Kishi Kaisei | 起死回生

Луна-проводник

Зовет: "Загляни ко мне".

Дом у дороги.

Мацуо Басё

***

Мир перед глазами еще несколько секунд расплывается цветными волнами, прежде чем слиться в единую картину. Вместе со зрением возвращается и способность чувствовать боль. Резкое жжение в области груди и пробившие голову спазмы от резкой попытки встать заставляют пожалеть о том, что он в принципе очнулся. Страх перед двумя незнакомцами в одночасье уходит на второй план, когда болезненная сухость в горле заставляет его закашляться.  Не до конца прояснившийся женский силуэт тут же тянется за близстоящим кувшином с водой, услужливо помогая ему приподняться и утолить невыносимую жажду. Жадными глотками он осушает поднесённую к губам воду, чувствуя, как прохлада медленно растекается по пересохшему горлу и возвращает мутнеющему сознанию ясность. Обратно опускаясь на насквозь промокшие простыни, он ежится от противной липкости собственного тела. Следующим желанием становится незамедлительно искупаться.  – Ты, должно быть, крайне растерян и не понимаешь, где оказался, – одним аккуратным движением, незнакомая женщина укрывает его легким льняным покрывалом, разглаживая появившиеся складки. – Мое имя Эйрин, я хозяйка постоялого двора, в котором ты сейчас находишься. Это… – женская фигура слегка отклонилась в сторону, позволяя ему получше рассмотреть недалеко стоящего человека, – Харуки, мой сын.  Взгляд этой женщины казался таким нежным, искренне переживающим, по-матерински чутким… От собственных мыслей стало неуютно, но, держа лицо невозмутимым, он продолжал слушать.  – Если я правильно поняла, твой дом сгорел. Ты потерял много крови и был без сознания, и Харуки, вместе с моим мужем, привезли тебя сюда.  Стараясь успеть за потоком информации, он начал проводить все больше различий с собственными воспоминаниями. Постоялый двор, горящий дом… Нет, наверняка где-то была ошибка: он ясно помнил, что в последний раз был…

А, точно. 

– …ты помнишь, как тебя зовут? – стоящий поодаль юноша впервые подал голос, тут же оказавшись прерванным матерью.  Резко на него нахлынуло осознание произошедшего. Никакого дома, ни даже имени у него больше не было: осталось лишь ноющее тело и это чертово… – Зовут? – стараясь не демонстрировать никакие перемены в поведении, он ответил быстрее, чем успел подумать, – мое имя… Кабукимоно.  Тщательно скрывая вовсю разбушевавшуюся тревогу, он, разглядывая лица женщины и парня, к счастью, не замечает ни нотки недоверия. Нервно сглатывая, он прикладывает немало усилий, чтобы самостоятельно приподняться на локтях. В миг засуетившаяся Эйрин же поправляет просевшую под его весом подушку и помогает ему сесть.  – Ты совсем без сил. Я принесу тебе поесть и сменю бинты, – коротким кивком она указала сыну на выход, давая понять, что его помощь понадобится ей там. Скрип раздвижных дверей, ознаменовавший чужой уход, был тихим. Не провожая взглядом ни женщину, ни парня, он уставился на свой тщательно перебинтованный торс. Стоило ему остаться одному, как на плечи моментально свалилась тяжесть осознания всей ситуации, однако надежда, что все происходящее окажется кошмаром, никак не хотела растворяться. Идя на поводу у своих мыслей, он, несмотря на дрожь, изредка пробивающую кисти рук, судорожно пытался развязать тугой пояс хакама. Всего-то нужно убедиться, что все произошедшее – сон. Дурной, самый долгий в его жизни сон. Оттягивая наконец поддавшиеся ленты, он с опаской просовывает одну руку под пояс и расслабленно выдыхает, когда ничего не обнаруживает. Ну вот, все же это оказался простой кошма… Надежда поскорее проснуться меркнет вместе с нехарактерным для ткани шорохом. На секунду замирая, он, кажется, теряет способность дышать. Кончиками пальцев ухватываясь за свою находку, он опускает глаза, встречаясь со своим главным страхом. 

