Синдром Эхо

      Сладковатый резкий запах, принесённый ветром, предвещающим скорый ливень, дотронулся до колен Саманты под юбкой. В этот момент она захлопывала дверь на веранду. Озон окутывал местность ольфакторным шлейфом, на улице задушило пуще прежнего. То был запах надвигающихся молний, запах божьих слёз, вскоре польющихся с тёмного сливового неба.       В столовой уже было накрыто: овальный стол, льняная жёсткая скатерть песочного цвета, ваза с сухоцветами, наполненные салатницы, стоящие полукругом вокруг вазы, декантер с жёлто-зеленоватым напитком, полная сервировка на всех обитателей дома, кроме одного.       На ужин доктор Стэнфорд Пайнс, понятное дело, являться и не собирался. А впрочем, Саманта совершенно ничего по этому поводу не почувствовала, спокойно накрыв в столовой на четверых. Навязанное пустое гостеприимство — наверное, именно его ощущал новый гость. Это было его делом. Саманта просто была хорошей хозяйкой.       Джонатан, предупредив по телефону, вернулся из участка на час позже обычного, взвинченный и усталый, повесил шляпу и форменную утеплённую куртку на рогатую вешалку. С порога спросил, что будут пить. Напольные часы на верхнем этаже прогрохотали набатным колоколом: восемь вечера.       — Рислинг, — ответила Саманта, внимательно оглядывая мужа.       — Скотч остался?       — Нет. Но есть полбутылки шартрёза, того, что привозила Хелен.       — Отлично. — Он потёр костяшкой большого пальца между бровей. — Будет дижестив.       Саманта решила подождать, пока Джо сядет за стол, расслабится и сам решит, когда нужно будет рассказать о прошедшей (и очевидно стрессовой) смене. В конце концов, Блэр всё равно его спросит. Она всегда спрашивает, если не хочет говорить о себе и своём дне. Кажется, сегодня была именно такая ситуация.       Джонатан, будучи единственным мужчиной за столом, — не считая тестя, который, на удивление, без труда спустился со своих мастерских небес при помощи трости, украшенной маленькой медвежьей головой, — принялся разливать вино по трём тюльпанообразным бокалам, как только отодвинул стул в столовой. Саманта аккуратно накладывала главное блюдо вечера по тарелкам.       — Слюнки уже текут, дорогая, — радостно сказал мэр, когда дочь поставила тарелку гамбо перед ним. — Джо, налей и старику.       Саманта отвернулась от кастрюли, пристроенной на столике для подачи, прострелила мужа острым взглядом и вздёрнула палец.       — Не смей!       Джонатан вздохнул, пожал плечами и виновато улыбнулся тестю. Пристроил тяжёлый декантер среди эмалированных салатниц.       — Отец, прости, но босс тут не я. Дом — не мой участок.       — Знаете, один бокал вина в день защищает от деменции. — Юстас покрутил в руках пока ещё пустой стакан, предназначенный для безалкогольных напитков, с таким видом, будто сегодня узнал, что стаканы существуют. Саманта поставила его во время сервировки к остальным приборам с явным намёком. По краю стакана изнутри волнился позолоченный узорчик.       — Но не защищает от аритмии, — назидательно заметила Сэм. — Для тебя я выжала апельсины и яблоки, папа.       — Какая скука, скука, скука, — пропел мэр и подпёр подбородок рукой, живенько, словно мальчишка. — Где наша Блэр?       — Я здесь, пра-пра.       Появилась на пороге, как видение, в алой рубашке, тяжёлых расклешённых штанах, волосы в пучке, локон упал с одной стороны — вьющийся от влажности, словно на карандаш крутила. В свете столовой лампы лоб у Блэр блестел от крема. «Намазюкалась», — подумал Юстас с терпимой добротой, присущей людям пенсионного возраста.       — Садись-садись, милая. Рядом с прадедушкой, давай. — Мэр отодвинул ей стул тростью. Ножки неприятно скрипнули по паркету.       Блэр улыбнулась и присела, сложила руки на скатерти. Юстас заметил, что она в раздрае, но не стал ничего спрашивать. Проблемы юной поры, какие же они легкие, незримые, словно воздух, но любого из них сбивают с ног, точно шквал в непогоду.       Когда Саманта не без помощи мужа закончила расставлять тарелки, то сама уселась на другом конце стола, в аккурат напротив отца. Джонатан заботливо отодвинул ей стул.       — Благодарю, любовь моя.       Любовь моя. Моя любовь. Любимая, любимый. Лю-би-мы-е.       Юстас медленно переводил взгляд с дочери на зятя, с зятя — на правнучку. Любимые. Его любимые, уж точно.       Джонатан подвинул мэру графин со свежевытатым соком, предложил налить. Блэр же сразу схватилась не за вилку, а за ножку бокала.       — Юная леди, никаких тостов. Сначала помолимся, — строго надавила Саманта. Блэр тут же отставила бокал и цокнула. Юстас прислонил трость к стулу.       Вся семья взялась за руки и закрыла глаза. Блэр держала руку прадеда и бабушки, бабушка — руку Блэр и мужнину, прадед сжимал ладони зятя и правнучки. Священный круг, нерушимая цепь.       — Мы благодарим тебя, Госпожа. За воду, за хлеб, за любовь. За тобой наше начало и наш конец.       Когда они разжали руки, на улице заморосило.

