Синдром Эхо

      — Ну, что тут можно сказать? Дело дрянь, хе-хе. — Пожилой мэр развёл руками, мягко посмеиваясь. Незнакомому с Юстасом человеку могло бы показаться, что он не воспринимает проблему серьёзно, но на лицах Блэр и Саманты не было и толики осуждения. Это была его обычная, шутливая манера общения. — Нужно помочь нашим лесным друзьям и решить эту загадку как можно скорее.       Часы над входной дверью шевелили глазами то влево, то вправо — большая деревянная сова с маленьким жёлтым клювом пучилась из стороны в сторону. Маятник из-под её хвоста качался туда-сюда с каждым «тиком» и «таком». Потолок, прекрасно расписанный вручную, имитирующий лазурное небо с плывущими вдоль ватными облаками, нависал над собеседниками и дарил обманчивое чувство воли, но запрятанные в зелёные панели стены сжимали пространство, а массивные обожённые горшки с вольготно поживающими в них папоротниками, драценами, диффенбахиями и сансевиериями создавали замкнутость. Прадедушка Юстас всегда хотел съездить в Южную Америку, как говорила Блэр Саманта. Маленькая имитация джунглей посреди нескромного дома. Хотя такого добра было полно и в соседней Калифорнии.       — С чего нам начать? — спросила Саманта отца.       — Я бы предложил посетить поселение, но учитывая сложившиеся обстоятельства…       — Если туда пойду я, меня точно на вилы поднимут. — Саманта покачала головой. — Варианты?       Юстас почесал затылок ручкой стамески. Язык его цокнул, как лошадиное копытце.       — Ах, только начало недели! Тебя просить не стоит, а Джо — тем более. Его долг — защита наших горожан от обычных проблем, а не… — Юстас покрутил пальцами в воздухе. — Если бы я мог покинуть дом, то разобрался бы сам. Так скучаю по той настойке из желудей, которую делают гномы.       Блэр слегка дёрнула уголком губ. Если было что-то, что прадед любил больше поделок из дерева — это хороший алкоголь. Драма, развернувшаяся после его недавних проблем со здоровьем, была масштабной: он, подобно ребёнку, отказывался принимать на веру всё, что запретил врач, причитая о своей тяжёлой судьбе. Неделю семья сходила с ума от причуд старика.       — Милая моя, — вдруг обратился мэр к внучке. — Вся надежда на тебя, полагаю.       Блэр моргнула медленно, как заспанная кошка. Закусила нижнюю губу, перекатывая её под тёплым языком, опустила в пол глаза. Ну как им объяснить? Госпожа, как?       — А если мне не хочется? — спросила почти скромно.       — Это твой долг, — твёрдо ответила Саманта.       Блэр подняла на бабушку острый, как иголка, взгляд.       — Оказывается, за двадцать два года можно задолжать кому-то так много, что вовек не расплатишься. Интересно-то как. Хотя чего это я, у всех ведь долги по наследству передаются, да?       — Не ёрничай, — спокойно сказала ей Саманта. В её голосе не было злобы, лишь предупреждение.       Блэр сложила руки на груди, поставила левую ногу каблуком слингбэка на нижнюю перегородку кофейного столика. Хотелось сидеть на веранде, дуть на обжигающий чай, читать что-нибудь у Марии Корелли — ещё не решила, — и проводить понедельник в спокойствии. Может быть, доубирать в комнате. На выходных Блэр поленилась. Гномьи проблемы стояли в списке дел даже не внизу, а были приписаны на обратной стороне листа бисерным почерком.       — У нас нет никаких зацепок, — сказала Блэр устало. — Откуда вообще начинать?       — Так ты согласна? — спросила Саманта.       — Я не говорила этого. Просто тщетно пытаюсь убедить тебя в своих крайне низких детективных способностях. И вообще, только один человек в этом доме управляет целым полицейским участком.       — Мы попросим Джо, когда в этом будет необходимость, — Юстас приподнял ладонь над коленом, как бы убеждая — всё под контролем. Трость в его левой руке описывала полукруги по паркету у стула. — Ты знаешь, что наша самая главная задача — не привлекать внимания. Джо тоже об этом знает. Если гномов хорошенько взбудоражить, то часть из них прошвырнётся по улицам города и не побоится напакостить. Да, многие гномы — те ещё трусишки, но не нужно преуменьшать их желание защитить свою королеву. Нам ведь не нужен бунт тридцатого года… — И он как-то странно дёрнул бровью, уставившись ненадолго в пространство позади дочери и правнучки. Воспоминание прошедших дней всплыло, как поплавок в воде.       — А что было в тридцатом? — спросила Блэр.       Тут же стареющий мэр улыбнулся и махнул рукой. Словно муху отогнал.       — Моя память уже плоха, чего там только ни могло быть!       — Но ты же сказал… — начала Блэр, неудовлетворённая отмашкой.       — Давайте лучше о деле, — перебила Саманта. — И ради всего, что свято, Блэр, тебе придётся этим заняться. Я не говорю, что не помогу, но мои руки связаны, поэтому в поселение пойдёшь ты. Без споров. Времени у нас — три дня, считая сегодняшний. Мы и так долго ограждали тебя от всего, что происходит в городе. Ты выросла. Пора.       Блэр посмотрела в пронизывающие глаза бабушки, и руки похолодели. Вот оно что.       Пора.

