Цена прошлого

Переулок, в который их выбросило время, оказался тупиком. Гермиона поняла это не сразу. Сначала она просто сидела на мокрых булыжниках, прижимая к груди сломанный маховик, и смотрела, как мимо устья переулка течёт чужая жизнь — громыхают телеги, цокают копыта, шаркают подошвы по сырому камню. Газетчик давно убежал, унося с собой свою страшную дату. А она всё сидела, не в силах встать, будто, поднявшись, она этим окончательно подтвердит: это не сон, не бред, не последний всполох умирающего сознания. Это правда. Тысяча девятьсот тридцать второй год. Туман стелился низко, цепляясь за стены, пропитанные копотью. Воздух был густым, тяжёлым — пах углём, конским навозом, сыростью и чем-то кислым, гниющим в дальнем конце тупика. Не было ни электрического гула, ни запаха бензина, ни единого звука, который её ухо привыкло считать фоном мира. Только живые, грязные, органические звуки города, которого больше не существовало в её времени. — Встань с земли, — раздался голос над ней. Холодный, брезгливый, до отвращения знакомый. — Ты сидишь в чём-то, о чём я предпочёл бы не думать. Гермиона медленно подняла голову. Драко Малфой стоял над ней, и вид у него был такой, словно его лично оскорбила вся вселенная разом. Безупречная когда-то мантия превратилась в грязные лохмотья, на скуле подсыхала ссадина, светлые волосы слиплись от пыли и пота. И всё равно — даже здесь, в этом гниющем тупике, на дне чужого века — он умудрялся смотреть на неё сверху вниз. Так, будто это она была виновата во всём. И что-то внутри неё, натянутое до предела последние сутки, лопнуло. — Не указывай мне, — сказала она тихо. — Кто-то же должен. — Он скрестил руки на груди. — Ты, кажется, окончательно растеряла остатки разума. Так что да, Грейнджер, я буду указывать. Вставай. Немедленно. Она поднялась — сама, без его помощи, которую он, разумеется, и не подумал предложить, — и оказалась с ним лицом к лицу. Он был выше, и ей пришлось задрать подбородок, но она не отступила ни на дюйм. — Что ты вообще здесь делаешь? — процедила она. — Зачем ты пошёл за мной? Никто тебя не звал. — О, поверь, — он коротко, зло усмехнулся, — если бы я знал, чем это кончится, я бы скорее дал отрезать себе руку, чем сделал хоть шаг в твою сторону. — Так и надо было! — Вот теперь ты говоришь разумные вещи. Они стояли друг напротив друга в гниющем тупике, два последних осколка погибшего мира, и смотрели с такой ненавистью, будто весь этот ужас — горящий замок, мёртвые друзья, провал сквозь время — был делом рук стоящего напротив. — Объясни мне, — начал Драко, и голос его стал опасно тихим, — что. Это. Было. — Он шагнул ближе. — Я видел, как ты схватила со стеллажа какую-то побрякушку и начала крутить, бормоча себе под нос, как умалишённая. И вот мы здесь. В прошлом. На шестьдесят лет назад. Так что будь добра, Грейнджер, во имя Мерлина, объясни — куда ты нас затащила и зачем. Гермиона молчала. Часть её — усталая, разбитая, едва держащаяся на ногах — не хотела объяснять ему ничего. Какое право имел Малфой требовать отчёта? Он, чья тётка пытала её на полу его дома. Он, что носил Метку. Он, чьи дружки добивали в коридорах раненых. Но другая часть понимала: они здесь вдвоём. И, как бы она его ни ненавидела, отмолчаться не выйдет. — Маховик времени, — сказала она наконец, разжимая ладонь. На треснувшем стекле осели последние песчинки. — Усиленный. Я видела его в кабинете Дамблдора. Я подумала… если вернуться достаточно далеко… — Зачем? — перебил он. — Зачем тебе возвращаться? Она подняла на него глаза. И сказала правду — потому что сил выдумывать ложь уже не было: — Чтобы убить Тома Реддла. Тишина. Где-то в тумане заржала лошадь. Капля сорвалась с водостока