***

      Указателей в центре города не было, но Стэнфорду они и не понадобились. Табличка с надписью Лейк-Стрит говорила сама за себя. Улиц в городке было всего три: названная раньше, Главная и Гофер-Роуд. Там, где последняя пересекалась на, похоже, самом крупном перекрёстке с Лейк-Стрит, Форд свернул налево. По правую руку осталось здание кирпичной фабрики. За ней выглядывал цилиндр водонапорной башни.       Он расчёркивал листы в блокноте, намечая объекты инфраструктуры городка, чтобы не забыть ничего на первых порах. Конечно, позже ему эти записи не понадобятся, память-то у него была прекрасной. Вот здание местной почты, белое, обшарпанное. Рядом — явно свежеотремонтированная старшая школа; американский флаг развевается на флагштоке.       С мятным привкусом во рту — в кармане была пачка желейных бобов разных вкусов, — прямо по уходящей вкось дороге он добрался до небольшой развилки. Провода, закрученные на столбах электропередач, графитной стружкой крошились под мягким светом фонарей. На этом отрезке дороги было почти безлюдно.       У озера людей прибавилось. Откуда-то веяло струйками дыма — видимо, поблизости жарили мясо. На пирсе сматывали удочки старики, какие-то подростки пили пиво, оперевшись на капот оранжевого «Плимута». Включенные фары слепили двух девочек лет тринадцати-четырнадцати, что мыли руки у кромки воды. Их пятнистые платья были настолько короткими, что Форд невольно поёжился. Холодало. Ветер гнал вперёд крупные тучи.       Он прошёлся вдоль берега — вперёд-назад, — наметил край береговой линии в блокноте. Потребуется вид сверху, на это уйдёт много времени. Форд не спешил. Куда ему? Этот город может хранить много секретов, не так ли?       (многомногомного, так много, что придётся вести счёт, на последнем секрете и сломаешься)       Форд схематично чертил зубья островков, торчащих из водной глади. Жевал губы, присматривался. Никто его будто не замечал. Он проплыл мимо шумных подростков, как призрак. В таких местах обычно новые люди вызывают или интерес, или подозрение. Форд сам вырос в маленьком городе, ему ли было не знать.       Вместо глубокой, солёной Атлантики у него теперь были водопады, река, грубый песок, перемешанный с гладким камнем. Хвойный запах, чей-то западный говорок. У него самого уже было и не сыскать джерсийского акцента, он старательно перерабатывал собственную речь, начиная со старших классов. Как актёр из школы Голливуда. Ему так и говорили: да у тебя этот, трансатлантический акцент! Глупости какие. Это ведь выдумка, очередная ложь серебрянных экранов.       (нет, парень, лжи ты ещё не встречал, настоящей лжи, такой, от которой захочется вырвать себе глаза, а-ха-ха)       Форд захлопнул блокнот, посмотрел на мыски обуви — лесная подстилка и грязь у реки испачкала его ботинки. Нужно купить сапоги. То ли ещё будет, куда уж ноги приведут.       (не поверишь, к чему приведут, а когда поверишь, то…)       Мелкие капли дождя посыпались на макушку.