***

      Жизнь поначалу всегда раскрывалась перед ней, как нотная тетрадь на пюпитре. Она почему-то представляла светлые руки матери, листающие эти страницы, позже — худые руки Хью. Внизу в большой гостиной стоял белый рояль с толстыми ножками, напоминающими пернатые штаны на ногах птиц. Блестел, начищенный и нетронутый. Мать ушла двенадцать лет назад, не взяв ни одной личной вещи, не упаковав чемодан. В детстве Блэр казалось, что её забрал и сожрал лес за окнами. Поэтому до пятнадцати она спала с ночником.       Когда мама ушла, то тетрадь захлопнулась. Позже только Хью переворачивал листы. Но Хью тоже ушёл. Ну, по крайней мере, Блэр знала, где он, с кем он, как чувствует себя, как любит всех их. Хью вернётся, она знала. Мама — никогда.       Мать её не любила. Это Блэр тоже знала.       Саманта и Джонатан убеждали и внушали все эти годы, что она всегда была самой возлюбленной девушкой в Гравити Фоллс. Никого и никогда так не полюбят. Это на роду написано, это предсказано в картах, это в звёздах запутано, серебряной нитью выткано. Повзрослев, Блэр уже с трудом верила в эту высокопарную чушь. Нельзя получить любовь за то, что существуешь, ничего не отдав взамен.       Кому-то достаётся счастье, кому-то — невзгоды; кто-то по жизни идёт, задрав кверху нос, кто-то заходится в рыданиях, потому что так уж рассудила жизнь. Мы все чего-то страшимся — липкий, чёрный Фобос со всех собирает дань, — но чаще боимся потерять именно что благосклонность Тихеи. (Удачи. Судьбы.)       Блэр не родилась желанной, не имела счастливого знака над собой и знала это. Дедушка всегда говорил, что её появление было сюрпризом для всех. В февральскую заснеженную ночь её мать чуть не отправилась в мир иной — сепсис не пожалел её, такую молодую, вчерашнего подростка. Пока утомлённая болезнью роженица лежала в больнице, новоиспечённая бабуля Саманта нежно баюкала на удивление крепенькую девочку в мягких объятиях и приговаривала: «Ну вот ты и здесь, ну вот ты и дома. Тише, маленькая, ти-и-ише. Любовь наша, сердечко наше». Всего несколько дней отроду — а всей семьёй овладела безусловная агапэ.       Почти всей. Кроме Фэйт.       Когда её выписали из больницы, она лишь единожды взяла дочь на руки, прижалась лбом к тёплому лобику малютки, поцеловала его и передала Саманте. И больше никогда к ребёнку не подходила.       Фэйт просто не захотела её любить. Это ли не доказательство? Нельзя требовать безусловной любви от человека только потому, что он якобы обязан отдавать её. Люди так наивны и слепы в этой безусловной, совершенной вере.       «Любят не за что-то. Любовь — это не сделка», — всегда говорила бабушка. Блэр сама не понимала, что думает о любви, но точно представляла, как любовь понимала её мать. Безусловная любовь ранила её, оставив одинокой матерью в восемнадцать, подарив больное тело в растяжках и разбитое сердце. Блэр даже не смела винить её, потому что могла бы когда-то оказаться на месте Фэйт, разве нет?       Закрывая большой платяной шкаф, Блэр провела ладонью по платьям матери. Ткань всё ещё хранила запах Фэйт. Иногда Блэр брала то или другое платье, садилась на полу у кровати и вдыхала этот запах. Блэр считала себя дурой, ведь, в отличие от матери, она лицемерила и поддавалась тому самому неизбывному чувству. Любви, не требующей доказательств.

