Kishi Kaisei | 起死回生

Неподвижно висит Темная туча в полнеба… Видно, молнию ждет.

Мацуо Басё

***

Эвфоничный звон прихрамовых колокольчиков стал единственным шумом, разбавляющим утреннюю тишину. То смущенно притихая, то порывисто усиливаясь, продолжала звучать понятная одному лишь ветру мелодия. Кадзуха, став ее невольным слушателем, все никак не мог прерваться и наконец пройти через тории Проснувшись с первыми лучами солнца, он приступил к выполнению намеченного плана, который, несмотря на старания как можно тише прокрасться к выходу и не разбудить Томо, с треском провалился. Скрипнувшая прямо над головой спящего половица заставила того в растерянности приоткрыть глаза. Спросонья подумав, что он умудрился проспать, Томо хотел уже подорваться с нагретой постели, однако Каэдэхара вовремя поспешил заверить, что у него в запасе оставалось еще несколько часов, чтобы вдоволь отоспаться. Лишь после того, как ему удалось обратно уложить переволновавшегося брата спать, Кадзуха покинул имение Райдэн. Стоя у входа в святилище, он никак не мог настроиться на предстоящую встречу с главной жрицей храма Наруками – гудзи Яэ. Мысль о скором отъезде из столицы подстрекала выпытать у женщины как можно больше информации, вот только как именно он будет это делать оставалось загадкой. Хитрая женщина явно была не из тех людей, которые любезно согласятся выдать все на духу за простое «спасибо-пожалуйста», однако рычагов давления на нее у Каэдэхары не нашлось – оставалось надеяться на благоволение судьбы.    Глубокий вдох и выдох – он шагает вперед. Поиски нужной ему женщины не занимают много времени: он чуть ли не сразу слышит строгий голос верховной жрицы. Кадзуха также смог различить в нем нотки строгости и надменности, отчего смел предположить, что диалог Яэ вела с одной из своих учениц. И, судя по всему, в чем-то провинившейся. Бесшумно наступая на деревянные дощечки, он наконец вышел к крошечному садику за храмом, месту, в котором цвел главный символ святилища – священная сакура.  Он тут же завидел совсем юную девушку в компании искомой гудзи. Не сразу заметив нежданного гостя, она еще некоторой время стояла к Кадзухе спиной. Только подозрительно скованное поведение подопечной заставило Яэ Мико обернуться в ту сторону, в которую смотрела молодая девушка. Сперва Каэдэхаре показалось, что на лице женщины не промелькнуло ни одной новой эмоции, однако смутная тень растянувшихся в полуулыбке губ не осталась незамеченной. – …Можешь быть свободна, Юкико, – так и не обернувшись на напоследок поклонившуюся ей девочку, Яэ Мико полностью переключила внимание на нежданного гостя. – Чем могу быть обязана, юный самурай? Ты пришел исповедаться?  Уголки губ наподобие нежной улыбки непроизвольно дернулись вверх. Сделав шаг навстречу, Каэдэхара заглянул жрице прямо в глаза, прежде чем прямо заявить: – Если это представляется возможным, я хотел бы поговорить с достопочтенной гудзи и задать ей несколько вопросов.  – Есть вероятность, что она сможет тебе на них ответить, – как ни в чем не бывало усмехнувшись, женщина одним жестом пригласила самурая следовать за ней. – Пройдемся?  Не дожидаясь ответа, Яэ Мико уже направилась в сторону выложенной резными камнями дорожки, ведущей вниз по горному склону. Каэдэхара уже не удивлялся ее фривольной натуре, молча следуя за женщиной. Подстраиваясь под размеренный темп шагов спутницы, Кадзуха все никак не мог определиться, с чего стоит начать. Задача поставить жрицу перед конкретным вопросом казалась невыполнимой, и та, будто бы почувствовав чужое замешательство, начала диалог сама: – Скажи, насколько близко ты знаком с Макото Райдэн?  До абсурдного странный вопрос застал Каэдэхару врасплох. Сама идея того, чтобы развить поднятую гудзи тему, казалась немыслимой, поэтому Кадзуха поспешил пресечь ее на корню. – Мне не доводилось водить близкие отношения с сегуном.  Не сдержав беззлобного смешка от резкого ответа самурая, женщина поспешила продолжить разговор, пока ее собеседник не решился сменить поднятую ею тему.  – Как ты мог заметить, я довольно давно знакома с Макото, – тон голоса жрицы сменился на более кроткий, проницательный, как если бы она рассуждала на тему философии, а не обсуждала с ним в явно неприемлемом для подданных ключе сегуна, – она всегда представлялась мне как полная сострадания и слепой эмпатии девушка. Я находила эти черты такими нелепыми для правителя, но сейчас… – она на одних пятках развернулась к притихшему спутнику лицом, – думаю, я скучаю по тому, какой она была. Внутри зародилось чувство, будто Яэ рассказывала о каком-то совершенно другом человеке. Сострадание? Эмпатия? Разве Макото можно было описать этими словами? За всю его жизнь ему так и не удалось рассмотреть в достопочтенном сегуне хоть что-то кроме оттенков безразличия и даже жестокости. Все это можно было бы оправдать стараниями выглядеть угрожающе в глазах людей, однако поведение Макото не менялось даже тогда, когда окружающие на какое-то время исчезали. Предпочитая изоляционизм компании собственного сына, она вынуждала того скитаться по закрытому саду и тренироваться с оружием. Хотя, если так подумать, сам Куникудзуши, используя различные предлоги, старался избегать встреч с матерью, что в свою очередь не могло не насторожить Кадзуху. Открыто выражая скептицизм, он глядел на женщину как на умалишенную, тем самым заставляя ее звонко рассмеяться.  – Вижу, юный самурай едва ли может со мной согласиться. Тогда у меня к тебе другой вопрос: как думаешь, могла ли на нее так повлиять смерть единственного сына? – слегка вырвавшаяся вперед жрица замедлила ход. Кадзуха же серьезно призадумался и оттого неосознанно нахмурился. Он знал не понаслышке: боль от потери близких сердцу людей сродни каплями железа выжигала душу и заставляла безвозвратно отмирать внутри те чувства, что так упорно хотели там зацвести. Тоска, отчаяние и утрата сливались воедино в холодную, заставляющую неметь все тело ярость, которая, в свою очередь, находила отражение в неоправданной жестокости. Безусловно, смерть главного господина империи, пусть еще и не состоявшегося как сегуна, навсегда оставила неизгладимый отпечаток в душах жителей сразу трех провинций, вот только…