***

      Он дёрнул ручку входной двери, но она не поддалась. Он дёрнул второй раз, почувствовав себя глупо. Кажется, из учёного сообщества только археологи имеют привычку тянуть, стучать или трясти предметы, которые не открываются. Ну, Форд так думал. Он знал парочку палеонтологов, с которыми несколько раз вёл переписку, но личных контактов лицом к лицу не случалось.       Входная дверь заперта, а ключей-то и нет. Он не собирался задерживаться здесь надолго, хотя обстоятельства вынуждали. Но возвращаться в тот захудалый мотель тоже не хотелось. Да и дом был слишком красив, чтобы покидать его, как следует не осмотрев.       Форд на мгновение замер, услышав глухое уханье совы позади себя. Обернулся и вгляделся в чернильную темноту, рассекаемую каплями набегающего дождя. Кроме птичьего возгласа и влажного шума больше ничего не было слышно. Ветер не дул и лес стоял в гробовом молчании, словно всё живое в нём враз вымерло. Ветви ближних к дому елей отдыхали от постоянных покачиваний; их пушистые юбки застыли, как накрахмаленные платья дебютанток на фотографиях из светской хроники.       Вдруг тишина тронулась, качнулась, как вода в стакане. Где-то за углом раздался тихий щелчок. Потом эту тишину прорезал явственный скрип. Кажется, с другой стороны участка.       Форд запыжился, как воробей, и решил обогнуть бочину дома справа, немного пройдя по террасе. Как только он вывернул на заднюю веранду, то заметил серый силуэт в кольцах вьющегося дыма. Бледное лицо, сверкающие в свете уличной лампы глаза, губы и подбородок, освещаемые огоньком сигареты. Блэр сидела в ротанговом кресле, будто ожидала его появления.       — Вы как-то рано. — В её голосе без сомнения угадывалось подтрунивание.       За всю жизнь Стэнфорд выучил все итерации каждой издёвки, каждого плевка в свою сторону, каждого саркастического замечания, усмешки, вздохов отвращения. Он коллекционировал их, как юбилейные монеты. Было время, когда он мог проглотить всё это. Было время, когда вес чужих слов тянул его ко дну, подобно грузилу.       Форду не было всё равно. Он не стал бы врать себе о том, что чужие мнения не имеют никакого значения. Имели. Но и спотыкаться о глумление — дело давнишнее.       Он быстро снял очки с переносицы и стряхнул накопившуюся воду. Потом посадил их обратно на нос и политично произнёс:       — Прошу прощения?       — Думала, вы ещё погуляете по окрестностям. Как вам наш город? — Она сделала затяжку. — Правда стемнело ещё часа три назад. Но мне откуда знать, может вам в темноте приятнее работать.       — Это сарказм?       — А вы как думаете?       Стэнфорда этот разговор начал утомлять уже со второго предложения. Блэр произносила слова таким тоном, словно перед ней стоял не незнакомый ей человек, а провинившийся младший сиблинг. Формальное «вы» бесило ещё больше.       — Не понимаю, к чему всё это. — Он обвёл рукой пространство впереди себя. То самое «всё это». Потоптавшись на месте, заметил голландскую дверь и в три коротких шага преодолел расстояние до заднего порога дома. И да, конечно же он убегал от разговора. А о чём им было вообще говорить? В этом роскошном доме жило как минимум четверо человек (Форд не знал наверняка, есть ли ещё какие родственники, того же мэра он так и не видел), было бы странно полагать, что все будут рады незнакомцу, которого пригласил шериф.       — Было невежливо с вашей стороны, — прилетело в спину. — Я про ужин, если что.       Форд крутанулся на подпятнике. Полы куртки взметнулись, как крылья.       — Вы меня не знаете.       — И? — Она изогнула тонкую бровь. Сигарета тлела в тонких пальцах.       — Не имею привычки врываться на чужие семейные ужины.       Блэр облизнула губы и издала лёгкий смешок.       — Вас пригласили. Вы не пришли. Это не обязательство.       — Тогда в чём проблема? — раздражённо спросил он.       — Вы первый, кто проигнорировал бабушкину готовку. Обычно они все приходили.       Они. Ну да.       