и звонко разбилась о камень. Драко смотрел на неё несколько долгих секунд. А потом — расхохотался. Смех был резким, лающим, недобрым, и эхо заметалось между сырых стен. — Ты, — выдавил он сквозь смех. — Ты собиралась убить Тёмного Лорда. Своими руками. — Не Тёмного Лорда. — Она сжала кулаки. — Реддла. Раньше. До крестражей, до всего. Пока он ещё человек, которого можно остановить. — И как же ты планировала это сделать, о великая Гермиона Грейнджер? — Он наклонился к ней, и в серых глазах плясала издёвка. — Подошла бы к нему и сказала: «Здравствуй, Том, я из будущего, ты там вырастешь чудовищем, так что давай-ка я тебя укокошу для всеобщего блага»? — Он выпрямился. — Хотя нет. Я представляю это иначе. Ты бы достала палочку. Нашла бы его — шестнадцатилетнего мальчишку, отличника, старосту, гордость Хогвартса. Направила бы палочку ему в грудь. И сказала бы… что? «Авада Кедавра»? — Он склонил голову набок. — Ну же. Скажи это. Произнеси вслух. Я хочу услышать, как непростительное звучит твоим голосом. Гермиона открыла рот. И не смогла. Драко увидел это. И улыбка его стала шире — и гаже. — Так я и думал, — протянул он. — Знаешь, что самое смешное, Грейнджер? Я ведь помню тебя. Шесть лет помню. Ты плакала над домовым эльфом. Ты вязала им шапочки — шапочки, Мерлин милостивый! — чтобы освободить эту жалкую прислугу. Ты заступалась за полукровок-гиппогрифов и устраивала истерики из-за прав кентавров. Ты не могла причинить вреда даже флоббер-червю без того, чтобы потом полночи себя грызть. — Он сделал паузу, наслаждаясь. — И вот эта самая ты — святая Грейнджер, защитница всех тварей земных — на полном серьёзе уверяешь меня, что хладнокровно убила бы человека? Воткнула бы палочку в грудь мальчишке и убила? — Он не мальчишка. Он Волдеморт. — Сейчас он мальчишка! — Драко вскинул руки. — В том-то и дело! Ты сама сказала — «раньше». До всего. А «до всего» он — обычный подросток. Живой человек, который ещё никого не убил. И ты, ты, которая рыдает над дохлым эльфом, собиралась перешагнуть через это и убить? — Он покачал головой с притворным сочувствием. — Ты бы посмотрела ему в глаза и обмочилась от собственного благородства, Грейнджер. Ты бы не смогла. Никогда. И мы оба это знаем. Каждое слово било в цель. Потому что было правдой. Той правдой, которую она гнала от себя все те минуты, пока крутила маховик, — и которую теперь Малфой вытаскивал на свет и тыкал ею ей в лицо, упиваясь каждой секундой её унижения. — Замолчи, — прошептала она. — А самое прекрасное даже не это. — Он будто не слышал. Его несло — годами копившаяся желчь, страх, отчаяние выливались наружу единственным доступным ему способом — через жестокость. — Самое прекрасное, что ты промахнулась. Великая всезнайка, отличница, гордость Гриффиндора — не сумела даже правильно покрутить часы. И вместо шестнадцатилетнего Реддла, которого ты при всём желании не смогла бы тронуть, мы получили… сколько ты там сказала? Пять лет? — Он издевательски присвистнул. — Превосходно. Просто превосходно. Так что теперь, по твоему гениальному плану, тебе предстоит убить пятилетнего ребёнка. Малыша. Который ещё, наверное, и читать-то толком не умеет. — Прекрати. — Что, не нравится? — Он наклонился к ней, и голос упал до ядовитого шёпота. — А ты представь. Сходи в этот приют. Найди его. Маленького тёмноволосого мальчика, который сидит один в углу. И подними на него палочку. На ребёнка, Грейнджер. На пятилетнего ребёнка. — Он выпрямился, скривив губы. — Ну? Всё ещё хочешь спасать мир? Или у великой защитницы эльфов кишка тонка? — Я СКАЗАЛА — ЗАМОЛЧИ! — закричала она. Крик разорвал туман. Где-то наверху хлопнуло окно. Чей-то раздражённый голос рявкнул сверху что-то про «чёртовых пьяниц, орущих по ночам». Гермиона тяжело дышала. Глаза щипало — от ярости, от усталости, от того, что он был прав, прав, кругом прав, и это было невыносимо. Она ненавидела его так сильно, что темнело в глазах. — Ты прав, — выдавила она наконец, и голос её дрожал от ненависти. — Я не смогу убить ребёнка. Доволен? Я не смогу. Я ошиблась с маховиком, я застряла здесь, в этом проклятом времени, вместе с тобой — с тобой, Малфой, из всех людей на свете! — и у меня нет плана. Никакого. Ты этого хотел услышать? Получай. Драко смотрел на неё. И на мгновение — всего на одно короткое мгновение — что-то мелькнуло в его лице. Не торжество. Что-то другое. Может, тень того, что он и сам застрял здесь. Один. С ней. Но он тут же спрятал это под привычной маской. — Превосходно, — холодно сказал он, отступая на шаг. — Просто превосходно. Значит, подведём итог. Ты притащила нас на шестьдесят лет в прошлое. Маховик сломан — обратно хода нет. Плана у тебя нет. Денег нет. Дома нет. И вдобавок ко всему я застрял в этой выгребной яме истории с тобой. — Он провёл рукой по грязным волосам. — Знаешь что, Грейнджер? Нет. Категорически нет. Я не собираюсь тонуть вместе с тобой. — О чём ты? — О том, — отчеканил он, — что наши пути здесь расходятся. Прямо сейчас. — Он махнул рукой в сторону туманной улицы. — Ты идёшь туда. Я — туда. И больше мы друг друга не видим. Ты живёшь свою жалкую жизнь, я — свою. Ясно? — Прекрасно! — выпалила Гермиона, и в груди у неё полыхнуло обжигающее, почти радостное облегчение пополам с яростью. — Замечательно! Лучшая твоя идея за шесть лет! Иди! Иди куда хочешь, Малфой, чем дальше, тем лучше! — С удовольствием. — Скатертью дорога! — Взаимно! Он развернулся на каблуках — насколько это было возможно сделать эффектно в драных ботинках и рваной мантии — и зашагал прочь, к устью переулка. Растворился в тумане. Исчез. И Гермиона осталась одна. Совершенно, абсолютно одна — в чужом городе, в чужом времени, на дне гниющего тупика. Она стояла так ещё долго. А потом ноги сами подкосились, и она опустилась обратно на холодные камни, обхватила колени руками — и впервые с того мгновения, как погиб Гарри, разрешила себе заплакать. *** Сколько она просидела так — Гермиона не знала. Слёзы иссякли сами собой, оставив после себя пустоту и тупую, ноющую усталость. Туман сгустился, стало холоднее. Где-то далеко пробили часы — гулко, медленно, чужим звуком чужого века. Она насчитала десять ударов. Десять вечера. Тысяча девятьсот тридцать второго года. «Если будешь сидеть здесь, ты умрёшь, — сказала она себе, и голос внутренней Гермионы был сухим и жёстким, тем самым, что вытаскивал её из любой беды все эти годы. — Замёрзнешь или попадёшься кому-нибудь. Вставай. Думай. Ты всегда умела думать». Она поднялась, цепляясь за стену. Ноги затекли и плохо слушались. В голове было пусто и звонко от голода — она не ела со вчерашнего дня, а кажется, и того дольше; время сбилось, перепуталось, потеряло всякий смысл. Первое. Деньги. У неё их не было. Совсем. Маховик сломан и бесполезен. В карманах драной школьной мантии — палочка (слава Мерлину, палочка при ней), смятый носовой платок и три магловских монетки из её настоящего времени, которые здесь не стоили ровным счётом ничего — да к тому же на них стояли даты, которые ещё даже не наступили. Второе. Нужно понять, где она. И найти хоть что-то знакомое — место, точку опоры, нить, за которую можно ухватиться. Гермиона побрела к устью переулка, туда, где растворился Малфой. Усилием воли она запретила себе думать о нём. Ушёл — и пусть. Так даже лучше. Она справится сама. Она всегда справлялась сама. (Это была ложь. Она справлялась — с Гарри и Роном. Втроём. А теперь их не было. Никого не было.) Улица оказалась узкой, кривой, мощёной выщербленным булыжником. Газовые фонари роняли мутные жёлтые пятна света, в которых медленно клубился туман. Витрины лавок были тёмными, ставни — закрытыми. Над дверью одной из них поскрипывала на ветру вывеска, и Гермиона, подойдя ближе, прочла полустёртые буквы. И похолодела. «**Горбин и Бэркес. Редкости.