Синдром Эхо

      Пахучие гортензии зачахли за ночь, и это удивляло Форда не меньше, чем сообщения о вампироподобных существах и бигфуте. Ещё вчера крупные и белые соцветия, точно ветряные вертушки оригами, украшали своим присутствием холл на входе в дом. Сегодня Саманта — жена шерифа — аккуратно убирала ссохшийся букет в пакет для мусора. Форд невольно подумал: «А разве они расцветают в марте?» Вчера этот факт не привлёк его внимания.       — Доброе утро. — Саманта заметила его, мнущегося на последней ступени лестницы. — Кофе будете?       — Спасибо, не откажусь. — Он слегка поколебался, прежде чем ответить. Она говорила таким будничным тоном, словно Форд жил тут годами и вот спустился вниз на очередной совместный завтрак.       Саманта щёлкнула пальцами — щелчок не удался, стёрся в подушечках, потерялся — и указала дальше по коридору:       — Там Блэр на кухне, тоже недавно встала. Спросите у неё кружечку.       Форд был уверен, что обычно угощает тот, кто предложил, но Саманта как ни в чём не бывало продолжила шелестеть чёрным полиэтиленом. Сломав длинные стебли пополам, она избавлялась от них с милосердием бывалого убийцы, начав напевать себе под нос песню. Кажется, это была «House of the Rising Sun».       Форд тихо прошёл по коридору и бесшумно завернул на кухню. Пол там был залит золотистым светом утра. Как только он шагнул в широкую деревянную арку, то носки поношенных кед лизнуло солнце.       Кухня находилась напротив столовой, и обе комнаты Блэр показала ему вчера при заезде. Вход в них венчали межкомнатные арки из тёмного дерева с фрамугами, чьи стеклянные прозрачные лепестки раскинулись веером. В кухне был тёмно-зелёный гарнитур, а посередине стоял кухонный остров. Пять высоких стульев, обитых дамаском, были приставлены к нему с одной стороны. На стенах висели рожковые светильники из чугуна, явно очень старые, но всё ещё работающие и приведённые в презентабельный вид. Люстра стариной не отличалась, но зато была от «Тиффани» — на ней красовались красные, налитые соком грозди винограда. Повсюду в кухне были растения (потом оказалось, как и по всему дому): эпипремнум и хедера свисали гирляндами с потолка, уютно устроившиеся в небольших кашпо, деревцо лавра росло в большом ящике рядом с холодильником, карликовые монстеры и напитанные суккуленты почивали на подоконниках. Цветов, как в холле, здесь не было. А ещё Форд отчётливо слышал лёгкий запах цитрусовых. Наверное, это было эфирное масло.       Рядом с железной плитой, по ту сторону острова, стояла Блэр, явно увлёкшись готовкой. В тяжёлой сковороде тихонько томился воздушный омлет с грибами и базиликом. Блэр то и дело почёсывала плечо, её левая стопа обняла правую лодыжку, как будто девушка приняла базовую асану. На ногах у неё были тёмно-синие теплые гольфы со звёздами. Один из них съехал вниз.       Форд потоптался на входе, не зная, как себя вести. Пройти и присесть на стул по-хозяйски он попросту не мог. Окликнуть девушку тоже казалось пропащей идеей — маленькие, поверхностные беседы вводили его в замешательство. После непринуждённого «доброго утра» всегда должно было следовать что-то. Собеседники, согласно социальным нормам, обязаны сначала расшаркаться, а уж потом вальсировать. Форд обычно не занимал себя ни тем ни другим.       Ему повезло и Блэр обернулась, снимая сковороду с огня. Поставив готовый омлет на пробочную подставку, она подняла голову и тут заметила Форда, застенчиво задержавшегося в дверях.       — Напугали. — Она приложила руку к груди. Напуганной она, однако, не выглядела. — Проходите, не стойте.       Доброго утра она ему не пожелала, и Форду сразу стало легче. Он всё-таки внял совету, подошёл к ряду стульев и уселся с краю столешницы.       — Что пить будете? Есть чай, кофе, апельсиновый сок. Для искушённых любителей — кул-эйд. — Блэр как-то по-особенному усмехнулась. Открыла верхний шкафчик и потянулась за тарелкой.       — Кофе, если можно. — Форд использовал ту интонацию, с какой обычно обращался за заказом к официантам. Односторонняя неловкость явно ощущалась в воздухе.       — Сливки? Сахар?       — Одну ложку, пожалуйста. Без сливок.       Блэр бросила короткое «окей» и поставила большую медную джезву на конфорку. Похоже, что варила и для себя.       — Есть тосты, джем… Хлопья. — Она снова почесала плечо. — Могу сделать и вам омлет. Предложила бы оладья, но дедушка уже их приложил перед сменой. — Блэр начала разделять свой завтрак деревянной лопаткой и перекладывать его в тарелку. Омлет пах потрясающе.       — Только кофе, спасибо, — мотнул Форд головой.       — Ну, как скажете, — откликнулась Блэр.       Когда кофе был готов, сцежен в кофейник и разлит по кружкам, настала выразительная пауза длиною в несколько минут. Форд обнимал гладкие бока кружки и ждал, пока напиток подостынет. Блэр скребла вилкой и ножом по керамике, и, нарезав омлет на небольшие кусочки, взяла тарелку на весу. На стул она так и не села, а осталась стоять по ту сторону островка. Пауза слишком затягивалась, но Форд не смел начинать новый разговор. Он видел отражение своего лба, качающееся внутри кружки, и вдруг осознал, что так давно не вёл простые беседы с женщинами, которым ещё не перевалило за сорок. Возможно, несколько лет. Вспомнить он мог, однако, только усталые лица продавщиц в магазинах.       Форд сделал большой глоток, почувствовав, как больно жжёт нёбо. Какова безнадёга.       Он спустился вниз в надежде, что кухня окажется пуста, но отказывать таким радушным хозяевам было некрасиво. Саманта словно поймала его в ловушку, пригласив выпить кофе. Обычно он умел отказывать людям; годы вдалеке от родителей и Джерси закалили и сделали его более принципиальным. Иногда Форду думалось, что всё же нужно сказать Филбрику спасибо за то, что когда-то учил его «не мямлить» и стоять на своём. Но сказать «нет» тем, кто ещё вчера так ловко выручил его, показалось неправильным.       Взгляд Блэр он чувствовал на себе — она смотрела уже долго, словно вкручивала шуруп ему в макушку. Он сделал ещё пару глотков, прежде чем немного поднял взгляд. Ладони предательски вспотели.       — Можно спросить? — Блэр закончила завтрак и отставила тарелку в сторону, аккуратно скрестив приборы посерёдке, как инсигнии.       — Несиндромная полидактилия, — пробухтел Форд, заняв себя ещё одним глотком. Кофе осталось на донышке.       Она издала смешок. Форд сжался, как зверёк при виде опасности. Весь этот разговор казался донельзя зряшным.       — Да, я ещё вчера поняла, — Форд краем глаза заметил, как она продолжала как-то странно улыбаться. — Трудно не заметить, когда пожимаешь человеку руку. Я хотела спросить о том, какой предмет вы изучаете, доктор Пайнс? Если это, конечно, не секрет?       Форд удивлённо посмотрел на девушку. Блэр скрестила руки на груди и смотрела на него открыто, прямодушно, казалось, с оттенком искреннего интереса. В выражении её лица не было жестокой хитрости или издёвки, ничего такого, чем обычно его потчевали докучливые собеседники.       Она просто задала прямой вопрос без обиняков. И ей правда было безразлично его генетическое уродство.       — Эволюционная биология. Теоретическая физика. — Форд прокашлялся. — Онтологические… проблемы. К сожалению, последняя дисциплина не была популярна в моём вузе. Можно сказать, это хобби.       Блэр медленно покивала, словно о чём-то размышляя. Потом сказала:       — Метафизика? Классно.       Стэнфорд снова уставился на собеседницу удивлёнными глазами. Она звучала как человек, который знал, о чём говорит. Ему стало интересно.       — У меня ДОП по философии, — отмахнулась она, заметив вопрос, нарисовавшийся на лице Форда. — Имею представление. Вы всё?       Форд быстро допил остатки, кивнул и пододвинул кружку, проблеяв слова благодарности.       — На здоровье, — сказала Блэр мягким тоном и стала убирать грязную посуду.       Она отвернулась, и Форду тут же захотелось исчезнуть, пока никто не заметил. Не сказать, что разговор сильно его потревожил, но всё-таки это был не его дом, не его знакомая или подруга (ведь женских имён в записной книжке у него ввек не бывало), не та атмосфера отчуждённости, к которой он привык. Уют этого дома тревожил. В каждой вычищенной до блеска тарелке, в каждом растении у окна, в каждой расписной плитке, шахматно уложенной на стенах, в каждой незначительной мелочи ощущались теплота и забота. Дом, кричащий о любви хозяев друг к другу.       Дом родителей в Джерси давно остывал, как забытая кружка чая на столе. Форду на мгновение стало не по себе.       — Биология… — потянула Блэр, словно пробуя слово на зубок. — Знаете, у нас как-то останавливался гидробиолог.       Форд продолжал смотреть на женскую спину, скрытую тонкой джинсовой рубашкой. Блэр включила воду в раковине. Плечи у неё подрагивали, когда она натянула перчатки и взялась за губку. Странно, что она продолжила разговор, ведь Стэнфорд вполне мог уйти и оставить её ронять слова в пустоту позади. Но снова его дёрнуло: эти важные социальные пируэты.       — Года два назад приезжал…       — То есть я не первый ваш гость? — Он поторопился вставить слово.       Блэр тут же повернулась полубоком, заодно смывая мыльные разводы с посуды. Опять приняла стойку, обнимая стопой лодыжку.       — О, нет, — посмеиваясь, она сдула со лба локон, выбившийся из расхлябанной косы. — Когда я ещё кончала школу, была парочка писателей и журналист. Ну знаете, эта романтика захолустья чем-то их привлекает. Один из них получил Пулитцера. Вроде бы.       Форд постучал пальцами по столешнице. Тут же опомнился и положил руку на колено. Блэр закрутила кран, когда он решился встать со стула.       — Надеюсь, вас это не обижает. — Она с трудом оттянула яркие нитриловые пальчики перчаток. — Просто прадедушка — человек широких интересов. Он любит общаться с приезжими вроде вас.       — Вроде меня? — спросил Форд.       — Ну знаете… Люди пера и науки. Считает их невероятно интересными экземплярами.       — Звучит так, словно он собирает коллекцию, — усмехнулся Форд и сам не понял, как успел расслабиться. Он привычно спрятал руки в карманы джинсов.       — Ха! — Блэр расплылась в беззубой улыбке. — Ну да. Вроде того.       Форд слегка улыбнулся в ответ. Он не знал, как развивать беседу дальше. Да и нужно ли?       Его спас телефонный звонок. Саманта, очевидно подошедшая к трубке, громко позвала из коридора:       — Милая, это тебя! Лив звонит.       Блэр тут же обошла остров по левой стороне, прошла мимо Стэнфорда и, чуть кивнув, походя обронила:       — Прошу прощения.       Стэнфорд облизал потрескавшиеся губы и кивнул в ответ. На том и расстались.

***

      У семьи Лив был уютный, небольшой дом-солонка, который находился рядом с историческим музеем, наискось по противоположной стороне улицы. В окру́ге также кучно стоял ещё десяток домов, где жили, в основном, пожилые пары или скучающие вдовы. Детей и молодёжи в этом районе почти не бывало, кроме дней, по которым проводили обязательные школьные экскурсии. Иногда кто-то из мальчишек мог устроить заезд, будучи навеселе, но одна из особо ворчливых старушек, миссис Купер, чуть что, сразу тянулась к телефонной трубке и требовала пригнать машину с мигалками. «Мои права попирают эти шалопаи!» — всегда одно и то же.       Блэр ехала по главной улице на бабушкином велосипеде — сама она этот транспорт не особо любила, но так было быстрее, — незастёгнутая куртка шлёпала полами на ветру; бегунок на молнии Блэр сдвинула наверх, чтобы он не бил по рёбрам. Здороваясь между делом с горожанами — кто выгуливает пса, кто газон поливает, кто забирает свежую газету на крыльце, — она думала, что первое мартовское воскресенье выдалось на редкость унылым. Дождь сегодня не пойдёт, ну может ночью, но только напитавшиеся влагой, словно губки, тучи занавесили небо с двух сторон. Духота спускалась на город медленно и степенно. Ветер дирижировал макушками высоких елей, которые было видно здесь с любой точки, куда ни посмотри.       Круто завернув на месте, где улица делала крюк, Блэр чуть не вылетела на чужую выхоленную лужайку. Остановилась на зашарканном тротуаре, подобралась и поправила ремень на штанах, прежде чем снова крутить педали. Впереди показался деревянный мост, выстланный через речку. Фабричная отходная вонь тут уже не так досаждала, но лучше было не принюхиваться. Местные из-за этого давно привыкли засаживать газоны цветами — орегонским ирисом, пахучей монардой, эхинацеей, водосбором прекрасным. Кто-то даже пустил кустики лаванды по краям придомовой дорожки. Когда они зацветут, это будет похоже на заколдованное феями царство.       Блэр подъехала к дому Лив и спешилась. Поставила велосипед на подножку рядом с семейным автомобилем. На неприметном «Крайслере» цвета кока-колы ниже фары была потёртая наклейка: «Диско отстой, да здравствует рок». Блэр улыбалась каждый раз, когда думала, как Лив вечером сидит на плитке рядом с выхлопной трубой и, тронув уголок губ языком, тщательно разглаживает глянцевую бумагу, чтобы не осталось пузырей. Мать ей такие шалости прощала, а отец, наверное, и не заметил вовсе. Он работал в Куантико и фактически жил отдельно от семьи.       Блэр толкнула светлую дверь, и та сразу поддалась. Почти у всех в маленьких сообществах есть привычка держать двери открытыми для гостей или коммивояжёров, вроде напудренных промоутерш каталога «Avon».       