Когда закончится шторм,

2 После той тренировки в пустом зале, когда мы переписывали протоколы, я наивно решила, что лед тронулся. Мне искренне хотелось с ним подружиться. В конце концов, мы были первогодками, нам предстояло провести в этом клубе три года, да и сквозь его колючую броню мне иногда виделась какая-то скрытая, надломленная глубина. Но Цукишима Кей включил режим абсолютного отторжения. Всю следующую неделю я пыталась наладить контакт. Приносила ему на тренировки его любимый охлажденный черничный сок — он молча оставлял пакет на скамейке, даже не притронувшись, а потом Ямагучи с виноватым видом шептал мне: «Прости, Цукки просто не любит, когда нарушают его привычки». Когда я пыталась сесть с ними за обедом на крыше, Кей демонстративно закрывал книгу, поднимался и уходил, бросая на ходу: «Здесь стало слишком шумно, я доем в классе». Мы ссорились. Часто, громко, на глазах у всей команды. Из-за неверно заполненных бланков, из-за того, что я слишком громко кричала, подбадривая Хинату, из-за его вечных язвительных комментариев. — Ты бесполезна как менеджер, «катастрофа», — процедил он однажды в раздевалке, когда я перепутала комплекты формы. — От тебя больше шума, чем толку. Зачем ты вообще пришла в волейбол, если не способна даже организовать инвентарь? Эти слова ударили по самому больному. По моему прошлому. По тому, о чем в Карасуно знала только Киёко-сан, бережно хранившая мои документы. По моему плечу, которое до сих пор ныло на погоду, напоминая о финалах мировых турниров, о реве трибун и о хрусте сустава, который навсегда закрыл мне путь на площадку в качестве игрока в мои шестнадцать лет. В пятницу вечером, когда основная тренировка закончилась, напряжение между нами достигло пика. Пол спортзала был усыпан мячами, в воздухе стоял тяжелый запах пота и мастики. Кей снова отпустил какую-то мерзкую шутку по поводу моей «неуклюжести», когда я собирала сетку. Внутри меня что-то оборвалось. Я швырнула корзину с мячами на пол, и они с гулким, деревянным стуком раскатились по всей площадке. В зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Сугавара замер с полотенцем в руках, Укай перестал жевать сигарету. — Знаешь что, Цукишима? — я подошла к нему вплотную, тяжело дыша и глядя снизу вверх в его холодные глаза за стеклами спортивных очков. — Ты думаешь, что ты здесь самый умный? Думаешь, раз ты высокий и умеешь читать чужие атаки, то имеешь право смотреть на всех как на грязь? Ты понятия не имеешь, что такое настоящий волейбол. — О, неужели? — Кей лениво наклонил голову, скрестив руки на груди. В его позе было столько фальшивого превосходства, что у меня задрожали кулаки. — И это мне говорит девушка со скейтом, которая путает линии разметки? — Два сета, — отчеканила я, и мой голос прозвучал неестественно глухо в огромном пространстве зала. — Два на два. Прямо сейчас. Ты и Ямагучи против меня и... — я обернулась и встретилась взглядом с хмурым связующим, — ...и Кагеямы. Если мы выигрываем, ты затыкаешь свой рот и извиняешься перед клубом за свое отношение. Кагеяма, услышав свое имя, резко вскинул голову, его глаза опасно блеснули. Антоним к слову «отказаться» для Тобио просто не существовал, если речь шла о вызове на площадке. — Эй, стоп! — Киёко-сан, обычно такая тихая и незаметная, вдруг сделала шаг вперед. Её лицо побледнело, она взволнованно посмотрела на меня, а затем на мое правое плечо, которое я инстинктивно придерживала левой рукой. — Прекрати это. Тебе нельзя. Ты же сама знаешь, что... — Киёко-сан, пожалуйста, не надо, — жестко перебила я её, не сводя глаз с