В сжатой в кулак ладони покоится насквозь пропитанный засохшей кровью клочок бумаги. 

***

Шагая босыми ногами по жалобно поскрипывающим доскам, он нервно придерживает накинутую на плечи мятую ткань нагадзюбана. От былой легкой походки и статной осанки не осталось и следа, а застань его кто сейчас в таком виде – явно бы подумал, что в приличное заведение забрался бессовестный бродяга, не иначе. Будто в подтверждение своим мыслям, он воровато оглянулся по сторонам, в следующую секунду замирая. Так и не найдя в себе сил отвернуться, он встречается с напуганно-вымученным взглядом темных в приглушенном свете купальни глаз – собственное отражение смотрит на него по ту сторону зеркала. Внутри теплится надежда: еще мгновение – и его лицо исказится до неузнаваемости, превратив его в совершенно другого человека и смыв личину того, чьим именем он отныне не мог называться. Однако этого не происходит. 

Вопреки всему, это все еще он – Куникудзуши Райдэн. 

Стиснув зубы от отвращения, юноша отворачивается от стоящего в углу зеркала. Испачканная, явно недешевая ткань нагадзюбана тут же струится вниз, нежным шелком проходясь по линиям утонченных аристократичных плеч, стоит Куникудзши прекратить удерживать ее у пояса. То ли со злостью, то ли с неприязнью, он хлестко отринул вещь в сторону зеркала, так кстати скрывая с глаз собственное отражение. Очень скоро о резком движении приходится пожалеть: противно ноющую под ребрами рану резануло новой волной боли.  Гораздо более скованными движениями он усаживается на самую верхнюю ступеньку купальни, поочередно опуская ступни в манящее тепло. Тело непроизвольно расслабляется. После того, как ему с горем пополам удалось впихнуть в себя немного риса, любезно поданного улыбчивой хозяйкой постоялого двора, он сумел выпросить у нее разрешение искупаться. Однако женщина поставила одно единственное условие – не мочить бинты. Увы, но из-за этого позволить себе целиком погрузиться в горячую воду Куникудзуши не мог и был вынужден смывать с себя остатки изнуряющих лихорадок зачерпывая воду ладонями.  Какое-никакое облегчение эта процедура все-таки доставила. Напоследок он устало потер глаза мокрыми ладонями и, отняв их от лица, тут же понял: побег от реальности не удался. Отражение его лица расплывалось причудливыми волнами, подрагивая от мелких колебаний воды. Глупый, беспомощный, выброшенный в абсолютно незнакомый мир, он чувствовал себя как никогда разбито. Приступив к совсем неаккуратному распутыванию влажных прядей, Куникудзуши ненарочно вырывал длинные волоски один за другим. Невольно вспомнились дни, когда он доверял свои волосы излишне осторожничающим девушкам: те, ощущая весь груз ответственности, легший на их плечи, всегда выполняли свои обязанности лучшим образом. Поджав губы, юноша рывком нарушил размеренные покачивания воды, избавляясь не только от нагоняющих тоску мыслей, но и от собственного отражения, как если бы это могло помочь ему исчезнуть.  Ничего не могло изменить того факта, что Куникудзуши Райдэн, наследник великого рода, был мертв, и теперь у него более не осталось выбора, кроме как смириться и покорно склонить голову на радость жесткой судьбе. Как бы то ни было, все внутри сопротивлялось неутешительному выводу, однако поступить по-другому сейчас не представлялось возможным.   Приглушенный стук в дверь заставил Куникудзуши отвлечься от самобичевания и тут же на одном дыхании выдать: – Я уже выхожу.  С сожалением обнаружив, что времени побыть один на один с самим собой оказалось совсем недостаточно, он смыл остатки пены с длинных прядей, кончиками пальцев неосознанно проходясь по огрубевшему участку кожи на затылке. Нехотя поднимаясь на ноги, он расплескивает немного воды. Приходится найти в себе силы подойти к зеркалу и стянуть с него грязную ткань. В который раз встречаясь глазами с собственным отражением, он так и не озвучивает вовсю мучащий его вопрос: 