***

      Исключительное чувство ответственности и совестности были впаяны в неё, как лента для припоя впаяна в витражи их дома. Она не могла отказать старшим в их просьбе. Не могла не помочь семье в тяжёлый момент, как бы не корёжило от предложения идти до гномьей части леса. А ещё не могла просто так зависнуть во вчерашнем разговоре с доктором. Блэр правда не хотела источать заносчивость, играть на чужих нервах и грубить.       Она без задних мыслей постучалась в его дверь. Сначала была тишина, потом — чёткое попискивание карандаша или ручки по бумаге. В доме было жутко тихо, все словно попрятались, как мыши в норы. Хью бы точно устроил веселье. Или Вик.       Дверь раскрылась резко. В проёме, в серой майке и спальных клетчатых штанах возвысился, подобно колоссу, Стэнфорд Пайнс. Блэр вообще заметила, что он обладал идеальной осанкой, ходил широко и важно. Словно прятался за этими внешними атрибутами, боясь показаться меньше по значению. Его волосы были всклокочены. Он явно даже не умывался. Время — девять тридцать утра.       — Э-э… Что-то случилось? — первым спросил Стэнфорд.       Блэр сжала губы, покусала их. Потом медленно и примирительно подняла ладони, сведя запястья вместе.       — Хотела спросить, как ты смотришь на то, чтобы я завтра показала тебе город? Может быть? — неуверенно улыбнулась девушка. — В смысле, что ты мог увидеть вчера в потёмках…       Сконфуженный взгляд, рука на изгибе сильной шеи. Форд явно не понял её подхода.       — Понимаешь, мне крайне неловко, что я вчера сорвалась на тебя. Это было не круто. — Она поспешила пояснить, увидев его сдвинутые брови и непонимающий, даже опасливый взгляд. — В качестве примирительного жеста. — Блэр тронула прохладными пальцами губы, потом отняла их и слегка растопырила в вопросительном жесте. — Ну как?       Он всё ещё не убрал руку с шеи, потёр её, отвёл глаза в сторону. В той стороне коридора, куда повернулась его голова, стоял небольшой комодик. В нём лежали полотенца для ванны, дверь которой как раз находилась рядышком. На этом этаже ванных комнат было две, но не смежных. Уж так решил архитектор в своё время.       — Даже не знаю, — наконец-то произнёс Стэнфорд неуверенно. — Не слишком напрягу?       Блэр усмехнулась.       — Поверь, сейчас в моей жизни мало что происходит. — Не совсем правда, учитывая гномов. Но доктору Пайнсу об этом знать не следовало. — Тем более, дедушка сказал, ты тут жить собираешься. Сегодня пойдёшь в агенство?       — Может быть. Наверное. Не знаю. — Он прокашлялся.       Блэр поймала банальный знак желания завершить разговор. Как легко было смутить этого человека дружелюбием. Вчера он был более разговорчивым, что забавно.       — Ладно. Если надумаешь, сообщи. И если будешь в ближайшее время звонить грузчикам, скажи об этом моей бабушке, она разберётся со складом.       — Не стоит…       — Возможно, — перебила Блэр с умеренной улыбкой. — Но у нас так принято. Не бросай нуждающегося в беде, иначе вскоре эта беда станет общей.       (Она ещё вспомнит эти слова. Пожалеет. Ведь на молоке обжёгшись, на воду дуют.)

***

      Саманта дала ей ключ, и было уже около обеда.       — Не потеряй, прошу тебя.       Блэр, смирившись, сдержанно вздохнула. Вообще-то ей стоило встретиться с Лив, но увы.       Быстро отобедав на кухне и вернувшись к себе в комнату, Блэр снова обратила внимание на платяной шкаф. Он был довольно старым, ещё из начала века, на розовом дереве были красиво вырезаны пышные перья и пионы. Смотрелось, как часть натюрморта.       К этому шкафу был когда-то предусмотрен и ключ. Блэр же вставила тот, что дала бабушка. Он подходил ко всем дверям. На нём вились усики лозы, обнимая миниатюрную гроздь винограда. Повернув его в замке, Блэр задержала дыхание, сама того не ведая. Когда из узких стыков и щелей шкафа появился розоватый дымный свет, она раскрыла створки. Поправила чёрный газовый шарф на голове, вытащила ключ и сунула в карман джинсов.       Было боязно. Она была на рынке всего несколько раз, да и лишь в сопровождении бабушки. Блэр подняла колено, сделала шаг вперёд и словно утонула. Темнота схватилась кольцом вокруг неё, розоватый свет пропал, и потянуло вниз-вверх, потом в стороны, словно тело хотели растащить, как машину на запчасти. Коловращение, запах серы и гари, жёлтый огонёк в конце тоннеля.       …и тут её выбросило на щербатые каменные ступени. Блэр чуть не подвернула ногу, но сумела сгруппироваться. Наследство мажореточных тренировок. Отряхнула пыльные коленки, выпрямилась и внимательно огляделась.       