Цена прошлого

Хогвартс умирал. Гермиона прижималась спиной к холодному камню, чувствуя, как сквозь трещины в стене сочится запах гари. Где-то внизу, в Большом зале, праздновали победители — она слышала их смех, грубый и сытый, словно они пировали на костях. На костях Гарри. На костях Рона. Она зажмурилась, но картинка не уходила: зелёная вспышка, безжизненный взгляд, рыжие волосы, потемневшие от крови. Она не успела. Она, которая всегда всё просчитывала, всегда находила выход — на этот раз опоздала на долю секунды. «Хватит, — приказала она себе, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Если будешь плакать — умрёшь. А мёртвая ты никому не поможешь». План был безумным. Но безумие — это всё, что у неё осталось. Маховик времени. Она видела его в прошлом году, в кабинете Дамблдора — маленький песочный циферблат под стеклянным колпаком на полке между астролябией и треснувшим Омутом памяти. Если он всё ещё там... Если она успеет... Она убьёт Тома Реддла. Мальчишку. До того, как он станет чудовищем. До крестражей, до Пожирателей, до всего этого ада. Гермиона выскользнула из-за угла и заскользила вдоль стены, держась теней. Она не заметила, как из мрака за ней наблюдали серые глаза. Драко Малфой не понимал, что делает. Он должен был сидеть внизу, рядом с отцом, изображать радость, которой не чувствовал. Вместо этого он крался по разрушенным коридорам за грязнокровкой Грейнджер — за девчонкой, которую обязан был ненавидеть. Но что-то надломилось в нём этой ночью. Может, когда он увидел тело Поттера. Может, когда мать прижала его к себе, и он понял, что и она, и он — пленники этой «победы». Что нет никакой свободы. Есть только страх, носящий теперь корону. А может — это надломилось ещё раньше. Год назад. В гостиной Малфой-мэнора. Воспоминание всплыло само, непрошеное, как всплывало уже сотни раз — по ночам, в тишине, в те мгновения, когда он меньше всего был к нему готов. *Грейнджер на полу. На холодном паркете его дома. Беллатриса над ней, с искажённым восторгом лицом выводит ножом слово на её руке. И крик — высокий, нечеловеческий, рвущийся из самого нутра.* *А он стоял. У стены. Рядом с отцом. И ничего не делал.* Не потому, что был согласен. А потому, что палочка в его руке стала тяжелее свинца, ноги вросли в пол, а страх оказался сильнее всего человеческого, что в нём ещё оставалось. Он смотрел, как её пытают на полу его собственного дома, и не сделал ни единого движения. Ни одного. И её глаза тогда нашли его. На секунду. Сквозь боль, сквозь слёзы — она посмотрела прямо на него. Не с ненавистью. Хуже. С немым вопросом. *Почему ты позволяешь этому происходить?* И он отвёл взгляд. Этот взгляд глодал его с тех пор каждую ночь. Совесть — слово, которого Малфоев никогда не учили, которого не было в их семейном словаре, — оказалась тихой, упрямой и беспощадной. Она грызла его изнутри, медленно, методично, как древоточец грызёт благородное дерево фамильного герба. И было что-то ещё. Что-то, чему он не находил названия, — что сжималось в груди именно тогда, когда он думал о ней. И от чего он привычно отмахивался, потому что не понимал и понимать боялся. «Её убьют, — стучало в голове. — Если кто-то увидит её здесь — убьют на месте. Просто ради забавы». Он не знал, зачем идёт за ней. Знал только, что не сможет потом жить, если позволит этому случиться. Что в этот раз — он не отведёт взгляд. Грейнджер свернула к горгулье, охранявшей вход в кабинет директора. Драко замер. Камень бесшумно отъехал в сторону — пароль ещё работал, — и она исчезла внутри. — Чёрт, — выдохнул он и бросился следом. Горгулья уже закрывалась. В кабинете царил беспорядок. Портреты прежних директоров спали или притворялись спящими — даже краска боялась этой ночи. Гермиона лихорадочно обшаривала полки, опрокидывая склянки, сбрасывая книги. — Ну где же ты, где... Стекло. Песочный циферблат. Тонкая золотая цепочка. — Есть! — Она схватила маховик дрожащими руками. Сколько оборотов? Год — это... Мерлин, она не знала точно. Реддл родился в тысяча девятьсот двадцать шестом. Сейчас... Расчёты путались в измученной голове. Ей нужно было попасть примерно в год его шестнадцатилетия. Значит... Она начала крутить маленький диск, считая вслух: — Один... два... три... В этот момент горгулья распахнулась, и в кабинет ворвался Драко Малфой. — Грейнджер, стой! Он бросился к ней — сам не зная зачем, может, чтобы остановить, может, чтобы спасти, — и его пальцы сомкнулись на её запястье как раз в тот миг, когда цепочка обвилась вокруг них обоих. — Нет! — крикнула Гермиона. — Отпусти, ты собьёшь... Поздно. От толчка её рука дёрнулась, и диск провернулся ещё. И ещё. Слишком много раз. Мир взорвался светом и воем. Кабинет растворился, портреты вытянулись в цветные нити, пол ушёл из-под ног. Их закружило в водовороте времени — вместе, вцепившихся друг в друга, врагов, связанных одной тонкой золотой цепочкой. А потом всё оборвалось. Тишина. Гермиона лежала на холодных булыжниках. Пахло угольной пылью, сырым туманом и чем-то застарелым — Лондоном, но не тем Лондоном, что она знала. Она открыла глаза. Над ней нависало серое здание с облупившейся вывеской. Газовые фонари. Лошадь с повозкой. Женщина в длинной юбке и шляпке, испуганно перебежавшая на другую сторону улицы. — Где... — прохрипел рядом Драко, приподнимаясь. Его идеальные волосы были в пыли, мантия порвана. — Где мы, Грейнджер? Что ты наделала? Гермиона села, прижимая к груди маховик. Стекло треснуло. Песок высыпался. Сломан. Она медленно подняла взгляд на мальчишку-газетчика, который пробежал мимо, размахивая свежим выпуском. — «Дейли Мейл»! Свежие новости! — кричал он. И на первой полосе чёрным по серому была пропечатана дата. Тридцать первое августа тысяча девятьсот тридцать второго года. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... — Что? — Драко схватил её за плечо. — Что значит «нет»? Она подняла на него глаза, полные ужаса. — Мы промахнулись. Тысяча девятьсот тридцать второй. Реддлу сейчас... — Она сглотнула. — Ему пять лет.