Лив уже стояла в коридорчике прихожей, поправляясь перед длинным зеркалом. Её симпатичное «пэнни-лэйн» с пушистыми рукавами спускалось ниже бёдер и было на размер больше, чем носила Лив, но это была одна из самых любимых вещей в её гардеробе. Блэр помнила тот день, когда они гуляли по блошиному рынку в Корваллисе, и Лив занырнула с головой в глубокую коробку, заполненную в основном потрёпанными кашемировыми платками, а выудила со дна почти новенькое пальто в пластиковом чехле.       — Привет, прекрасное создание, — сказала Блэр. Потом она улыбнулась, наблюдая, как подруга размазывает по губам вазелиновую горошинку с пальца. Лив только и махнула рукой, мол, не мешай. Блэр покачала головой и улыбнулась ещё шире.       Лив — или Оливия — была невероятной подругой. Они были знакомы сколько Блэр себя помнила. Ходили в одни и те же школы (как удивительно, других-то в городе нет), а в старших классах выбирали одни и те же кружки, где учились плести браслеты дружбы и работать паяльником по дереву. Обе были мажоретками в начальной школе, а позже, уже в средней, занялись чирлидингом и делали свои первые помпоны для репетиций, сидя в спальне у Блэр, заваленные бумагой и пластиковыми пакетами. Учили целоваться на истекающих соком персиках, вычитав совет в каком-то журнале. Мазали на лицо циндол вместо масок и метались в таком виде, как привидения, по заднему двору между простынями, качающимися на ветру. Вместе попробовали первые «Мальборо» на чужой кухне, одолженные у напившихся парней в разгар домашней вечеринки. Наконец-то, когда к каждой пришла первая менструация, они тут же сообщили об этом друг дружке по телефону, будто это какой-то сакральный праздник, а после накупили пирожных в супермаркете и смотрели «Вестсайдскую историю» перед сном. Как-то раз они мылись в одном душе после того, как скатились с грязной горки на чужом гольф-каре. И вот самое главное: с разницей в один день они впервые занялись сексом. Первенство взяла Лив, переспав с пловцом из школьной команды, с которым встречалась несколько месяцев. Блэр же сделала это смеха ради с их давним общим другом, но в глубине души понимала, что просто не хотела «отставать».       Блэр могла вспомнить любой момент собственного шального девичества и обнаружить там кусочек Лив. Они были близнецами, рождёнными в разные дни, соседними пазлами на одной картинке, кулонами на одной цепочке. Увидеть их в компании или на тусовке не вместе казалось чем-то неправильным. Куда Лив — туда и Блэр, и наоборот.       — Ты пешком прийти не могла? — сардонически спросила Лив, завидев велосипед.       — Жила бы ты в моём доме…       — Не приведи Господь. Вас от всего города как отрезали.       — Ну вот поэтому пешком и не пришла! — Блэр покривила лицом, а Лив только улыбнулась.       Они собирались на рыбалку. Погода не располагала, как не располагает атмосфера в комнате, где произошла крупная ссора. А всё же, Блэр была уверена, что дождь не прольётся до тех пор, как долину накроет ночь. Договаривались-то неделю назад, а синоптикам всегда верить грешно.       Когда Лив позвенела ключами от дома, а вслед — ключами от машины, Блэр-таки спросила:       — Думаешь, хорошо посидим?       — Тут всё равно делать нечего. Или хочешь остаться и посмотреть мамины кулинарные передачи?       — О, нет! — отмахнулась Блэр. — Я вот взяла… — Она вытащила из корзины, прикреплённой к велосипеду, потрёпанный у уголков томик Ширли Джексон.       Лив усмехнулась, нараспашку открыв дверь «Крайслера» со стороны водителя. Плюхнулась на сиденье с охами и ахами, прям как престарелая вдовушка по соседству. Потом потянулась рукой за большой кожаный подлокотник, достав что-то с заднего сиденья. Блэр тоже поспешила сесть в машину; дверь автомобиля чпокнула пневматически, привыкшая к резким хлопкам.       — Ну что, рыбалка?       Блэр так и не заметила удочки, которые Лив должна была предварительно загрузить в машину.       — Нет, не рыбалка. — Лив улыбнулась. Блэр смутилась и хотела уже спросить, как Лив показала, что держала в руках: — Смотри, вернула из ремонта наконец.       Если было что-то, что Лив любила больше своего пальто, больше хорошего косяка и тишины по утрам — да и больше, чем Блэр, будем честными, — так это фотография. Первую 35-миллиметровку ей подарил отец на двенадцатый день рождения. Тогда он ещё был мелкой сошкой на службе в Федеральном бюро. Блэр всегда казалось, что Лив просто научилась отгораживаться с помощью объектива от проблем насущных. Человек по ту сторону камеры невидим для мира, который создаёт щелчком затвора. Фотограф созидает время в моменте и с помощью плёнки хранит крупицы песка, которым вселенная отсчитывает время, — фотографии всегда обладали для Блэр особенной магией.       