Kishi Kaisei | 起死回生

Сухой лист

Тихо падает,

Лаская надгробный камень.

Хаттори Рансэцу

***

Фамильное кладбище встретило Кадзуху тишиной и вечерней прохладой. Шелест колышемых ветром листьев, трепетание крыльев перелетающих с ветки на ветку птиц, шорохи его собственной одежды – ничто из этого не нарушало воцарившийся в этом месте покой. Каэдэхара неспешно направлялся к совсем новому надгробию. Невольно сжав в руках стебли особенно красивых в закатном свете ликорисов, он вслушался в шум, издаваемый очередным порывом ветра, и нашел в себе силы взглянуть своему страху в глаза.  В этот раз, как бы пристально он ни смотрел, реальность не исказилась – одно лишь имя заставило душу в неверии заметаться. Кадзуха был уверен, что никогда не заявится на землю вечной скорби и тоски, но он пришел. Пришел, потому что прощения в храме ему оказалось недостаточно. Сколько бы ни рассматривал бледность прежде румяного лица, сколько бы ни старался отцепиться от призрачного тепла чужого присутствия и уверить себя, что это их последняя встреча, Каэдэхара так и не смог не вернуться к тому, что было безвозвратно погребено под слоем остывшей земли.  Юноша неспешно опустился на колени перед надгробием, позволяя шуршанию ткани неприметного кимоно разбавить завывания прохладного ветра. Кадзуха осторожно зажег потухшие благовония, сразу почувствовав до боли знакомый терпкий запах тлеющих палочек, который навевал воспоминания о прошлом вечере.  После того, как аудиенция подошла к концу, он стал случайным свидетелем не самой однозначной сцены: дайме Островной провинции, Сангономия Кокоми, вместе с сопровождающей ее делегацией покидала имение госпожи Райдэн. Ситуацию нельзя было назвать из ряда вон выходящих, учитывая последние события, однако Каэдэхару удивил не столько факт ее отъезда, сколько то, что выдвигаться она решила в ночь.  Тогда в голове против воли сложилась весьма тревожная картина. Вернувшись в комнату, когда небо уже смеркалось, он узнал, что отец все еще не вернулся, и принял решение перенести этот разговор на другой день. Увы, но этим утром Кадзуха вновь не сумел встретиться с Кагэхару, чтобы расспросить его о прошедшей аудиенции и обсудить сцену, свидетелем которой стал.  Дурманящий аромат благовоний, впрочем, напомнил и о кое-чем другом…  На миг он снова оказался в прошлом: в тот день отец впервые серьезно отчитал его. Стоя посреди тренировочного двора, Кадзуха пытался отдышаться и упрямо продолжал глядеть себе под ноги. Деревянный клинок изредка подрагивал в руках, но опустить его раньше позволенного Каэдэхара не решался.  – Если бы это был настоящий бой, ты бы уже был мертв, – безразлично вынес вердикт Кагэхару. Отсутствие каких-либо эмоций в чужом голосе отнюдь не успокаивало. Кадзуха стиснул зубы: он прекрасно понимал, что отец прав. Еще в моменте он успел заметить: излишний анализ собственных движений порождал беспочвенные сомнения. Одно короткое колебание – и он оказался на земле. – Ты слишком много думаешь, – Кагэхару повернулся к нему спиной, но не спешил уходить. – Скажи мне, в чем особенность искусства боя клана Каэдэхара?  Гулко сглотнув, Кадзуха неуверенно высказал с детства заученную фразу: – В том, что комфортную для себя технику каждый воин разрабатывает самостоятельно.  – Так когда же ты, Кадзуха, вместо безупречно отработанных ударов покажешь мне что-то действительно стоящее? – отец, стоя вполоборота, сверху вниз осмотрел заметно поникшего сына и, не желая больше задерживаться, оставлил его в тренировочном саду одного. От стыда и бессилия захотелось провалиться сквозь землю. Кадзуха отшвырнул деревянный меч в сторону: сколько бы он ни старался, ему никогда не удавалось добиться от отца снисхождения. – Кагэхару прав: если бы это был настоящий бой, – лениво протянул появившийся из ниоткуда Куникудзуши, – ты бы действительно был мертв.  Кадзуха взглянул на него исподлобья. Остановившись поодаль, Райдэн поспешил прервать любые недовольства со стороны Каэдэхары: – Закрой глаза. Несмотря на неожиданность подобной просьбы, Кадзуха, сам того не замечая, беспрекословно подчинился.  – Сосредоточься на дыхании, – спокойно продолжил Райдэн, обходя самурая вокруг, – все, что тебе нужно – перестать гнаться за мнимым совершенством.  Окружение и в самом деле стихло, а в голове, впервые за долгое время, воцарилась тишина, прерываемая голосом лишь одного человека: – Отпусти себя, Кадзуха.  