**» Лютный переулок. Она стояла в самом сердце Лютного переулка — места, которое и в её время считалось опасным, а уж в эту эпоху, без всякого надзора, без авроров на каждом углу… Гермиона торопливо огляделась. И только теперь по-настоящему рассмотрела фигуры, прежде казавшиеся ей просто тенями. Они были повсюду. В подворотнях, у стен, на ступенях запертых лавок. Сгорбленные силуэты в капюшонах. Лица, наполовину скрытые тьмой. Глаза, что провожали её — одинокую, растрёпанную, явно чужую здесь девчонку — с ленивым, хищным любопытством. «Уходи, — застучало в висках. — Уходи отсюда. Немедленно». Она ускорила шаг, опустив голову, прижимая руку к карману с палочкой. Свернула в боковую улочку — та оказалась ещё темнее. Свернула в другую — и поняла, что заблудилась. Переулки Лютного вились и петляли, как внутренности чудовища, и в тумане все они были на одно лицо. — Заблудилась, красавица? Голос раздался из тьмы справа — низкий, сальный. От стены отделилась фигура. Высокий, грузный мужчина в засаленном пальто, с лицом, заросшим неопрятной щетиной, и маленькими, близко посаженными глазками, что ощупывали её с головы до ног. — Я не заблудилась, — ровно сказала Гермиона, не сбавляя шага. — Я знаю, куда иду. — Да ну? — Он шагнул наперерез, перекрыв ей путь. От него несло перегаром и немытым телом. — А по мне так заблудилась. Совсем одна. Ночью. В таком-то месте. — Он осклабился, обнажив гнилые зубы. — Нехорошо. Опасно тут одной-то. Всякое случается. — Дайте пройти. — Её пальцы сомкнулись на палочке в кармане. — А ты не торопись. — Он протянул грязную лапу к её плечу. — Поболтаем сперва. Откуда ты такая, а? Мантия-то на тебе странная. И палочка небось хорошая. Дай-ка глянуть… — Я сказала — дайте пройти! Гермиона рванула палочку из кармана — но в тот же миг сзади её схватили под локти. Их было двое. Второй подкрался беззвучно, пока первый отвлекал разговором, — и теперь крепко держал её за руки, выкручивая, вырывая палочку из пальцев. — Тихо, тихо, — прошипел сзади голос с гнилостным дыханием. — Не дёргайся, цыпа. Так оно проще будет. Палочка выпала и откатилась по булыжнику в темноту. И вот тогда Гермионе стало по-настоящему страшно. Она была сильной ведьмой. Лучшей на курсе. Она сражалась в битве за Хогвартс, она пытала и была пытаемой, она смотрела в лицо смерти не раз. Но сейчас, без палочки, зажатая между двумя взрослыми мужчинами в глухом тупике, где никто не придёт на помощь и никому нет до неё дела, — она была просто измотанной, голодной восемнадцатилетней девчонкой. И вся её гриффиндорская храбрость вдруг показалась такой тонкой, такой ничтожной перед грубой животной силой чужих рук. — Отпустите! — Она забилась, лягнула первого ногой, попала — он зарычал. — Помогите! ПОМОГИТЕ! — Кричи-кричи, — хохотнул тот, что держал сзади. — Тут все глухие, как пни. Лютный, цыпа. Тут на чужие вопли не оборачиваются. Первый, потирая ушибленную голень, шагнул ближе, и в его глазках зажглась злая, грязная решимость. — Ну всё, — процедил он. — Доигралась. И в этот момент из тумана вылетело заклинание. Ослепительно-алая вспышка ударила первого бандита прямо в грудь. Его сбило с ног, швырнуло назад, впечатало спиной в стену с глухим, мокрым звуком — и он сполз на землю, обмякнув, как тряпичная кукла. Тот, что держал Гермиону, на миг ослабил хватку от неожиданности. Этого хватило. Из тумана шагнула фигура. Высокая, прямая, с палочкой наготове. Свет газового фонаря выхватил знакомые острые скулы, слипшиеся светлые волосы, серые глаза — холодные и яростные. — Убери. От неё. Руки, — раздельно произнёс Драко Малфой, и в голосе его не было ни капли той издёвки, что звенела часом раньше. Был только лёд. Бандит замешкался — и зря. — *Экспеллиармус!