Действительно ли Макото лишилась милосердия именно после потери сына? 

Такая странная неутешительная мысль закралась в голову Каэдэхары. Слишком много вещей на манер пазлов складывались воедино, позволяя увидеть целостную картину. Фактическая нелюдимость и отстраненность госпожи Макото шли вразрез с тем, какой ее описывала Яэ Мико. Однако было что-то еще, что не позволяло считать эту женщину безумной. Что-то такое, что заставляло его бессознательно внимать каждому сказанному ею слову, возводя в абсолют.  – Ты ждешь от меня ответа?  На секунду замерев, Яэ Мико глянула на самурая через плечо. В свете утреннего солнца глаза собеседницы как-то неестественно сверкнули.  – Нет, не сейчас. Недосказанность, повисшая в воздухе, заставила Кадзуху думать, что диалог был окончен. Забившееся с особой частотой сердце напомнило, что он все же пришел к гудзи за ответами, а если уйдет сейчас, то останется лишь только с большим количеством вопросов. Страх не выцепить из разговора ничего полезного заставил его говорить: – И все же я хотел бы спросить… Женщина, будто бы глумясь над попыткой задать мучавший вопрос, резко перебила заговорившего юношу и одной фразой заставила того замолчать.  – Я знаю, что происходило с тобой в храме в день похорон.  Кадзуха замер как вкопанный. Яэ Мико тоже не собиралась продолжать: та молча рассматривала представший перед ней во всей красе вид на столицу. Особое внимание привлекала стоящая недалеко от пристани ветхая, явно покосившаяся от пожара лачуга.  – Ты задаешься вопросами и подозреваешь, но не делаешь выводы, – полностью разворачиваясь лицом к глубоко задумавшемуся самураю, Яэ Мико зашагала ему навстречу.  – Хочешь услышать мой совет – постарайся по прибытии на родные земли почаще прогуливаться, и тогда, быть может, ответы найдут тебя сами.  Жрица не стала ждать, пока спутник проанализирует сказанные ею слова, и молча направилась обратно к храму — Каэдэхара так и не решился последовать за ней. 