Греющему душу воспоминанию пришлось разбиться о суровую реальность. Легким движением руки он бережно уложил два цветка у надгробия и, не желая долго рассматривать выгравированное на нем имя, опустил глаза. Казалось, все чувства, которые когда-то пробились сквозь ткани его сердца, вырвали с корнем и без сожалений похоронили вместе с телом того, чья жизнь целиком и полностью лежала на его плечах.  Это странное ощущение, что внезапной волной накатывало в моменты уединения, Каэдэхара не мог сравнить ни с чем – звенящая пустота в голове, которая стала куда более страшным наказанием, чем бесконечный ворох мыслей. И сейчас, сидя напротив единственной вещи, которая сумела сохранить хоть что-то от того, кто своим уходом оставил такой глубокий отпечаток в его душе, Кадзуха не чувствовал ничего.  Внутри так и не нашлось ни малейшего желания рассыпаться в наполненных горечью извинениях, потому что менять больше было нечего. То, что он некогда ненавидел, ушло вместе с Куникудзуши. Там, на глубине четырех метров, рядом с навсегда охладевшим телом покоилось то, что Кагэхару называл долгом, а Кадзуха – оковами. Хотя Каэдэхара по мере взросления успел поменять мнение о человеке, которому была обещана его жизнь, он все равно не мог перестать думать о совершенно другой реальности. Той, которой у него никогда не было: справедливой и свободной. Ведь единственная вещь, в которой все люди равны – это смерть, а то, что, как оказалось, делало его свободным… Каэдэхара медленно поднял голову. Светлые пряди волос подхватил внезапно задувший с новой силой ветерок. Толком не обратив на это внимания, Кадзуха без тени эмоций прошелся глазами по тексту, выгравированному на бездушном камне.  В день, когда жизнь Куникудзуши оказалась безжалостно прервана, Кадзуха, к своему ужасу, осознал одну простую истину: свобода, за которой он гнался всю свою сознательную жизнь, всегда была здесь, рядом с этим человеком. Но после смерти чужой образ стал самым главным кошмаром, постоянным преследователем и напоминанием о вине за случившееся. Задержавшись глазами на строке с именем, Каэдэхара одними губами прошептал, признаваясь то ли себе, то ли Куникудзуши: – Не свободен я – Вами ограничен.  Ветер стих. Казалось, даже время замерло в нежелании прерывать сакральный момент. Кадзуха нервно сжал в руках ткань подола кимоно, подсознательно желая получить ответ. Однако ничей голос так и не разрезает вмиг воцарившуюся тишину. Тень понимания все же проносится на задворках сознания – вот что из себя представляет смерть. Внезапно за спиной послышались чьи-то тихие, почти крадущиеся шаги. Секунда – и донельзя напряженный Каэдэхара оборачивается и, напрочь забыв о собственных размышлениях, одаривает незваную гостью пристальным взглядом.  – Прошу прощения. Я помешала тебе, юный самурай? – оказавшись пойманной с поличным, женщина очаровательно улыбнулась и тут же замерла на месте.  – Нет, госпожа, – Каэдэхара старался не подавать виду, но резкое появление уже знакомой ему жрицы застало его врасплох. – Ты что-то хотела? Все в поведении Яэ Мико так и кричало о ее непринужденности и ветрености. Она как ни в чем не бывало осматривала просторы фамильного кладбища, растягивая повисшую паузу. – Он не приемлет жалость к себе, ты ведь знаешь? – переведя тему, женщина будто невзначай подходит ближе. Совсем растерявшийся Кадзуха, впрочем, от такого приема остается не в восторге, заторможенно кивая и не скрывая тени отразившегося на лице презрения.  Явно считав чужое настроение, Яэ Мико хитро прищуривается, прежде чем продолжает: – Хочу заметить, ты слишком сильно доверяешь своим глазам. Иногда… – Каэдэхара напрягается всем телом, стоит женщине коснуться его подбородка и взглянуть ему прямо в глаза, – нужно смотреть глубже. Возможно, даже сквозь.  Неконтролируемо вздрогнув, Кадзуха захотел отвернуться, однако что-то заставило его продолжить всматриваться в нежно-розовые радужки напротив. Явно довольная произведенным на юношу впечатлением, Яэ Мико убирает руку от чужого лица, мгновенно принимая серьезным вид.  – И все-таки я здесь по делу, – хоть на лице Гудзи остается тень легкой улыбки, разговор их явно перешел в другую стезю. Кадзуха не мог не заметить изменившуюся вокруг атмосферу и, слегка тряхнув головой, выпрямился.  – Мне не удалось встретиться с Кагэхару лично, поэтому, прошу, передай ему: у вашего клана есть завтрашний день, чтобы собрать вещи. 

