук, стоя у холодного, запотевшего от его дыхания оконного стекла на балконе, убеждался, что он, Тэхён, действительно, по-настоящему уехал, и как он после этого, шумно, с присвистом выдохнув так, что стекло перед ним на мгновение затуманилось, прислонился к нему пылающим лбом и, чувствуя, как всё его тело сотрясает крупная, нервная дрожь, тихо, почти беззвучно выругался, думая о том, какой же он, чёрт побери, непроходимый и конченый дебил.