Стены из обожённого кирпича, цвета песочной землистой глины. Узкий проулок впереди, справа у поворота — огромная мостовая арка, перекинулась с одного района рынка на другой. По мосту скачут маленькие повозки, набитые тканями, книгами, клетками со всякой всячиной. Ночные монстры бредут, семеня тихонечко по побитым камням пешеходного пути, сонные от работы или недосыпа. Впрочем, не все из них спят так, как люди. Кто-то не спит вовсе.       Блэр спустилась с широкой лестницы и попыталась вспомнить, что там говорила бабушка. От Большой Площади метров сто вперёд, а потом — первый поворот налево. Улочка не шире, чем проход в поезде, в конце — тупик, и там аптечная лавочка. Хотя скорее место для сбора и продажи сомнительных трав.       — Запах специфический, не перепутаешь, — предупредила Саманта. — Спроси хозяйку, Эа. Скажешь, что от меня. За ней должок.       Вообще-то изначально Блэр и должна была пойти, как советовались, в гномье пристанище, но Саманта решила переиграть наперёд.       — Нужно узнать, не покупал ли кто-то что-либо сомнительное на чёрном рынке. Сомневаюсь, что какой-нибудь обычной цикутой или болиголовом можно отравить гнома. А цианистый калий — слишком банально. Может это у гномов кто-то из своих решил заняться тёмными делишками в обход известных законов. — И выдала ключ, попросив по-быстрому проведать известную в узких кругах лавку. — И закрой лицо. Тебя там плохо знают, хоть нашу семью нечисть и терпит.       И вот теперь Блэр шла по обозначенному бабушкой маршруту, всё ещё думая, что Саманта могла бы и сама этим заняться, раз уж вход в гномьи владения ей заказан. Но ведь было «пора». Неблагодарная работа.       Старая разноцветная плитка под подошвами кроссовок расходилась паутинообразными трещинами, точно кракелюр на масляных картинах. Огоньки факелов на стенах закоулочков рынка подрагивали в железных канделябрах, как испуганные. Мимо пробегали как омерзительные, так и вполне очаровательные создания. По дороге к лавке Блэр заметила парочку огров, ведущих на кожаном поводке огромную, покрытую чёрной рваной шерстью арахниду. Какая-то весёлая обезъяноподобная тварь, называющая себя Джимми, катила забитую различными конечностями тележку вперёд себя, настойчиво рекламируя свои услуги. Клурикон-пьяница протёрся рядом с пузатыми деревянными бочками, подгоняя вперёд гомонящего лепрерога, чей рог играл какую-то шанти на ирландском языке. Радужный хвост подпрыгивал, а из-под него высыпались золотые монетки. Блэр знающе усмехнулась. Монетки-то фальшивые. Через пару секунд один худой, белокожий Безлицый подхватил их и сунул в карман похоронного пиджака.       Когда Блэр упёрлась в тупик в полутьме, то сразу поняла, что попала по адресу: пахло какими-то специями, софорой, а ещё мочой и желчью, и вперемешку это было тошнотворное переживание. Она прикрыла нос рукой, который и так был закрыт шарфом.       Серая вывеска с красными отслаивающимися буквами, ниже — прохудившийся козырёк, согнувшийся посередине галочкой. «У нас лучшие разно-отравья», — гласил огромный плакат, прибитый к расхлябанной в петлях двери. Блэр толкнула её внутрь, пройдя в хорошо освещённый предбанник. Холодный голубой свет ослепил девушку.       Впереди, за хорошо вымытой стойкой, сидел мелкий гоблин с жёлтой, как папирус, кожей, читая какой-то дамский людской журнал. Судя по всему, страница в журнале его крайне озаботила, и он вперился в неё с очень тревожным взглядом, да и не заметил, как звенькнул медный колокольчик. Блэр подошла ближе и покашляла, чтобы привлечь внимание.       Гоблин подорвался с колченогого стула, кинул журнал куда-то на пол и расплылся в некрасивой зубатой улыбке.       — Чем обязан, леди? Могу ли предложить вам хороший эко-сбор с помётом мышей-мутантов? Собран специально для тех, кто промышляет сглазами. Хорош и в качестве добавки к чаю. Такое сейчас — не сезон, поэтому цена, понимаете, соответствующая. Но специально для вас, как для десятого покупателя сегодня…       — Хозяйка на месте? — прервала Блэр поток завлекающе-забалтывающего фонтана речи.       Гоблин сощурил чёрные круглые глаза, пожевал щёку в оспинах и шумно втянул воздух, перегибаясь через стойку, как жираф в зоопарке. Потом отпрянул и зло оскалился. Его большие, вислые уши дёрнулись, серебристые серьги-кольца в них затряслись.       — Человек? Как человек проник сюда?!       — Так хозяйка здесь? — спокойно спросила Блэр ещё раз. Она размотала шарф и опустила его на плечи. Всё равно её маскировка мало чем помогла.       — Сейчас ты, человечишка, отправишься в мешке на ярмарку. За тебя можно такие деньжищи выручить… Ох, зря же ты сюда забрела. — Гоблин, не скрывая какой-то детской радости, потирал мясистые, как шпикачки, руки, и его рот распылся в кривоватой, плотоядной усмешке.       Блэр воздела глаза к потолку. Какой идиот.       — Мне нужна Эа, — сказала Блэр раздельно, почти по слогам. — Хозяйка твоя. Если её нет, я уйду.       — Никуда ты не уйдёшь, — не унимался гоблин.       И тут где-то за шторкой из деревянных бусин, что висела дальше стойки, прикрывая вход в подсобные помещения, раздался фальцетный, тоненький, как шумок ручейка, голосок:       — А ну, Куксис, брысь отсюда! Иди разбери выходной товар на складе.       — Н-но, мэм… — Тут же скис работник.       — Кому сказала!       Гоблин сгорбился, почесал изрытую шрамами кожу у кривого, горбатого носа, скорчил гримасу, ещё раз взглянув на Блэр хищно и с затаённой злобой — будто напугал, вы посмотрите, — и тут же — шасть за шторку. Блэр подошла к стойке поближе и устало облокотилась.       — Ты девочка Бифаффтлфамптера, да? — снова послышался голосок.       — Да.       Блэр всегда было странно слышать эту фамилию. На самом деле, никто в городе (в верхнем городе) никогда не использовал её по отношению к людям, живущим в доме с витражами. Даже когда бабушка была молодой и незамужней. Шутка самого великого насмешника мэра Юстаса, старый каламбур на спор.       Словно из ниоткуда выплыла маленькая, изящная фигурка, объятая тёмно-зелёным светом. Крылышки, с которых сыпалась бриллиантовая пыльца, явственный запах ландышей (и у Блэр тут же зачесался нос). Потрёпанное суконное платьишко в заплатках, шапочка тёмных кудрей на голове, узкие, лиловые глаза. Ободок из засушенных розочек сидел, как диадема. Миленько, конечно, если веришь в добрых феечек из сказок.       А Блэр знала, что все здешние фейри — те ещё мудаки; и обманываться на их счёт не стоило.       — Зачем пришла?       Блэр склонила голову набок, начёсанный хвост подмёл плечо. Она потрогала бровь, легонько-легонько, как крыло бабочки.       — Тут кое-что случилось… Королеву Лулу знаете?       — Гномиху? — Верхняя губа у феи подскочила.       — Да.       Фея опустилась ножками на стойку, прямо рядом с небольшим спящим жеодитом, скрестила руки на груди, выпятила бедро, словно герой комикса на обложке. Лицо у неё было бледное, как мелованная бумага, брови чёрные, насупленные. Контраст неприятный и… какой-то тревожный. Блэр даже поморщилась и убрала лицо подальше от хозяйки лавки.       — И что там?       — Детали не так важны, но случилось кое-что крайне подозрительное. Криминальное, можно сказать. Бабушка сказала, вы поможете.       — Один вопрос, — сощурила глаза фея.       — Три. И я куплю у вас этот дурацкий «эко-сбор», — Блэр показала пальцами кавычки. — Уверена, что эту бурду у вас мало кто берёт, раз ваш помощник так нахваливает этот товар.       Фея скорчилась, но не прокомментировала. Потом театрально вздохнула, отвела чёлку с глаз и сказала:       — Договорились.       — Кого-то подозрительного тут недавно видели? Может быть он расспрашивал о каких-нибудь необычных ядах?       — Так эту помпушку отравили? — насмешливо спросила Эа. Как только Блэр открыла рот, фея подняла руку и прервала её: — Ай, ладно, не моё дело. Подозрительных не видела, все свои. — Под своими имелась ввиду, конечно же, когорта фантастических существ. — А о ядах… — Эа приставила кривоватый, но длинный пальчик к подбородку. — Я мешаю разное. Иногда работаем исключительно на заказ. Приходила тут одна карга на прошлой неделе, спрашивала про порошки, да так, чтобы «не заметили».       — А что, так редко бывает, чтобы яд просили незаметный?       — Нет. Как раз часто. Но я помню, что тогда Куксис ей продал одну унцию, пожелал удачного завершения дела, — (отравления, то есть, поняла Блэр), — а она возьми и скажи: «Это не для меня, это подарок». Ну, я к чему это, к тому, что, конечно, подарочки разные бывают, я в чужие дела нос не сую. Только вот я тогда вылетела из подсобки, травы на полках поменять, а то отсырели некоторые. И вот у карги такое лицо было… Влюблённое, что ли. Как будто своей пассии подарок покупала, и причём травить вряд ли собиралась. А с виду вроде приличная женщина…       — Имя карги знаешь? — Блэр чувствовала, что фея ведёт разговор в правильном направлении.       — Нет. Но знаю, где живёт.       — И где же?       Эа ухмыльнулась и подлетела ближе. Потёрла большой палец со средним и указательным перед носом Блэр.       — Купишь ещё чего, так скажу.       Блэр невольно подумала, что этой фее стоило родиться лепреконом.