В темноте снова послышалось уханье, хлопки маховых перьев у краешка неба за частоколом зелени. За облаками заискрила молния. Следом прогрохотало.       — Я — не все, — выдавил Стэнфорд, проведя по волглым волосам шестернёй.       — Да, — согласилась Блэр. Поднялась из кресла, взяла с железного столика пачку сигарет, постучала ей по краю. — Я вижу.       Грязный жёлтый цвет облил её рубашку, как только она встала ногами в лужу света под лампой. Сверху послышался стук. Заблудший ночной мотылёк забился в стеклянном абажуре. Форд посмотрел на бедное существо. Бесконечно интересные создания. Бьются в замкнутом круге: чем ближе они подлетают к свету, тем сильнее он их раздражает, и тут же, пытаясь улететь от опасности, продолжают стремиться к источнику ультрафиолета из-за единственного безопасного пространства посреди темноты. Чудеса менотаксиса. Скоро мотылёк перестанет виться по спирали, адаптируется и успокоится. Сложит крылья треугольником и заснёт, обманутый искусственным светом, или улетит обратно в черноту ночи.       — Думаю, стоит сказать… Никто не обиделся, — снова подала голос Блэр. Потом подошла к краю терассы и выставила ладонь с сигаретой наружу. Окурок зашипел под каплями.       — Кроме вас, мисс Блэр? — Он не удержался от ехидного вопроса.       — Давай без формальностей. Просто Блэр. — Она выщелкнула окурок на землю. — Нет, я не в обиде. Плохой день.       — А я — сопутствующий ущерб?       — Просто прими приглашение в следующий раз, окей? Может быть в больших городах так не принято, но тут привыкли к определённым жестам благодарности. Дедушке будет приятно.       И она прошла мимо, скрывшись за дверью. Мотылёк так и не сел отдохнуть.

***

      Блэр поднялась к себе в комнату и резко хлопнула дверью. Эксплицитно отчитала взрослого мужика, которого знала-то… Сколько? Сутки? Молодец, что сказать. Нет, она не планировала грубить. На веранду вышла просто покурить, подумать, а тут нарисовался этот доктор Пайнс. Разорвал тишину её мыслей на части. Да, она редко срывалась на других людей, она была выше этого, не в её характере. Так уж воспитывали.       Наверное, стоило винить Лив, что подняла больную тему. Или Вика. Лучше, конечно, Вика. Забавно, было время, когда она не могла даже назвать его любым бранным словом. А отборно ругаться она умела, ещё как. Даже когда Вик общался с ней на повышенных тонах, даже когда срывался из-за мелочей, от неё не зависевших… Так ли уж они отличались между собой? Ведь несколько минут назад Блэр тоже слила всю злость на первого, кто попался под горячую руку.       Время было позднее. Она хотела позвонить Лив. Она хотела увидеть Хью, услышать его нетвёрдый голос. Взять его гладкие ладони в свои, обнять. Но Хью был в Новом Орлеане, уехал полгода назад, забрав кучу объёмных вещей из старой комнаты. Нотные листы, обёртки из-под шоколадок «Hershey's», мягкие резинки для волос — вот что осталось им всем в качестве прощальных сувениров. Блэр никогда в жизни не думала, что будет скучать так сильно. Последнее письмо приходило в конце февраля.       Хью писал, как они с друзьями разгульничали на Марди Гра. В тот день было тепло. Даже пришлось слизывать ванильное мороженое с пальцев. Король и королева маскарада бросали оловянные монеты в толпу с движущейся платформы, украшенной, словно пони на параде. Кто-то был одет, как Папа Римский, только разукрашенный, как клоун. Там были толпы арлекинов, инопланетян, кучка парочек, одетых как Дейзи и Дональд Даки, индейцы, феи Драже. Всех не упомнить. Каджуны как всегда выглядели ярче всех остальных. Французский квартал ночью сиял всеми цветами радуги.       Блэр присела на кровать, подобрала ноги в позе лотоса и задела одеяло пятками. Оно завернулось с краешка, будто хотело защитить её. Перед тем, как вынуть наушники «Stax» из тумбочки, Блэр услышала чужие шаги в коридоре. Ей стало стыдно. Стэнфорд Пайнс ведь совсем ничего не сделал.       Подключив наушники к системе и поставив пластинку Сьюзи Кватро, она откинулась назад, удерживаясь на локтях. Подвесная кровать покачивалась, как лодка при лёгком ветре.