Ах, ну да. Магия… (Это ведь просто фигура речи. Настоящая магия выглядела по-другому. Ей ли не знать, чёрт возьми.)       Лив держала свою драгоценную «Leica» так, словно это был Кубок Стэнли, — с почётом и гордостью, присущими мастерам спорта. Лив, в какой-то степени, и считала фотографическое искусство спортом, ещё со старшей школы мечтая занять позицию самого популярного военного корреспондента в какой-нибудь столичной конторе. Конкуренция там всегда была бешеная. По наущению отца и матери она всё ещё числилась четвёртым сотрудником в штабе «Сплетника Гравити Фоллс», но непосредственно на рабочем месте появлялась редко. Она старательно нарабатывала портфолио, освещая крупные аварии за пределами родного города и громкие дела вроде ограблений и убийств, выдерживая ледяной и отстранённый тон профессионала, оставляя сочувствие болтаться где-то в лакунах между слов, запятых и точек статей, которые писала. Главное место в истории Лив всегда оставляла фотографиям на развороте. Там, на войне, кумиры её желанного ремесла не дают комментариев; фотография должна комментировать за них. Это правильно. Пусть люди сами решают, где проходит грань между добром и ультранасилием.       — Позируешь сегодня? — Лив подмигнула, с заботой убрала фотоаппарат в чёрный кожаный чехол и положила на подлокотник.       — Давай хоть уберём велосипед в гараж. — Блэр посмеялась и опять потревожила дверь «Крайслера». Взглянула из-под огиба кузова на сереющее небо.       Всё же дождь прольётся ночью. Как хорошо.

***

      — А теперь посмотри на меня, — позвала Лив.       Над головами зашумело.       Деревья сетью закрывали сланцевое небо, спутывая ветви, листья, перегибаясь и перекручиваясь, стараясь дотянуться сквозь воздух до ближайшего соседа, чтобы совершить какое-то тайное прикосновение. Ветер опускался с их вершин до пологого склона, где неровный берег, поросший травой, тянулся до воды, до самых прозрачных мест. Дальше озеро углублялось, становилось шире по дну, блестело песочно-зелёным и потом, недолго уходя в бирюзу, становилось чернильно-синим — обычно на самых глубоких участках. В солнечные дни небо отражалось на его поверхности, как в зеркале. Сейчас же только серость расплывалась в разные стороны, как пятно грязной акварели в непроливайке с водой.       Они ушли вправо от главного пирса, оставив машину недалеко от домика сторожа, спрятались в тени у больших камней, расстелив клетчатый плед. Блэр читала роман, повернувшись на бок и приподнявшись на локте, и постоянно поджимала ноги — то одну, то другую.       Она отложила чтение, когда услышала голос Лив. «Все предзнаменования сулили перемены. Проснувшись утром субботы, я подумала, что слышала, как они меня зовут; они требовали, чтобы я встала — так я решила прежде, чем пробудилась окончательно и вспомнила, что все они давно мертвы», — на этой строчке она захлопнула книгу.       — Фотографируй природу.       — Зачем мне десяток снимков нашего озера? — спросила Лив. — Я могу сделать их в любой момент. Мне нужно тренировать навык съёмки людей в движении. Со статики уже тошнит.       — Хорошо, можешь щёлкать, как я читаю. — Блэр вздохнула, снова открыла книгу и стала отмечать ногтем большого пальца линию под той самой строчкой.       — Ещё скажи, что я тебя отвлекаю от важного чтения. Ты читала этот роман несколько раз. Давай, я сейчас зеркало прикручу. — Лив помахала рукой туда-сюда перед собой — имитация метёлки. Мол, вставай, готовься.       И правда, эту книгу Джексон Блэр брала в руки не впервые, одолев её ещё в младших классах, и к сожалению, мало что полезного выжав из текста. Книга была грустной, пропитанной тёмной, очаровательной тоской. Как ей было жаль бедную Констанс…       — Книги нельзя читать — можно только перечитывать…       — Перечитывать, да-да. Сказал Набоков, помню, — перебила Лив и закатила глаза. Старательно прикрепляя любимый «визофлекс» с помощью переходника, а потом уже закручивая объектив сверху, она то и дело почёсывала нос.       У Блэр от взгляда на подругу опять зачесалось плечо (ох, психосоматика). Слева, ближе к сгибу локтя, под курткой зудело и немного пощипывало. С утра она втёрла мазь от укусов. Москиты раньше никогда беспокоили её. Бабушка говорила, это всё потому, что Блэр родилась с нормой температуры на полградуса выше, чем у остальных. С детства она не боялась всякой кусачей мошкары, но вчера срезала через лес, когда шла в скобяную лавку после обеда, — и вот результат.       «лучше сторон из учёного»       Даже если в этом послании был какой-то скрытый смысл, Блэр не хотела разгадывать загадки. Ей за глаза и за уши хватало проблем — в основном, межличностных. О чём ей так прекрасно напомнила Лив, начав разговор не издалека, а в лоб, после того, как заставила попрыгать и покрутиться на бережке, где рябь, создаваемая порывами ветра, забивалась словно от страха в щели меж обточенных валунов.       Когда подруги расслабились на пледе, Блэр не решилась потянуться за книгой снова.       — Слушай, я хотела спросить… — Лив делала вид, что рассматривает негативы на просвет. Блэр глубоко вздохнула и попыталась подготовить себя к тому, что грядёт разговор.       Нет, не так. Тот самый разговор.       — Да?       — Это про Вика.       В груди Блэр воспрял гнев, такой душащий, такой колкий. На рёбра словно надавили острым каблуком, пытаясь сломать их, как надтреснутый пластик.       — Я не хочу об этом.       — А я думаю, пора перестать бегать от этого дерьма. — Заявила Лив безапелляционно. Она закрутила металлический контейнер для плёнки и сжала его в руке. — Прошло уже полгода.       — Пять месяцев, — прошелестела тихим голосом Блэр.       — О, ну это принципиально меняет всё! Серьёзно, Би?       Блэр только посмотрела в сторону озера, пытаясь собрать мысли в кучу.       (Хотелось закричать, и закричать сильно, что, знаешь, да, я хочу об этом поговорить, хочу поговорить о том, что это плавит меня заживо, ну, прости, мамуля, прости, папочка (ха-ха, их всё равно никогда не было рядом!), я была такой дурой, доверила разум, сердце, щель между ног очередному загадочному идиоту, стоило ему только улыбнуться на вечеринке, как тут же обмерла от восторга, а он нашёл себе новую девчонку, крутую девчонку, с такой божественной фигурой, с такими волосами до пояса, тёмными, шёлковыми, тяжёлыми, как конская грива, с губами, как у модели с обложки «Playboy», и вот она ему родила сына; да, чёрт, родила сына, а потом умерла (и всё это ужасно, это так ужасно, это так смешно, до истерики, но получается только рыдать в подушку, как вспомнишь); вот и вся история, о чём говорить-то?)       — Серьёзно. — Блэр щёлкнула большими пальцами на руках поочерёдно. Она ненавидела так делать. — Поехали обратно к тебе. Что-то холодно становится.       Немедля захотелось закурить. Какая же она дурочка.

***

      На обед Саманта задумала пряный, питательный гамбо. Готовить его было нужно не менее трёх часов, и как только Блэр ушла собираться на встречу с Лив, Саманта вошла на кухню, как королева в свои владения.       Она отмыла бамию в блестящем эмалированном дуршлаге, вытащила по горстке, переложив её в глубокую ёмкость, чувствуя в ладони капли на волосках плодов. Зелёные и заострённые, как пальцы Злой ведьмы Запада. Потом подготовила остальные овощи и зелень: румяные томаты, крепкие стебли сельдерея, сладкий перец, пахучие круглые луковицы, укутанные в золотистую сухую чешую, крупный турнепс, листья нежнейшего шпината. Нарезала всё наученными и натруженными за годы руками, разложила по лоткам.       Достала из холодильника очищенную со вчера уклейку и местные северные креветки, отложенное в лоток крабовое мясо. Саманта никогда бы не стала заменять морепродукты курицей или ветчиной, если их можно было достать. Даже по заоблачным ценам.       Приступив к приготовлению бульона, женщина замешала соус ру из обжаренной муки и масла, любовно орудуя большим венчиком. Всё ещё напевая балладу от The Animals, через какое-то количество времени Саманта смешала все ингредиенты в нужном порядке и оставила блюдо доходить.       — Чуть не забыла, — вздёрнув указательный палец и совершив движение, какое обычно делает стрелка метронома, она подошла к деревцу лавра и отщипнула пару листьев. — Благодарю, милое моё. Расти дальше. — Она кинула листья в толстостенную кастрюлю.       Сняв припорошенный мукой и специями передник, Саманта отряхнула жаккардовую юбку, размеченную тонкими чёрными полосами. Выйдя из кухни, она пересекла коридор и направилась к одному из тяжёлых деревянных шкафов, находящихся в столовой. Её низкие каблуки стучали по дорогому, пропитанному воском тёмному паркету — на каждом модуле была искусно выложена цветочная композиция. Подумать только, по этому полу уже больше полувека расшагивали все хозяева дома, однако редкий палисандр и светлый ясень ничуть не пострадали, тихие и строгие в своём великолепии.       Бутылка белого полусухого была как нельзя кстати под каджунское блюдо. Нужно было достать декантер.       — Ох, чёрт! — Послышалось где-то в районе лестницы.       