***

      Стэнфорд достал из кожаного чехла бритву. Она блеснула в свете жёлтой потолочной лампы. Ханукальный подарок отца. Вообще-то такое было не принято, даже у секулярных евреев. На Хануку бы лучше подошёл сиддур или менора, может корзина с закусками. Но это была последняя Ханука перед его отъездом в Бэкапсмор. И вместо шлакоблока в этот раз был действительно хоть какой-то ценный подарок. Сначала Форд даже не понял, что ему делать с этой бритвой. Она сидела где-то в закромах ванного пенала, как закатка на зиму, и он даже не хотел ею пользоваться. Будто вся любовь отца, если она когда-то существовала, могла поместиться в этом предмете, но дотронувшись до него Форд рисковал открыть ящик Пандоры.       Тщательно соскребая щетину со щёк, Форд задумался о разговоре с Блэр. И о сегодняшнем, и о вчерашнем. Всё-таки она не была неприятным человеком, раз решила загладить вину. Форду, в принципе, было бы всё равно, если бы она даже не попыталась извиниться. В его жизни была уйма людей, которые, нахамив, думали, что совершают какую-то общественно одобряемую работу. К фрикам всегда соответственное отношение. Больше его смущало, что придётся целый день общаться с реальным человеком — прости господи, с девушкой! — в реальных социальных сценариях. Он молился, чтобы Блэр не стала таскать его по каким-нибудь лавкам с сувенирами или представлять своим знакомым. Ему и так хватало этой до неприличия состоятельной и полноценной семьи, приютившей его, почти что проходимца, по какой-то неведомой причине. Возможно, он весьма недооценивал провинциальные западные нравы. Отказать Блэр оказалось тяжело, потому что мысль, что он должен хозяевам этого дома, не покидала его.       Обтеревшись полотенцем после бритья и вбив в кожу пахнущий можжевеловой веткой лосьон, он сложил все принадлежности в то же полотенце и отворил дверь ванны сбоку. Она находилась в конце коридора второго этажа, почти напротив его нынешней комнаты.       В комнате было крайне просторно. Меблирована она была просто, но со вкусом. Тенарова синь в качестве акцентного цвета на обоях, низко прикрученных полках и стоящих на них стеклянных безделушках, даже бельё на кровати было таким же. Витражный (а как же) абажур лампы был чёрно-белым, словно свежеотпечатанная страница газеты. Было куда уложить вещи, стоял полупустой шкаф для книг. В общем, Форду было не на что жаловаться.       Убрав полотенце и принадлежности по местам, он откинул ногой коричневую спинку лежащего у стены чемодана и принялся копаться в поисках нормальной одежды. Многое было, естественно, пожёвано и не глажено. Утюг и маленькая доска, как ни странно, случайно нашлись в бельевом шкафу напротив. Можно было догадаться, что в этой комнате и жили все те гости, которых упоминала Блэр. Почти отельная обстановка наводила на такие мысли.       Приведя одежду в порядок, он быстро оделся и причесался. Рубашка в почти незаметную, сеточную клетку, серая вязаная жилетка, потёртые джинсы, которым было лет пять — куцый наряд для прогулки до агенства недвижимости. Он похлопал по карманам, проверив, на месте ли бумажник и документы.       И тут где-то сверху что-то стукнулось. Как будто уронили доску с шахматами. Стэнфорд поглядел в потолок, невольно прислушался. Послышались шаги, а потом стало тихо. Третий этаж, где живёт мэр. Пошёл третий день их не_знакомства.       Форд, хмыкнув и пожав плечами, через минуту вышел из комнаты, захватив с собой верхнюю одежду.

***

      Юстас, высунув свой язык, с тонким усердием водил кистью по деревянной фигурке, штрихуя нижнюю часть штанов. Синяя краска испачкала руки, забилась в продольные морщины. Они у него появились ещё лет двадцать назад, будто он половину жизни пробыл стариком. Хотя, наверное, так оно и было.       Из окна напротив лился тусклый белый и розовый свет: на витраже была изображена русалка с розовыми волосами, сидевшая на огромном вулканическом камне, нагретом солнечными лучами. Она разбирала причёску на тяжёлые пряди, заплетая их в косы. Потрясающая работа.       Колонковая кисть окунулась в воду, краска смешалась с полупрозрачной чистотой в стакане. Юстас снова завёл руку над фигуркой, подул, и по новой начал красить её. Осталось совсем чуть-чуть — и всё готово.       Через двадцать минут Юстас оторвался от своего занятия. Отставил фигурку на специальный поднос, чтобы просохла. Взялся за следующую — ту, которая была из старых, но уже облезла. Это была юная Сьюзан, владелица одного из кафе. Стоило обновить слой краски, придать красоты волосам, да и зачистить шкуркой не помешало бы, а уж потом всё вместе он покроет лаком.       