***

      Настало утро понедельника.       По просьбе бабушки Блэр спустилась в подвал, захватив из кладовки большой таз для одежды. Нужно было вытащить вещи из сушилки.       Подвал был большим даже по меркам площади дома, чуть меньше первого этажа, и делился на хозяйственную часть и зону отдыха. На стенах — современные деревянные панели. В первой части по углам стояли строительные и садовые инструменты и мешки с грунтом, мешки с углём, шкафы со старым бельём или какой-то антикварной мелочью, которую прадед наотрез отказался продавать/отдавать/выкидывать. Винрарнейший винный шкаф, который постоянно был под замком, и кто знает, какие сокровища там хранил прадед — самые лучшие бутылки доставались только по праздникам. Подшитые стопки газет времён сухого закона, а может и того раньше. Было и множество другой всячины, что собиралась здесь каждые семь-восемь лет, а потом перебиралась, стоило Саманте затеять день тотальной генеральной уборки. Например, старый синтезатор в заводской коробке, который Блэр забросила ещё в средней школе, трёхколёсный велосипед и потрёпанные игрушки в полиэтиленовых пакетах — тоже принадлежавшие когда-то Блэр. Небольшой стол, застеленный зелёной клеёнкой в белый горошек, чтобы ставить туда тазы с бельём и бытовую химию. Рядом с ним, заполняя небольшой пробел у стены, стояли, сверкая хромовыми барабанами в свете лампы, стиральная и сушильная машины. Зона отдыха начиналась слева, там стоял стол для настольного тенниса, широкий диван, застеленный вязаным броским покрывалом, полки с книгами — в основном на них в беспорядке толклись учебные пособия, подписные издания, в которых когда-то печатались отрывки романов, убранные за ненадобностью, выцветшие каталоги с вырванными страницами, которые когда-то были надушены, бесконечные картонные альбомы с сотнями семейных фотографий.       Блэр лёгкой поступью направилась к столу, водрузила туда таз и подошла к открытой крышке сушильной машины. Бабушка оставила её в таком виде, когда у неё прихватило спину. Блэр прекрасно знала, что спина у Саманты была в полном порядке, ведь до возраста, в котором начинает щёлкать в пояснице так, что не разогнуться, ей было ещё лет десять. Просто бабушка не любила просить о чём-то напрямую, чаще придумывая причину по которой следует помочь ей по дому.       Перекладывая прохладные простыни и наволочки, она думала о звонке Лив. Подруга позвонила за завтраком и сказала, что ей нужно рассказать какие-то «очень важные» новости. Блэр не услышала в тоне Лив ничего настораживающего, но тревога всё же витала над головой. Словно Блэр что-то упускала, как редактор с замыленным глазом упускает простейшие ошибки в тексте.       Пока её мысли кружились вокруг Лив, руки мяли чистую, выстиранную ткань. Вот скатерть, на которую на той неделе она опрокинула бокал гренаша, а вот бельё, которое она замачивала после месячных. Выходная рубашка деда, на манжету протекла красная ручка. Блэр поджала губы. Сейчас бы её семья сказала, что это всё дурные знаки, намёки свыше и вообще стоит лишний раз помолиться. Но для неё это были дурацкие совпадения. Семья — она такая, какая есть. Другой у неё не будет.       Красный цвет не мог преследовать только её. Когда дети играют в «назови цвет машины», сидя на пыльном крыльце, каждая пятая обычно красная. Так бывает, это обычная статистика. Какой-то из ножей на кухне всегда тупой, а кто-то из друзей твоих друзей — гей. Никогда не знаешь, каким будет следующее открытие.       — Эй, милочка!       Блэр подскочила на месте и нечаянно врезалась бедром в стол. Коробка со стиральным порошком качнулась и опрокинулась. Блэр поморщилась от запаха сыпучей пудры. Её нос всегда был крайне чувствительным.       — Ой! Милочка, прошу прощения, не хотел пугать. — Снова раздался низкий, хриплый голос откуда-то снизу.       