Цукишимы. Упрямство, чистая, концентрированная гордость бывшей спортсменки мирового уровня выжгли во мне весь здравый смысл. — Я знаю, что делаю. Киёко попыталась схватить меня за локоть, чтобы увести, но я мягко, но непреклонно отстранилась. Тренер Укай нахмурился, чувствуя, что происходит что-то выходящее за рамки обычной подростковой ссоры, но промолчал, решив посмотреть, чем это закончится. Цукишима понятия не имел о масштабах моей травмы. Для него я была просто настырным, крикливым менеджером, который пытается прыгнуть выше головы. Мое упрямство задело его собственное эго. Он медленно снял обычные очки, меняя их на спортивные, и на его губах заиграла та самая колючая, провокационная усмешка. — Играть против менеджера? Это ниже моего достоинства, — тихо произнес он, делая шаг на свою половину площадки. — Но раз уж ты так напрашиваешься на унижение... Я согласен. Ямагучи, вставай на подачу. Давай покажем нашей «чемпионке», где её место. Кагеяма уже стоял у сетки, крутя в руках мяч и глядя на Цукишиму с явным желанием стереть эту ухмылку с его лица. Я вышла на позицию принимающего, чувствуя, как в правом плече начинает пульсировать знакомая, глухая боль от одного только резкого движения. Но обратного пути не было. Мир снова сузился до размеров волейбольной площадки, сетки и ледяного взгляда парня напротив. Звук первого свистка, который тренер Укай нехотя выдавил из судейского свистка, превратил душный спортзал в раскаленный котел. Это больше не было тренировкой. Это была война, где разметкой служили границы нашего упрямства, а оружием — тяжелый кожаный мяч. В ту же секунду, когда Кагеяма взлетел и выдал свою идеальную, лазерную передачу прямо мне под руку, весь мир вокруг меня перестал существовать. Старая, въевшаяся в сустав боль в правом плече, которая еще минуту назад предупреждающе ныла, просто испарилась, выжженная чистым, концентрированным адреналином. Мое тело, помнившее рев арен мировых финалов, сработало на чистых рефлексах. Хлесткий удар — и мяч со свистом вонзился в самую кромку площадки на стороне Цукишимы, прежде чем он успел хотя бы вскинуть свои длинные руки. — Еще! — крикнула я Кагеяме, и в глазах Тобио вспыхнул такой же сумасшедший, голодный блеск. Первый сет мы с Кагеямой забрали штурмом, буквально выгрызая каждый мяч из-под пола. Но настоящий ад начался во втором сете. Цукишима изменился. Его привычная, ленивая маска безразличия слетела, обнажив хищный, пугающий оскал волейболиста, который дорвался до достойного соперника. Он перестал язвить. Он двигался как заведенный механизм, выкладываясь на все 120%. Его блоки стали монолитными. Каждое мое движение он читал по глазам, перекрывая траектории своей огромной тенью. Я смотрела на его раскрасневшееся, мокрое от пота лицо, на яростный блеск глаз за стеклами спортивных очков, и внутри меня всё ликовало: *«Вот он какой, когда не прячется за своей иронией!»* Счет на старом настенном табло, где пластиковые цифры переворачивались со скрипом, давно перевалил за стандартные двадцать пять. 30:30. 35:35. 38:38. Воздуха в зале не хватало, легкие горели, а кроссовки с визгом резали мастику. Это был затяжной баланс, дошедший до безумных сорока очков. Мы играли как одержимые. Но при счете 39:40 в пользу команды Цукишимы, Ямагучи выдал сложную, крученую подачу. Я рванулась на прием, вытягивая руку в отчаянном броске, но мяч, чиркнув по пальцам, ушел в аут. По звуку — ничья по сетам, но этот финальный мяч остался за ними. В ту же секунду, когда свисток объявил конец, невидимая пружина, державшая меня на ногах, лопнула. Кагеяма, Ямагучи