Надежда, что все происходящее – сплошной кошмар, еще никогда не была настолько сильной. 

***

Стены, исписанные самыми разными сюжетами, и высокие колоны из красного дерева кажутся отдаленно знакомыми, как если бы он уже был здесь раньше. Бесконечная тьма длинных коридоров грозится поглотить его полностью, как вдруг он видит выход. Тонкая полоска лунного света падала на пару ступенек, ведущих наружу. Влекомый желанием выбраться отсюда, он не раздумывая спускается.  Зрелище, представшее перед глазами, отнюдь не радует: место, в которое он попал, оказалось кладбищем. Внутренности сковало ледяным страхом – он определенно знал это место. Каждая следующая могила ничем не отличалась от предыдущей: потухшие свечи, тлеющие благовония, слегка увядшие цветы и… что это? Взглядом зацепившись за лежащий на одной из могил запечатанный белый конверт, он размеренными шагами подходит ближе.  Чувство тревоги накатывает с новой силой, когда он, склонившись, берет находку в дрожащие руки. В ушах начинает звенеть, но он, не обращая никакого внимания ни на свое состояние, ни на окружающую действительность, одним резким движением распечатывает конверт. Внутри он находит письмо. Каллиграфический почерк начинает расплываться перед глазами, а писк в ушах лишь усиливается. От невыносимой громкости и боли, пронзившей виски, хочется схватиться за голову и вырвать себе волосы, но он стойко сопротивляется этому желанию. Вдруг помимо мутного белого сквозь затуманенный взгляд прорезалось ярко красное пятнышко. Он в растерянности подносит руку к лицу, пальцами дотрагиваясь до обжигающей теплоты. 

«…Его снова начало лихорадить»

Из носа тонкой струйкой стекала кровь. Противный шум в ушах разбавляется бешеным стуком собственного сердца. Желание выцепить из письма хоть какую-то информацию заставляет перехватить бумагу поудобнее и напрячь зрение – в глаза бросается расплывчатая строка в самом верху:

Моя дорогая Ма…

Позади раздается глухой звук. В тот же момент вся боль и невыносимый звон в ушах стихают. Неожиданно наступившее облегчение опьяняло, и он, наслаждаясь такой желанной легкостью, уже приготовился вернуться обратно к чтению, но… Постойте, глухой звук?  Нечто не дает ему посмотреть назад. Тело в одночасье перестает его слушаться, заставляя пальцы ослабнуть и выпустить исписанный лист из рук – только после этого он находит в себе силы обернуться. 

Тело. 

Перед его глазами неподвижно лежит человек. Спутанные длинные волосы, слетевший с них роскошный гребень, сбившаяся и смявшаяся ткань дорогого кимоно вызывают внутри чувство чего-то смутно знакомого. Чего-то забытого… 

«…Принеси мне влажную тряпку»

Он делает шаг – слышится звук покатившихся по выложенной дорожке камушков. Еще один – тело перед глазами остается неподвижным. Сделав третий, он останавливается. С такого расстояния ему открывается вид на прижатые к груди руки, крепко сжавшие клочок бумаги. Животный страх вновь сковывает все тело, но он, гулко сглатывая, превозмогает себя и одним резким движением переворачивает человека за плечо. Сразу же отступив от него на шаг, он смотрит, как тело послушно перекатывается на спину и позволяет ему убедиться: этот человек не дышит. 

«…Стяни одеяло пониже, он весь горит»

Тревога обухом бьет по голове, а крик застревает где-то в горле. Как бы ни хотелось сдвинуться, сделать это у него не получается. Глаза в ужасе распахиваются. Прежде намертво сцепленные пальцы выпускают то, что так усердно сжимали – кусок мятой, почти насквозь пропитанной кровью бумаги. Не замечая, как дыхание сбивается и становится поверхностным, он набирается смелости, чтобы рассмотреть лицо лежащего перед ним человека, кажущегося таким знако…

«…Похоже, ему совсем плохо»

Стоило ему различить часть чужих черт, к его ногам начала стремиться только-только накрапывающая лужица темнеющей крови. Дыхание окончательно сбивается. Земля на мгновенье уходит из-под ног, но он все равно продолжает отступать все дальше и дальше, пока не чувствует, как внезапное тепло вкупе с режущей болью начинают расплываться где-то под ребрами. С губ срывается сдавленное мычание, и прежде чем что-то обдумать, он опускает голову вниз. Глаза моментально натыкаются на свое отражение в настигшей его луже крови. Резко сжавшиеся легкие не позволяют сделать следующий вдох. Нет-нет-нет…

Его… лицо. 

Тело резко подается вперед, однако в ту же секунду голову и бок прошибает острой болью. Со сдавленным мычанием ему приходится обратно улечься на влажные от пота простыни и зажмурить распахнутые из-за яркого света глаза. – Харуки, зашторь окна! После озвученной просьбы в помещении действительно становится темнее – он несмело приоткрывает глаза. Сбитое дыхание никак не хочет приходить в норму: легкие нещадно жжет, будто внутри них скопилась вода. – Наконец-то ты очнулся. 

Первым, что он видит, становится улыбчивое лицо незнакомой женщины.