Блэр опустила очередной предмет одежды, который сжимала в руках, в таз. Потом опустила взгляд к полу. Линолеум бы тут поменять.       Рядом со стиральной машиной стоял маленький человечек в красном колпаке. Блэр проморгалась и вздохнула.       — Шериф на работе, — сказала она резковато. Ну не упёрлось ей вести чужие дела, особенно в начале недели.       Человечек покивал головой, словно что-то обдумывая. Дотронулся маленькой ручкой до кожаной повязки на правом глазу. Блэр его знала. Одноглазый Фред, главный муж королевы гномов.       — Ну а…       — Отдыхает, — предвосхитила Блэр его вопрос. — Спина болит.       В конце концов, бабушкина белая ложь даже пригодилась. Блэр продолжила быстро перекладывать оставшееся бельё в таз — носовые платки, плотные хлопковые носки, — и собиралась скорее убраться из подвального помещения. Не её это — вести разговоры с лесными жителями.       — Милочка, я понимаю, что я тебя от дела отвлекаю, но всё-таки выслушай меня. — Тон у Фреда был каким-то старчески-снисходительным. Чёрт знает, сколько ему было лет, если перекладывать с гномьих годов на человеческие, но явно прилично. Возможно, он был во много раз старше мэра. Блэр в его глазах так вообще была мелкой пигалицей. — Я только передаю новости. И это очень важная информация.       Блэр снова вздохнула, оставила своё занятие и наконец-то полностью развернулась к маленькому собеседнику. Жалко, под рукой не было стула или табуретки. Разговаривать с Фредом, учитывая огромную разницу в росте, представлялось затруднительным.       — Хорошо, я слушаю. — Блэр упёрла руки в бока.       Фред, поглаживая длинную седеющую бороду, с заплетёнными в ней трёмя пышными косами, спокойно сказал:              — Наша королева была отравлена.       Честно говоря, это было совсем не то, что Блэр ожидала услышать. Проблемы с поставкой ягод из точки А в точку Б, белки создали профсоюз, очередное нападение голодного койота… Всё, что угодно в этом пропащем (простите, волшебном) лесу.       — А она?.. — Блэр хотела спросить, жива ли королева, но проглотила последнее слово. Фред понял её и так.       — Да, всё обошлось, и мы этому очень рады! Сейчас наши медсёстры держат её в стабильном состоянии, варят отвары, окуривают травами, ну и так далее. Видишь ли, милочка, я был далеко-далеко отсюда, когда это произошло. Совиная почта совсем обленилась, поэтому прибыл обратно в поселение я только через день.       — И сколько времени прошло с момента отравления?       — Два дня.       — И вы точно уверены, что это не случайность? — Блэр склонила голову набок, поправляя волосы. — Может быть, кто-то из куховаров подал ей не то лакомство? Как там зовут вашего местного идиота…       Фред причмокнул ртом, скрытым богатой бородой и усами, и сощурил глаза.       — Шмебьюлок-старший не отвечает за пищу Её Величества. Мы уверены, что это не случайность, потому что точно знаем, что отравлен был черничный пирог, который королева съела в пятницу вечером. Мы также знаем и того, кто этот пирог приготовил.       Блэр нахмурила брови, почесала пальцем у виска. И это — важная информация?       — И чего вы тогда хотите? Вы знаете зачинщика, так что вам не составит труда вычислить, где он находится. Не понимаю, почему стоит тревожить мою семью. Мы не нанимались в сыщики.       Фред, впервые за весь разговор, поднял голову высоко-высоко и встретился взглядом с голубыми глазами девушки. Его правая ножка отбивала нервный такт, будто чечётку.       — Что мы хотим от вас? Прошу прощения, кажется, я забыл упомянуть одну важную деталь этого гнусного преступления. — Блэр увидела странный блеск в глазах гнома. — Я и мои соплеменники точно знаем, кто приготовил пирог, потому что по пятницам только один человек оставляет его для нашей королевы на своём подоконнике. Твоя бабушка Саманта, милочка.