* — Палочка вылетела из руки громилы. — *Петрификус Тоталус!* Тело верзилы окаменело и рухнуло на булыжник рядом с напарником, как поваленное дерево. Стало тихо. Только туман клубился в жёлтом свете фонаря да где-то капала вода. Гермиона стояла, пошатываясь, растирая запястья, на которых наливались синяки. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Она подняла глаза на Драко — и не нашла слов. Он подошёл, не глядя на неё, наклонился, поднял с булыжника её откатившуюся палочку. Повертел в пальцах. А потом протянул ей — рукоятью вперёд. — Возьми, — сказал он. — И в следующий раз держи крепче. Здесь это не игрушка, а единственное, что стоит между тобой и вот этим. — Он мотнул головой в сторону окаменевших тел. Гермиона взяла палочку. Пальцы дрожали. — Ты… — Она сглотнула. — Ты вернулся. — Не обольщайся. — Он отвернулся, обводя взглядом тупик, проверяя, не лезет ли из тумана кто ещё. — Я не возвращался. Я и не уходил толком — заплутал в этих чёртовых переулках не хуже тебя. А потом услышал, как кто-то верещит на весь Лютный. — Он покосился на неё. — И, к моему глубочайшему сожалению, узнал голос. — Я не верещала. — Ты верещала так, что мёртвые в Годриковой Лощине проснулись. Это было так… так _по-малфоевски_, что Гермиона, к собственному ужасу, едва не рассмеялась — истерически, на грани слёз. Она сдержалась. Но что-то в груди чуть отпустило. — Спасибо, — выговорила она тихо. Слово далось ей тяжело — но она его сказала. — Малфой. Правда. Спасибо. Он замер на секунду. Будто не ожидал. А потом снова надел привычную холодную маску. — Не благодари, — отрезал он. — Я сделал это не ради тебя. — Тогда ради чего? Драко молчал. Он смотрел на туман, на тёмные окна, на два неподвижных тела — а потом наконец повернулся к ней. И в серых глазах было что-то новое — расчётливое, жёсткое, отчаянно прагматичное. — Сядь, — сказал он. — Вон туда, на ступени. Пока эти не очнулись и пока их дружки не пришли искать. Нам надо поговорить. И на этот раз — без воплей. Гермиона, слишком измотанная, чтобы спорить, опустилась на холодные каменные ступени. Драко остался стоять — он словно не умел сидеть, когда говорил о важном, должен был возвышаться. — Я думал, — начал он. — Пока шёл. Пока плутал в этом аду. — Он сжал челюсти. — Мне противно это признавать, Грейнджер. Так противно, что меня едва не выворачивает. Но факт остаётся фактом: в одиночку здесь не выжить. Ни тебе — это мы только что наглядно увидели, — ни, как ни горько, мне. — Он помолчал. — Я не знаю этого мира. Я не знаю этого времени. Я не умею… — он скривился, будто слово причиняло боль, — …добывать себе пропитание. У меня нет ни денег, ни дома, ни единой полезной для выживания мысли. Я Малфой. Меня учили повелевать, а не выживать в сточной канаве истории. — К чему ты ведёшь? — устало спросила Гермиона. — К тому, — он наклонился, упёршись ладонью в стену над её головой, и понизил голос, — что я предлагаю сделку. Сотрудничество. Ты и я. Временный союз — потому что поодиночке мы тут сдохнем оба, а вместе у нас есть хоть какой-то шанс. Ты соображаешь — этого у тебя не отнять. А я… — он усмехнулся, — я умею то, чего не умеешь ты, можешь мне поверить. — Союз, — медленно повторила она. — С тобой. — Не делай такое лицо. Мне это нравится не больше твоего. — Он выпрямился. — Но у меня есть