«И кто ты теперь такой?…»

***

Сидя напротив Эйрин, Куникудзуши внимательно наблюдал за тем, как она медленно разматывала старый бинт. В голову сразу напросился вывод, что ей, видимо, не впервой. На секунду рука женщины замерла, а в следующую та уже подняла голову и сказала:  – Лучше отвернись, если не переносишь вида крови, – с нежной улыбкой подметила Эйрин.  Куникудзуши на это беззвучно хмыкнул. Отворачиваться он не стал, однако взгляд опускать тоже не решился. Глубокий вдох, последний оборот – бинта на его теле больше нет. Женщина, явно заметившая его напряжение, поспешила разбавить повисшую в комнате тишину.  – Так тебя зовут Кабукимоно? – сорвавшееся с губ хозяйки имя звучало так неестественно, инородно. Названный решил, что сдержанного кивка женщине будет вполне достаточно, – Может, расскажешь что-то о себе?  В комнате на мгновение повисает короткая пауза, которая тут же прерывается голосом Куникудзуши: – Я вырос в небогатой семье: мать занималась скотоводством и выращивала зерновые культуры, а отец ушел чуть ли не сразу, как я появился на свет, – не успевший начаться рассказ оказался прерван болезненным шипением, стоило женщине приступить к обработке раны, – однако и ее мне пришлось похоронить.  Брови женщины изломились. Осторожно положив свободную руку на плечо юноши, она подняла на него полные искреннего сочувствия глаза. – Ох, так ты сирота… Что-то внутри болезненно сжалось. Такое сопереживание со стороны совсем еще не знакомой ему женщины заставляло душу трепетать от нежности и метаться от сомнений одновременно. К тому моменту, как Куникудзуши вновь вернулся в реальность, Эйрин уже приступила к бинтованию.  – Тебе ведь совсем некуда пойти, да? – вопрос оказался риторическим, в следующий момент женщина продолжила монолог. – Оставайся здесь. Грядет время перемен, и столица будет первым местом, которое они затронут.  В удивлении распахнув глаза, Куникудзуши еще некоторое время пребывал в неверии. Только когда Эйрин завязала края бинта в тугой узел, у него получилось прийти в себя.  – Госпожа, мне нечем отплатить за твою доброту.  – А я не стану ничего просить.  Замерев с открытым ртом, он, вместо того, чтобы рассыпаться в благодарностях, одарил Эйрин долгим глубоким поклоном. Вернувшись в исходное положение, он почувствовал, как на его плечи тут же опустились женские руки, через секунду прижавшие его к себе.  Затаив дыхание, Куникудзуши со всей осторожностью уложил ладони на спину хозяйки в ответ, всем телом расслабляясь в подобных материнским объятиях. 