Саманта выглянула из межкомнатной арки. В коридоре, спиной к ней, стоял их новый постоялец. Он возился с большой расписной вазой у входа.       — Вам чем-нибудь помочь, доктор Пайнс? — спросила Саманта негромко.       Тот обернулся, словно лань, попавшая в прицел охотьничьего ружья. Саманта не сдержала доброй материнской улыбки. Неловкость и неопытность некоторых молодых людей всегда её веселила. Саманта знала, что обладает сильной аурой, достаточной, чтобы стеснить кого-то в определённых обстоятельствах.       — Эм… Простите. Я… Чуть не опрокинул её. — И он указал на вазу.       — О, дорогуша, не стоит извиняться. — Саманта покачала головой без намёка на неодобрение. — Хорошо, что вы вовремя среагировали. Я бы не простила себе, если бы при мне кто-то поранился прямо на пороге дома. Ваза это просто ваза.       На лице Форда читалось явное замешательство и искра смущения. Словно он не знал, какую эмоцию стоит использовать. Он сжал небольшую записную книжку, которую держал в правой руке.       — Не хотите ли отобедать с нами? Конечно, мой муж сейчас на службе, но Блэр обещала вернуться после полудня.       Форд бегло присмотрелся к женщине: одежда опрятная, будто сшитая на заказ, — хлопковая блузка, кремовая юбка в полоску; светлые волосы стянуты в низкий пучок, брови и глаза томно подкрашены; в руках — винная бутылка. Даже на расстоянии, разделявшим их в широком проходе, от этой женщины разило классовыми привилегиями.       В этом доме, сколь бы прекрасным он ни был, Форд тонко успел почувствовать себя чужеродным элементом. И прошли всего сутки. Ему совсем не хотелось представлять себя, заседающим за чужим семейным столом, напрягающим нервы и лицевые мышцы, поддерживать пустые, бессодержательные разговоры.       — Я бы хотел осмотреться. В смысле, на местности, — дал он ответ.       Саманта вздёрнула тонкие брови и незлобно поджала губы. Удивилась.       — Конечно, конечно. Вы — пытливый ум. Понимаю. — Она снова одарила Форда доброй улыбкой. — Тогда, ужин? Мы садимся на закате.       — Я постараюсь, — уклончиво ответил Стэнфорд.       — Доброго вам дня. Надеюсь, наш городок вас порадует. — Саманта сделала краткий поклон головой и скрылась в кухне.       Форд ещё с минуту стоял у двери, обуреваемый странным, подспудным чувством. Он так и не подобрал для него имени.

***

      Они выкурили по сигарете на кухне у Лив и сыграли в криббедж прежде, чем Блэр засобиралась домой. Было около двух дня.       — В следующий раз заедешь за мной. — Она сняла велосипед с подножки и повела его рядышком с собой.       — Ага, конечно, — сказала Лив, обнимая её. — Наш разговор не закончен, Би. — И потом посмотрела так выжидающе, с понятным намёком в глазах.       Блэр вздохнула и дотронулась средним пальцем до брови — привычка, которую она сохраняла с детства, — пригладила, борясь с желанием вырвать волоски. Её мать тоже так делала. По крайней мере, это то, что Блэр помнила о ней.       — Хорошо. — Блэр вздохнула ещё раз. Тяжко. — Пока-пока.       — Люблю тебя! — весело добавила Лив, пошевелив пальцами вздёрнутой руки в качестве прощального жеста.       — И я тебя, — откликнулась Блэр и залезла на велосипедное седло.       На улице стало теплее. Блэр на минуту остановилась на мосту, чтобы снять куртку, и сложила её в корзину велосипеда. А после тонкие пальцы сомкнулись на руле с необычайной силой. В ней снова поднимала голову злость, прямо как часами ранее, на озере.       Блэр отнюдь не винила Лив. Блэр винила себя.       Сердце затеребило от переживаний, когда она резко свернула на перекрёстке налево, решив не заезжать в центр. Нередко местные, с которыми она имела привычку здороваться на ходу, могли зацепиться языками, и вот приходилось тормозить, поддерживать разговор и собирать никому не нужные сплетни, как сор в совок. Всё чаще и чаще слышались болезные причитания по поводу здоровья мэра: как там поживает самый уважаемый член нашего сплочённого сообщества? Поехать в объездную в таком расстроеном настроении было лучшим решением. Блэр сейчас не упустила бы любую возможность побыть язвой, чтобы не вспоминать о собственных нарывах внутри.       Чета домов ускользала с каждым резким движением её коленей. Она крутила педали крайне быстро, стремясь как можно скорее оказаться дома. Небеса хмурились с каждым часом только сильнее, темнели от ожидания пролиться на пыльную землю первым весенним ливнем. Редкие лучи отодвинутого тучами солнца попадали в поле зрения, когда Блэр приподнимала голову, чтобы заметить птиц, что кружили над столбами электропередач. Эти рукотворные худые гиганты размечали дорогу бледной тенью, как косые линии в прописях.       