И тут вдруг… Вдруг! Вот же напасть.       Перед глазами заплясали красные мушки, голова кругом пошла. Юстас выронил фигурку Сьюзен из рук на колени, попытался встать, и тогда та покатилась по полу, прямо до столика с большим макетом. Фигурка легонько тронула тяжёлую, тёмную ножку стола, и тут как будто искра прошлась по комнате — сполох, тревожное движение воздуха.       Перед глазами снова поплыло, и Юстас схватился за столярный верстак, приговаривая: «Чёрт, ну что ж ты так, чёрт». Виски как дробиной прошило. Да уж, в предыдущий раз он такого не испытывал. Тут же столик как будто качнуло вместе с комнатой и перетрясло. Макет города из волокнистого папье-маше опрокинулся, а вниз за ним посыпалась одна фигурка, другая, третья… Будто кто-то невидимый взял сетку со спортивными мячами и выбросил их на спецплощадку поскакивать — фигурки так же поскакали по паркету.       — Да что ж ты так… Милая моя, перестань. — Тихо попросил старый мэр.       Стихло. Оглушительная тишина. Фигурки разбросаны по полу, точно окоченевшие трупы на поле брани.       Юстас отнял ладони от верстака, тяжело вздохнул. Посмотрел в пространство перед собой и сказал:       — Ты пришла предупредить или напугать?       Опять тишина. Только ветерок колыхал занавески, что реяли над открытым окном, как паруса. На улице всё ещё было прохладно.       — Милая, ну подай хоть знак.       Рабочий стол Юстаса тут же начало легонько потрясывать, но не так сильно, как столик с макетом. Лишь мгновение — снова пронзительное безмолвие. Зеленеющие в горшках растения, стук часов с совой, блестящий в свете витража нож для поделок. Грязная вода в стакане; с кисти, лежащей поперёк него сверху, капает, как с тающей после суровой зимы крыши. Что-то снова стукнулось. Юстас посмотрел на поднос — и понял. Последняя раскрашенная фигурка лежала на боку, перекатывалась по светлой поверхности подноса.       — И это всё? Опять этот мальчик?       Юстас, кряхтя, подошёл поближе, взял фигурку в руку. На ладони размазалась краска: тёмно-коричневый, синий, молочный. Жалко, придётся переделывать.       — Ну что ж. — Юстас провёл большим пальцем по миниатюрному мужскому лицу, смазал очертания оправы очков. — Надеюсь, я правильно понял тебя, милая.       При её жизни Юстас и семья мало что понимали. Ей всегда было о чём помолчать.

***

      Иногда казалось, Блэр, из всех людей вокруг, лучше всего понимала, чего стоит быть нормальной. Ей это стоило многого, больше, чем другие могли представить.       Ей ведь полагалось быть счастливой, полагалось ни о чём не заботиться, жить как живётся, наслаждаться всеми благами, что были нажиты предками всего за несколько десятилетий. Её семья была зажиточной и даже не вершиной среднего класса. Из всего Гравити Фоллс только Нортвесты могли посоревноваться с Мортенсонами в богатстве и влиянии, хоть с первого взгляда и не скажешь, что это так. Семья мэра могла бы жить помпезнее, могла бы устраивать пышные, тактические приёмы для сливок общества Западного побережья, разъезжать с личным водителем и обряжаться, как на показ, лютуя выспренностью стиля. Но им было нужно не это. Уважение для мэра Юстаса не было пустым звуком, и заработал он его не бряцаньем деньгами и облыжной статусностью.       Дом Олдмена Нортвеста — который он получил за то, что просто родился с золотой ложечкой во рту, — стоял на одном из самых высоких холмов в долине, упирался в небеса и был закрыт на крепкий замок для всех, кто до этих небесных холмов ещё не поднялся. Дом Юстаса Бифаффтлфамптера в низине был открыт для всех, кто желал получить помощь или совет. Социальная ригидность Нортвестов была настолько опереточной, что даже те, кто просто мечтал оказаться в их поместье, походить по просторным, богато украшенным холлам, прикоснуться ко всему «ну вот этому!», в душе понимали — куда им до этих высот. Это просто фантазия, мечта крестьянина о лучшей жизни — века проходят, а ничего у богатеев не меняется. Но если ты приходил к мэру, то мог потрогать, ощутить, понюхать, вобрать в себя всё то, что было недоступно в доме на холме. Дом в низине стоял на одном с тобой уровне (буквально), и тут были рады даже по ошибке забредшим туристам из соседнего города. Да даже тем же Нортвестам бы тут налили бокальчик игристого. Мэр Юстас выстраивал доверительные отношения с горожанами годами и никакие деньги бы не заставили его отмотать назад. Он всегда говорил домашним: «Придёт день, и всё нам вернётся. А если не вернётся, то никогда я не буду жалеть, что мы помогали городу. Это — наш город. Наш».       