***

В лицо прилетает не пойми откуда взявшаяся тряпка. Ничего не понимающий юноша спешит стянуть с лица брошенный в него элемент чужого гардероба. – Кадзуха-а-а, ты меня слышишь?  Раздраженно насупив брови, названный хотел бы возмутиться беспардонности говорящего, но, поймав взгляд искренне заинтересованного в его состоянии Томо, тут же остудил пыл.  – …Задумался просто, – стоило ему ответить, как Томо вновь принялся перебирать свои вещи – этим они уже занимались хорошую половину дня.  Кадзуха так и не сумел вчера встретиться с Кагэхару и был вынужден сообщить дурные вести с раннего утра. Снова и снова прокручивая в мыслях этот момент, Каэдэхара был вынужден признать, что удивленным отец точно не выглядел. Значит Кагэхару все-таки был готов к такому исходу, а это, в свою очередь, заставило его всерьез занервничать.  – Тебе не кажется, что ты в последнее время часто впадаешь в прострацию? – ответ на заданный братом вопрос так и не последовал.  Внезапная нужда в обсуждении сцены отъезда госпожи Сангономии с отцом исчезла, только вот вместо бессмысленного анализа происходящего в голове возник весьма правдоподобный, но оттого не менее тревожный вывод. Такая простая фраза, как «это всё из-за меня?» так и не была озвучена. Все же его отец – благородный человек и опытный самурай. Смотреть на то, как он подбирает слова для своего сына, не сумевшего уберечь господина, ему действительно не хотелось. Кадзуха также не мог сказать наверняка, как бы повел себя Кагэхару, решись он все-таки поднять эту тему: стал бы стыдиться его, либо, что было не менее позорно, стал бы его утешать? Как не странно, ответ на этот вопрос знать не хотелось. – …Кадзу, послушай, – уже некоторое время украдкой наблюдая за тем, как брат теребил в руках ткань брошенной в него одежды, Томо все же не выдержал и с тяжелым вздохом поднялся со своего места. – Я знаю: ты думаешь, у Кагэахру проблемы из-за тебя, но это не так. Ты ни в чем не виноват – даже на официальную службу ведь вступить не успел. Тем более Аято заверил, что сделает всё возможное, дабы клан не пришел в убыток.  На Томо смотрела пара не совсем убежденных в его правоте глаз, но того факта, что Кадзуха решил послушать его,  хватало с головой.  – Ты ведь знаешь его – он никогда не бросает слов на ветер. Вернемся в имение клана Каэдэхара, оно обжито, им все это время заравлял папин брат, помнишь? – Томо осторожно касается сложенных на коленях рук Кадзухи, но все так же продолжает смотреть ему в глаза.  Безусловно, Кадзуха помнил: Кагэхару был старшим ребенком в семье, и с самого детства его готовили к тому, что ему придется стать следующим главой клана. Каждый раз при упоминании этого факта на лице Каэдэхары расплывалась улыбка: он не мог не находить обстоятельства, в которых оказался его отец, схожими с теми, в которых оказался он сам. Тогдашний дайме Северной провинции ушел в отставку, уступив место своему сыну, который, едва вступив на должность, начал воровать из казны. Несмотря на негодование северян при росте податей, никто так и не осмелился поднять бунт. 

Никто, кроме их отца. 

Еще не ставший главой клана Кагэхару, втайне от Кагэмицу – его отца и по совместительству их с Томо дедушки – поднял восстание и сверг дайме вместе с народом. Беспрецедентный случай не только впечатлил Сегуна, но и позволил Кагэхару добиться уважения северян и заручиться поддержкой тогда еще совсем недавно вступившего на пост Аято.  – Все будет хорошо, Кадзу, вот увидишь, – на лице брата расплылась нежная, утешающая улыбка.  Кадзуха знал, что Аято действительно ни при каких условиях не позволит их клану бедствовать: в свое время он даже нянчил их с Томо. Вот только облегчение от возможного решения проблемы так и не смогло превзойти разрушительное чувство вины перед отцом и горький вкус навсегда потерянной свободы в лице одного-единственного человека.  Взгляд остается нечитаемым, когда Кадзуха перенимает улыбку брата и благодарит его.  – Спасибо тебе, Томо.  В комнате впервые за долгое время повисает комфортная тишина. Кажется, отсутствие пререканий со стороны Кадзухи действительно смогло хотя бы чуть-чуть успокоить брата. Осторожно вытянув свои руки из ладоней Томо, он заново принялся перебирать раскиданные по полу вещи. Все-таки прежде чем покинуть столицу, ему нужно окончательно кое с чем разобраться… Вторя собственным мыслям, с губ максимально непринужденно срывается вопрос:

– Кстати, ты, случайно, не знаешь, во сколько в храме проходит утренняя служба?