***

      Услышав огульные обвинения, Саманта и бровью не повела. Только поправила отложной воротничок платья.       — Мне казалось, что между нами нет вражды, — сказала она спокойно. — Ты обижаешь меня, Фред.       — Что прикажешь думать насчёт всего этого? Моя жена, моя храбрая, августейшая зазноба чуть не отправилась на радугу. — Не отступал гном. — Я уважаю тебя, Сэм, но признай, что всё это не просто подозрительно, а походит на хитрый заговор.       — И с какой целью?       Они разговаривали друг с другом тоном, полным стойкого прекословия, при этом ни разу не повысив голоса. Саманта решила узнать, где же за все десятки лет какой-никакой дружбы, появилась трещина. Фред знал её с детства, почти с колыбели, а Саманта знала его ещё в те времена, когда он был мелким налогосборщиком, взимал лесные орехи в качестве дани. Тогда ни о каком статусе мужа королевы он и мечтать не мог. Блэр с интересом наблюдала за ними, сидя на диване.       — Я бы хотела встретиться с Лулу, — сказала Саманта.       — Исключено, — возразил Фред. Его маленькая ножка всё ещё подпрыгивала, будто он накачивал плавательный матрац насосом.       — Она должна знать, что я бы никогда не причинила ей вреда.       — Ты понимаешь, что ты всё ещё стоишь тут цела и невредима только потому, что я вызвался быть посланником? Почти никто из моих братьев и сестёр ни за что бы не вступил в переговоры, учитывая случившееся. Многие голосовали за твоё похищение. Кто-то предлагал скинуть тебя со скалы.       — Как мило, — парировала Сэм со скучающим видом. — Но я предпочла бы сожжение на костре.       Фред почесал нос, по форме напоминающий корнишон, и тяжело вздохнул. Казалось, ему не хотелось находиться среди людей в принципе и он бы лучше сейчас качался в скрипучем гамачке у себя в жилище, насвистывая мелодии далёкой юности да покуривая из длинной костяной трубки.       — Так, — вздохнул гном. — Т-так, послушай сюда. Я и сам не знаю, во что верить. Мне бы хотелось, чтобы это было недоразумением… Уверен, ты, из всех людей, не настолько глупа, чтобы рассорить наши народы таким глупым шагом. Но мне потребуются доказательства, понимаешь? Придётся успокаивать воинственно настроенных и тех, кто в истерике, пока не найдётся объяснение.       — А ты в какой фракции, Фред? — спросила Саманта с интересом.       — В «сначала думать, потом действовать». Я не хочу проблем с людьми, Сэм. Не хочу.       Блэр внимательно вгляделась в его жесты, мимику. Одноглазый Фред не был похож на многих остальных гномов, которых ей приходилось видеть. Он не был шумным, неловким, злым, никогда не воровал еду у людей, даже будучи в нужде. Так рассказывала бабушка. Фред не питал к людям особо трепетных чувств, но и ненависти не испытывал. Люди его утомляли и скорее казались несмышлёнными детьми или неприветливыми соседями, чем врагами. Но были и другие мнения. Кто-то из волшебного народца считал, что человек — естественный враг гномов. Блэр находила это забавным, ведь естественные враги — это естественная необходимость. Эволюционный замысел.       — Мы тоже не хотим обострений, — примирительно сказала Саманта, снова поправив воротник. Блэр уже по первому жесту поняла, что бабушка волнуется, но старается ничем не выказывать себя. — Когда Джо вернётся, мы подумаем, как решить ситуацию. Но, Фред, поверь мне, когда я говорю это: мне жаль, что с Лулу случилось несчастье. Я к этому не причастна.       Фред ничего не ответил, только помотал головой — мятый колпак подпрыгивал влево-вправо, — и погладил косы на бороде. В них запуталась пара черных веточек, и Фред то и дело теребил их, но не спешил выковыривать. Он глядел из угла в угол, маленькие глазки подёргивались, из-под усов раздавалось причмокивание. Наверное, он жевал табак.       — У тебя есть время до-о… среды, — протянул гном. — Дольше я просто не смогу сдерживать недовольство остальных.       Саманта шумно выдохнула.       — Договорились.       Фред выдохнул в ответ и потянулся рукой в карман синих штанишек с лампасами, выудив оттуда ключик с ажурной, как край салфетки, головкой. Тот блеснул в тусклом свете подвала.       — Сейчас прошу меня простить, милочки. Есть кое-какие неотложные дела. — И посеменил в сторону стиральной машины. Походка гнома была настолько мягкой, насколько бывают аккуратными кошки, что Блэр поняла, почему не заметила его появления, пока он не подал голос.       Подойдя к стиральной машине, Фред повернул металлическую ручку и отворил дверцу — у семьи Мортенсон был новенький автомат. Вставив ключик в паз, куда входила защёлка, он повернул его. Внутри барабана машины образовался золотистый вихрь портала.       — И ещё кое-что, — сказал Фред, прежде чем прыгнуть в портал, придерживая дверцу рукой. — В лесу уже знают про нового человека. Надеюсь, надолго он не задержится, ради его же блага. Никто не хочет, чтобы всё закончилось, как в прошлый раз.       Когда портал исчез, то Блэр дотронулась до уголка брови. Дёрнула несколько волосков с силой. Стало больно. Саманта лишь безрадостно поджала губы.       Каждая думала о своём.

ЪХС ЙЗ ФОЦЪЛОСФЯ Ф ТУЗЖЮЖЦЬЛП?