и Кей просто рухнули на деревянный пол, тяжело и шумно дыша, глядя в потолок зала. Я тоже опустилась на колени, но подняться уже не смогла. Азарт отступил, и на его место хлынула расплата. В правое плечо будто вонзили раскаленный металлический штырь — дикая, стреляющая боль прошила всё тело от лопатки до кончиков пальцев. В глазах мгновенно потемнело. Комната поплыла, стены спортзала начали сужаться, а по телу разлилась удушающая, лихорадочная волна жара. — Эй... — слабый, хриплый голос Кея откуда-то со стороны пола оборвался. Я успела лишь заметить, как его очки съехали набок, когда он попытался приподняться, но сознание уже стремительно тонуло в глухом, ледяном мраке. Веки потяжелели, и я отключилась, заваливаясь на бок. — О господи! — испуганный крик Киёко-сан был последним, что пробилось сквозь пелену. Она оказалась рядом мгновенно. Её обычно прохладные пальцы коснулись моего лба, и Киёко едва заметно отшатнулась — кожа буквально горела. Она быстро прижала ладонь к моей шее, считая бешеный пульс, и тут же вскинула резкий, панический взгляд на тренера Укая. — Укай-сан, у неё сильнейшая лихорадка! И плечо... сустав заблокирован, она без сознания! В машину, скорее! — её голос, всегда такой ровный, сорвался на крик. Тренер Укай, сбросив оцепенение, в один прыжок оказался рядом. Он подхватил мое обмякшее тело на руки, даже не заботясь о вещах. Киёко на бегу подхватила мою куртку, и они стремительно вылетели через массивные двери спортзала, оставив за собой лишь хлопок тяжелой створки. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кагеяма сидел на полу, тяжело дыша и глядя на свои ладони, которыми только что пасовал. А Цукишима... Цукишима так и остался лежать на спине, замерев в той позе, в которой его настиг финал игры. Спортивные очки съехали на лоб. Он смотрел на пустые двери, через которые только что унесли его «менеджера-катастрофу», и на его лице, впервые за всё время, застыло выражение глубокого, леденящего недоумения и медленно подступающего страха. Он не понимал, что произошло, но внутри у него всё сжалось от нехорошего предчувствия. Мрак отступал и возвращался рваными, болезненными толчками. Время потеряло форму, превратившись в душный, пахнущий антисептиками туман. Вспышка — и надо мной плывет побелевший силуэт Киёко-сан, её губы беззвучно шевелятся, а в глазах застыл несвойственный ей, пугающий страх. Еще вспышка — тяжелые, теплые ладони мамы, прижатые к моей левой руке, и глухой, надломленный голос отца, спорящий с кем-то в коридоре. Они приехали. Они снова видели меня такой — сломанной. И вдруг, сквозь пелену, прямо у края жесткого больничного матраса, я разглядела макушку. Ненавистная, нелепая белокурая голова, уткнувшаяся в скрещенные руки. Локти упирались в металлический поручень кровати. Он был здесь? Или это бред? Сознание снова рухнуло вниз, не дав додумать. Кошмары ломились в голову один за другим. Я снова и снова видела тот злополучный финал в Токио. Огромные, слепящие прожекторы спортивной арены, которые словно срывались с потолка и летели вниз, чтобы раздавить меня. Скрип кроссовок, перерастающий в оглушительный гул, хруст собственного сустава, звучащий как выстрел, и моё падение на паркет — тягучее, бесконечное, будто в замедленной съемке. А затем... лица. О, эти лица. Громкие вздохи трибун. Охающие судьи. И жалость. Липкая, удушающая, навязчивая жалость, которая хлынула на меня изо всех щелей. Жалость лечащего врача, со скорбным видом выносящего вердикт. Жалость родителей, со слезами прячущих мои медали в дальний ящик. Снисходительные, тихие голоса