***

Вечер в постоялом дворе выдался шумным. Стук посуды о деревянные столы и громкие разговоры о насущных проблемах стали идеальным аккомпанементом сегодняшнего ужина. Сидя в компании мужчин семьи Якогоро, Куникудзуши время от времени поглядывал на остальных посетителей рёкана. Атмосфера в обеденном зале царила непринужденная, оживленная, что для представителя высшего общества оставалось непривычным и несколько непонятным: в имении ему почти не удавалось побеседовать с редкими гостями имения о чем-то отвлеченном. Эйрин тем временем продолжала носиться между столами посетителей, то подливая компании мужчин саке, то подавая новую порцию тофу отдыхающим девушкам – одним словом, не могла присоединиться к трапезе.  Незаинтересованно глядя в свою тарелку с рисом, Куникудзуши лениво шевелил отдельные зернышки палочками. Бессмысленный треп людей очень скоро превратился в беспорядочный гул, не стоящий его внимания, однако иногда все же удавалось выцепить редкие обрывки особенно громких фраз, вызывающих в нем хоть какой-то интерес. По большей части посетители обсуждали что-то нейтральное, подходящее для непринужденной беседы за ужином. Так он оказался невольным слушателем историй о местных нечестивых торгашах и грабящих тракты разбойниках – все же на севере разгул преступности гораздо больше, чем в столице.  Люди, коротавшие вечер в приятной компании, часами перебирали волнующие их темы, а, когда те заканчивались, заново начинали обсуждать то, что уже обсудили. Куникудзуши, в попытке нагулять аппетит, продолжал лениво помешивать рис в тарелке, пока в какой-то момент до слуха не донесся отчетливый женский голос: – Бедная госпожа Райдэн: потеря на потере… за что только судьба обошлась с ней так?  В тот же миг дружелюбная атмосфера сменилась донельзя напряженной. От недавней расслабленности не осталось и следа: его будто окатили ледяной водой и оставили высыхать на морозе. Не на шутку насторожившись, он даже перестал орудовать палочками и прожигать еду пристальным взглядом, полностью сосредоточившись на чужом разговоре. Перемена в настроении юноши осталась незамеченной. – Сначала муж, затем… – какой-то мужчина за столиком справа с громким стуком поставил пустую тарелку на стол и расхохотался. – И сын.  Плечи непроизвольно вздрогнули, табун мурашек пробежался по идеально прямой спине. Внутренности выворачивало от одного лишь упоминания о чем-то косвенно связанным с его прошлым. Может, то был страх?  – Бедная женщина… – после небольшой паузы, женщина притихла, а после, почти шепча, добавила: – Я от Масанори слышала, мол клан Каэдэхара отбыл сегодня на утреннем составе, потому что госпожа Райдэн решила разорвать их союз, – пальцы сильнее стиснули деревянные палочки, вот-вот грозясь разломить пару пополам, – ты только никому не говори, а то он мне шею свернет! Ни о каком аппетите речи больше не шло. От упоминания собственной матери и напрямую связанного с ней клана, в горле встал ком. Случайно узнанные новости застали Куникудзуши врасплох. Будучи вынужденным бороться с желанием бесцеремонно уйти из общего зала, он грузно вздохнул. – Что ты, не посмею, не скажу… – к огромному несчастью, то был не конец бабских пересудов. С минуту поразмыслив, женщина с более скрипучим голосом приняла негласное решение продолжить разговор. – С одной стороны и жаль, конечно, что так вышло: у мальчишки-то еще вся жизнь впереди была, но с другой… Будто боясь, что кто-то может их подслушать, та наклонилась ближе к собеседнице. Куникудзуши действительно предпочел бы не слышать разговор двух барышень, однако всего на мгновение притихшие голоса людей вокруг позволили ему выцепить одну единственную фразу: – Я бы поступила так же, если бы мой сын умер по вине недостойного самурая.  Со звонким треском в его руке напополам ломаются палочки для еды. Тут же на него оборачивается две встревоженные пары глаз. Под недоумевающим взглядом Харуки, он молча кладет наполовину полную тарелку риса на стол, не спеша оправдываться.  – Благодарю за еду, но мне не совсем хорошо. Могу я вас оставить? – С тобой все в порядке? Ты сможешь сам дойти до комнаты? – в голосе господина Якогоро сквозила искренняя тревога. Бросив в ответ короткое «да» и не встретив больше возражений со стороны супруга Эйрин, Куникудзуши поклонился и, прихрамывая, поспешил удалиться из обеденного зала. Остальные люди так и продолжают как ни в чем не бывало выпивать и смеяться – внутри остается неприятный осадок.