Когда Блэр подъехала к знакомым воротам и спрыгнула с транспорта, то заметила фигуру бабушки, в усердных поясных наклонах занимающейся чем-то на широкой входной лестнице.       — Я дома!       — Вижу, милая, — откликнулась Саманта. — Пожалуйста, помоги мне. Нужно убрать этих крошек прежде, чем по ним начнёт сечь.       Тронутые фиолетовым цветом бабочкообразные листья треугольной кислицы ещё не опустились, поскольку тьма пока пряталась за горизонтом. Блэр оттащила велосипед подальше на подъездную, вытащила куртку и надела её, вернулась к лестнице и помогла бабушке убрать восемь глиняных горшков с растениями. Как только они спрятали их сзади на летней веранде, накрыв прозрачной клеёнкой, Саманта внимательно посмотрела на внучку и спросила:       — Ты плакала?       Блэр отвела глаза и уставилась на полотно голландской двери. Она и вправду проронила некоторое количество слёз, подъезжая к воротам, но быстро пришла в себя и утёрла их с лица, чтобы никто из домашних и не подумал спрашивать о её самочувствии.       — Всё в порядке. Правда. — Блэр не понимала, кого пытается обмануть. Уж бабушку она точно не убедила, но та не стала докучать. Только приблизилась и отвела светлые локоны с её лица, что уселись завитками, пока Блэр ехала, обдуваемая ветерком.       — Переоденься и спускайся вниз. А я пока отнесу обед твоему прадеду.       Блэр оставалось только немедленно согласиться.

***

      Достопочтенный мэр Гравити Фоллс Юстас Бифаффтлфамптер сидел в своей просторной мастерской-спальне-гостиной, склонившись над рабочим столом с приставленным сбоку столярным верстаком. Напевая какую-то старую считалочку родом из его далёкой юности, старик обстругивал деревянную фигурку, особенно уделяя внимание маленьким рукам. Причмокивая, он дальнозорко щурился и водил стамеской по тем местам, где следовало уделить больше внимания деталям. Каков будет результат, ох!       В дверь настойчиво постучали. Это точно дочка. Доченька.       — Входи-входи.       Саманта вплыла через дверь, как облако, с подносом и сдержанной жёсткой гримасой. Прошла к кофейному столику на колёсиках, обставленному по кругу трёмя старинными венскими стульями, и принялась составлять обеденный набор на чистую поверхность.       — Пахнет восхитительно, моя дорогая! — Юстас развернулся на круглом стуле и отложил стамеску в сторону. Когда он попытался подняться, то Саманта прикрикнула на него.       — Папа, сиди на месте! Тебе вообще нужно отдыхать, а ты опять взялся за инструменты?       Старик зашёлся лающим смехом и без каких-либо саркастических ноток ответил:       — Я слягу в могилу ещё раньше, если буду только бездельничать и ничем себя не занимать.       — Глупости, — сказала Саманта. — Врач чётко изложил рекомендации на бумаге. Есть режим и ты должен ему следовать.       — Так точно, мэм! — подшутил Юстас снова.       — А для тебя всё шутки? Папа, ты словно ребёнок. — Саманта закончила со столиком и прислонила блестящий поднос к груди, встав в величавую строгую позу. — Однако мне приятно видеть тебя в хорошем настроении.       Юстас растянул губы в улыбке, а Саманта принялась придвигать столик к его стулу. Парующий в своём удачном расположении духа, как солнце над землёй, он потянулся к незавершённой фигурке пятнистой ладонью и протянул её дочери.       — Знаешь, а ведь я впрямь не ожидал, что этот неоперившийся птенец вылетит из нашего уютного гнёздышка на волю так быстро. Видимо, в нём всё же присутствует… М-м, идефикс? С нетерпением жду встречи с этим пылким юношей.       Саманта взяла резной кусочек дерева в левую руку и удивилась, как чётко отец смог передать образ, что наблюдал только пару раз из высокого окна. Сосредоточенное лицо, хорошая осанка, очки, шесть пальцев на каждой руке.       — Ты всегда говоришь про каждого гостя одно и то же. Что они не такие, как все, особенные натуры. Разве это такое редкое явление? Все люди разные и все чем-то выделяются, если того захотят, — размышляла вслух женщина.       — Я не знаю насчёт качеств, дорогая. Чужая душа — потёмки. Но я точно знаю, что Джонатан что-то почувствовал вчера. Да, он рассказал мне. И я, и Джо… Мы точно уверены, что Стэнфорд Пайнс не просто так оказался здесь. В конце концов, в каком месте мы, по твоему, находимся?       Саманта подняла задумчивый взгляд. Знающая и лукавая улыбка играла на лице её отца.

ЕЛН РГ НОГЖДЛЬЗ ЙЛЕИХ, ЕЛН СЪЗРЯ ФЛОЯРС ЗИ ЙЖИХ