одно условие. Одно-единственное. И оно не обсуждается. — Какое? Драко посмотрел на неё в упор. И в этом взгляде было всё — отчаяние, тоска по дому, ярость на судьбу, что забросила его сюда, и холодная, твёрдая воля человека, привыкшего всегда получать своё. — Ты вернёшь нас обратно, — сказал он. — В наше время. Туда, где наше место. Гермиона открыла рот. — Маховик сломан, я не… — Я не сказал «маховиком». — Он перебил её резко, нетерпеливо. — Я сказал — _ты вернёшь нас_. Любым способом. Ты — Гермиона Грейнджер. Самая умная ведьма столетия, так, кажется, тебя называли? Всезнайка, что прочла половину Хогвартсской библиотеки и помнит наизусть то, что нормальные люди и открывать-то боятся. Так вот. — Он ткнул в неё пальцем. — Ты используешь эту свою хвалёную голову. Ты найдёшь способ. Перемещение во времени, древний ритуал, забытое заклинание — мне всё равно что. Ты будешь искать. День за днём. Книгу за книгой. Пока не найдёшь дорогу домой. Для нас обоих. — А если способа нет? — тихо спросила она. — Если из такого далёкого прошлого вообще нельзя вернуться? На миг что-то дрогнуло в его лице — будто он и сам уже думал об этом и гнал эту мысль прочь. Но он лишь упрямо сжал губы. — Способ есть всегда, — отрезал он. — Магия не знает слова «нельзя». Есть только то, чего ещё не нашли. И ты это найдёшь. Это и есть моё условие, Грейнджер. Я помогаю тебе выживать в этом аду — а ты ищешь нам путь домой. Идёт? Гермиона смотрела на его протянутую руку. Грязную, в ссадинах, ту самую руку, что час назад спасла её от двух мерзавцев. Руку Малфоя. Врага. Единственного во всём мире человека, который помнил то же будущее, что и она. Единственного, кто был так же безнадёжно, отчаянно один в этом чужом времени. Она думала о том, что ненавидит его. Что он смеялся над ней. Что его тётка вырезала ей на руке слово, которое до сих пор белело уродливым шрамом. Что между ними — шесть лет вражды и пропасть, которую не перейти. И она думала о том, что одна — она не выживет. Что переулок только что показал ей это с предельной, унизительной ясностью. И что искать способ вернуться домой ей всё равно придётся — ради себя самой. Так почему не на его условиях? Почему не использовать его — его деньги, его хитрость, то странное, тёмное умение, которым он владел, — чтобы выжить и найти дорогу назад? Это был не союз. Это была сделка двух врагов, которым больше некуда деться. — Хорошо, — сказала Гермиона. И вложила свою ладонь в его. — Сделка. Я ищу способ вернуться. Ты помогаешь выжить. Но запомни, Малфой: это не дружба. Это не доверие. Это просто… необходимость. — Поверь, — он крепко, коротко сжал её руку и тут же отпустил, будто обжёгся, — я предпочёл бы пожать лапу гриндилоу. — Взаимно. Они стояли в туманном тупике Лютного переулка, заклятые враги, скованные одной нелепой, отчаянной сделкой. Над ними поскрипывал газовый фонарь. У ног их остывали два окаменевших бандита. А где-то впереди, в свитках чужих библиотек этого чужого века, ждала своего часа правда — пыльная, древняя, страшная. Правда о том, что из такого далёкого прошлого назад дороги нет. Что время не прощает тех, кто рвёт его ткань. Что вернуться они смогут лишь однажды — в тот самый день, в который родятся, через шесть долгих десятилетий, чтобы там же, в этот день, и угаснуть. Но они этого ещё не знали. И, может быть, это было к лучшему. — Идём, — сказал Драко, отступая в туман. — Найдём, где переночевать, пока нас тут не прирезали. А завтра… — Он помолчал. — Завтра начнём думать, как жить дальше. И Гермиона, в последний раз оглянувшись на тёмную вывеску «Горбин и Бэркес», пошла за ним — в туман, в неизвестность, в первую ночь их долгого, общего, ещё никому не ведомого пути.