***

Стоя у открытого настежь окна, он вслушивался в приглушенное пение цикад. Впустить в комнату вечернюю прохладу казалось лучшим решением, чтобы проветрить собственную голову. Мысль о том, что его мать приняла решение выгнать клан Каэдэхара из имения никак не укладывалась в голове: какую на этот раз цель преследовала эта женщина? Своим поступком она лишь подкрепляла домыслы общественности касаемо произошедшего в имении убийства. Неужели для того, чтобы скрыть собственную оплошность, она решила подставить ни в чем не повинных людей?  Оперевшись на подоконник, Куникудзуши шумно выдохнул. Вот так бросить целый клан на растерзание встревоженным людям казалось ему верхом жестокости. Прежде ни над чем не властные они будут рады подвернувшейся груше для битья и с удовольствием начнут вершить самосуд над непричастным к его смерти самураем.  От такого клейма, как «недостойный», Кадзухе будет не отмыться, а недостойный самурай должен умереть. Несмотря на то, что формально тот еще не успел вступить на службу, это не спасет его от массового порицания – это значило одно: перейти на службу к другому высокопоставленному человеку будет практически невозможно.  Нечто близкое к ужасу вторило ударам сердца в грудной клетке.  «Нет, клану Каэдэхара покровительствует сам Аято, а он ни за что не позволит им прийти в убыток, что-то обязательно придумает…» Время от времени покидающие постоялый двор люди разбавляли близящуюся к ночи тишину пьяной болтовней. На удивление, свежий воздух действительно помог ему быстрее прийти в себя и даже слегка расслабиться. «…Возможно, возьмет Кадзуху к себе на службу?» От внезапной мысли в груди что-то неприятно кольнуло. Прежде чем удивление смогло отразиться на его лице, Куникудзуши постарался связать непонятную реакцию тела с собственными размышлениями – ответ нашелся очень быстро. В секунду осознания на смену изумлению пришло искреннее смущение.  Такая эгоистичная, неприемлемая мысль, промелькнувшая на задворках разума, заставила щеки налиться пунцовым румянцем, а сердце – зайтись в бешеном ритме. Что-то собственническое заскреблось в душе. Мысль о том, что Кадзуха достанется Камисато, вызывала в нем не совсем однозначные чувства: все же в первую очередь Каэдэхара был его самураем. Ответ на такое суждение тоже пришел в голову довольно быстро. «Однако теперь это в прошлом» У Кадзухи еще есть шанс на долгую спокойную жизнь – это ли не главное? Прийдя к неутешительному выводу, он с удивлением обнаружил, что отголоски медленно угасающего тепла все еще грели душу изнутри. На этот раз голос разума послушно затих, позволив одному единственному слову вызвать на лице Куникудзуши слабую улыбку. 

«Мой…»