Блэр же терпела чужих людей в доме скрепя сердце, но и сказать поперёк ничего не могла. Так и хотелось колко ответить: «Наш город? А дом чей, общий?» И всё-таки играла роль приличной девочки из приличной семьи. Посмотрите, ведь мы такие же, как вы, абсолютно нормальные! Ходим в те же магазины, иногда сидим в одной столовке по пятницам, читаем те же газеты, ездим и ходим по тем же дорогам, одеваемся, как вы, говорим, как вы. Какая же это, сука, чепуха.       Ничего в их семье не было нормального. Разве что только счета за воду и газ. Да и то их приносил почтальон, который каждое полнолуние запирал себя в подвале, оборачиваясь цепью. О да, эпитомия нормальности.       — Давай сюда ключ, — сказала Саманта, протянув руку.       И это тоже — нихрена не нормально. Но кто её, Блэр, стал бы слушать?       — Держи. — Блэр была рада избавиться от любого магического предмета в своём распоряжении, потому что с раннего детства знала, что от магии одни проблемы. И кто бы ни искал Грааль или Экскалибур, жестоко обломаются, когда макгаффин окажется минимум бесполезным, максимум — опасным.       — А это?.. — Саманта указала на несколько дурно пахнущих холщовых мешочков, перевязанных грубой бечевкой, которые Блэр зажимала в руке.       — Я потратила десять долларов на обычное мышиное дерьмо, но зато узнала, что какая-то карга, живущая в отдалённой пещере в горах покупала ядовитый порошок в качестве романтического подарка.       Саманта посмотрела на неё, как на дуру, но сказала только:       — Хорошо-о-о. Даже спрашивать не буду.       Когда Блэр сняла куртку и шарф, переобулась и кинула мешочки на столик, где обычно стояли цветы, то последовала за бабушкой в столовую. На столе на пробочной подставке ждал тёплый зелёный чай. Блэр принюхалась. Ещё и с щепоткой чабреца, как она любит.       Бабушка присела на стул, и Блэр пристроилась на своё обычное место рядышком.       — Надеюсь, в горы вы меня не пошлёте?       — Нет, это я возьму на себя, — заверила Саманта, пододвигая прозрачный чайничек поближе к чашкам, стоящим на круглых блюдечках, чтобы налить на двоих. — Сегодня после ужина я займусь этим.       — Не поздно? — озаботилась Блэр.       — Лучшее время, чтобы не привлекать внимания. — Саманта плеснула внучке заварки наполовину. Знала, что Блэр любит разбавлять. — С тебя останется лишь поход в поселение, когда мы всё разузнаем. Не беспокойся, пока Фред будет с тобой, никто тебя не обидит.       Блэр фыркнула и взяла графин с чистой водой. Долила в чашку до краёв.       — Я не боюсь. Мне просто не хочется всем этим заниматься, ты знаешь.       Саманта вздохнула. Разгладила чуть присобравшуюся скатерть на столе.       — Но тебе придётся. Если нас не станет…       — Прекрати, — обрезала Блэр. — Всё будет хорошо. Рано вам всем ещё в могилу.       Саманта внимательно посмотрела на внучку. У той чуть подрагивали пальцы, когда она забирала сахар ложкой из фарфоровой сахарницы. Всегда она так — пыталась казаться сильнее, чем есть, тащить на себе то, что не по силам. После того, как Фэйт ушла от них, что-то сломалось внутри Блэр, и вся семья это прекрасно видела. Блэр же, упираясь рогами, старательно рисовала на лице картинку индифферентности и шла по жизни с девизом «всё переживу». Как бы Саманта хотела сказать ей, что нельзя прятаться внутри, укутываться в себе, если грядут испытания и перемены. Блэр бы всё равно не стала слушать, такой уж упрямой она выросла.       — Кстати, хотела ещё попросить. Не ставь больше цветы не по сезону в коридор.       — А? — Вопросительно воззрилась на бабушку Блэр.       — Мы не готовились заранее, когда твой дед пригласил его, но нам всё же не нужно, чтобы кто-то задавал неудобные вопросы. Конечно, доктор Пайнс, как я заметила, не особо разговорчивый человек, но прошу тебя, Блэр, если завтра будешь показывать ему город, не забудь состроить хорошую мину. При всей твоей тяге к «нормальности», ты иногда крайне попустительски относишься ко всему, что связано со странностями Гравити Фоллс. Лицемерие тебе не к лицу. — Саманта поднесла чашку с блюдцем к губам и легонько подула. Она любила крепкий чай.       — Ты что, подслушивала? — возмутилась Блэр, стуча ложкой по тонким бокам чашки. Хотя больше девушку задело то, как бабушка пустила шпильку в адрес её двоемыслия.       Как бы Блэр ни старалась держаться подальше от магии, отвыкнуть от неё было крайне сложно. Она любила гортензии, но обычно в Орегоне они расцветали не раньше апреля. Магия их семейного сада могла заставить даже самые теплолюбивые растения расти средь зимы.       — Дорогуша, мы живём в одном доме. Это не считается.

ПЮ ЕФЗ КРГЗП АХЦ НГУЁЦ