одноклассников в Токио, которые внезапно начали разговаривать со мной как с хрустальной вазой. Именно этот тон — эта вежливая, хоронящая меня заживо жалость — сломала меня тогда. Не порванные связки, не треснувший сустав, а то, что весь мир в один голос заявил мне: «Ты больше никто, Ада». И от этого воспоминания во сне хотелось кричать, но горло сковывал спазм. Я пришла в себя только через день. Туман рассеялся, оставив после себя лишь серые больничные стены, мерный, раздражающий стук капельницы и белое солнце, пробивающееся сквозь пластиковые жалюзи. Прямо у кровати, на жестком стуле, сидела Киёко-сан. На её коленях лежал блокнот, но она не писала — просто смотрела на меня своими глубокими, спокойными глазами. Заметив, что я зашевелилась, она тут же потянулась к стакану с водой. — Не вставай, Ада, — тихо сказала она, поднося трубочку к моим сухим губам. — Врач сказал, что криз миновал, но плечу нужен абсолютный покой. Я сделала пару глотков, чувствуя, как внутри всё сжимается от жгучего стыда. Вся моя громкость, весь мой дурацкий, непоседливый задор — всё это сейчас казалось таким глупым и неуместным в этой стерильной палате. — Киёко-сан... — мой голос прозвучал как шелест сухой травы. — Простите меня. За всё. Из-за моей тупой гордости вам всем пришлось так сильно пострадать... Укай-сенсей, ребята... Кагеяма, наверное, злится. А Цукишима... — я сглотнула горький ком. — Цукишима и остальные теперь, должно быть, чувствуют себя ужасно, думая, что это они меня довели. Это всё полностью на моей совести. Я такая дура. Киёко молча забрала стакан, её лицо оставалось непроницаемым, но в пальцах, сжимающих стекло, чувствовалось напряжение. — Киёко-сан, — я заглянула ей в глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. — Я... я бредила во сне? Я что-то говорила? Она помедлила, переводя взгляд на окно, где за стеклом качались ветки деревьев. — Да, Ада. Ты много кричала. В основном про Токио, про судей... и про то, чтобы тебя перестали хоронить. Я выдохнула, закрывая глаза, но её следующие слова заставили меня похолодеть: — Но я не дежурила с тобой ночью. Твои родители уехали в гостиницу под утро, чтобы немного поспать, а меня сменили. Ночью здесь был Цукишима. Он отказался уходить после того, как они с Укаем привезли тебя. Он просидел у твоей кровати до самого рассвета, Ада. И он слышал... слышал абсолютно всё. Твои крики, твой бред. Всё. Этого удара моя броня не выдержала. Из глаз брызнули слезы — злые, горячие, они мгновенно обожгли щеки. Я повернула голову к подушке, пытаясь спрятать лицо, но сдерживаться больше не могла. Плечи затряслись от беззвучных, рвущихся наружу рыданий. Весь мой жизнерадостный, громкий фасад, который я так упрямо строила в Карасуно со своего переезда, рушился прямо сейчас. — Нет... только не это, — задыхаясь от слез, прошептала я, судорожно хватая левой рукой край больничной простыни. — Киёко-сан, вы не понимаете... Если он теперь... если этот белобрысый придурок посмеет посмотреть на меня с этой их дурацкой, снисходительной жалостью... Если он начнет говорить со мной мягко, как с калекой... Я этого не выдержу! Понимаете? Я просто не выдержу! Я лучше сквозь землю провалюсь, лучше уеду обратно, чем увижу в его глазах то же самое, что видела у всех в Токио! Он не должен был знать... не должен был... Я разрыдалась в голос, наплевать на боль в плече, наплевать на то, как нелепо я сейчас выгляжу. Мой самый главный, самый постыдный страх — снова стать в глазах человека, который мне дорог, «бедной девочкой с травмой» — вырвался наружу, и я ничего не могла с этим поделать.