Когда закончится шторм,

3 Киёко-сан не стала обнимать меня или гладить по голове — она знала, что мягкость сейчас только глубже загонит меня в это болото. Вместо этого она с тихим стуком поставила стакан на тумбочку, подошла к окну и резко, с сухим шуршанием раздвинула жалюзи. Больничную палату затопил жесткий, утренний свет, обнажив каждую трещинку на побелке и серый линолеум. — Ада, посмотри на меня, — её голос прозвучал непривычно твердо, почти как команда на площадке. Я повернула к ней заплаканное лицо. — Цукишима Кей не умеет жалеть. Ты общаешься с ним уже несколько недель и должна это знать лучше всех. Если бы он видел в тебе слабачку, он бы просто ушел. Он остался не потому, что ему тебя жалко, а потому, что ты заставила его играть на пределе. Перестань хоронить себя раньше времени. Клуб ждет своего менеджера, а не твое прошлое. Эти холодные, как ключевая вода, слова подействовали отрезвляюще. Паника внутри утихла, оставив лишь звенящую пустоту. Я провела в больнице еще сутки под мерный стук капельницы, пока врачи проверяли мои показатели, и наконец меня выписали. Домой мы возвращались в тяжелом молчании. В машине пахло старой кожей и мамиными успокоительными каплями. Родителям эта ситуация далась огромной ценой. Из-за этого срыва мама была вынуждена перестроить весь свой график командировок, постоянно вися на телефоне и срывая важные встречи, а папа забаррикадировался в кабинете, работая на удаленке. Сквозь полузакрытую дверь я часами слышала стук его пальцев по клавиатуре и приглушенные разговоры с клиентами. Врачи в Токио когда-то предсказали мне глубокую, затяжную депрессию после потери спорта, и теперь родители панически ловили каждый мой вздох, боясь, что я снова сорвусь в то темное пике. От их гиперопеки в четырех стенах становилось душно. Через три дня домашнего ареста я поняла, что если не выйду на воздух, то сойду с ума. Будильник зазвонил в 4:30 утра. В доме стояла глухая, предрассветная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в гостиной. Я тихо, стараясь не скрипеть половицами, оделась в старый спортивный костюм, завязала шнурки на кедах и выскользнула на улицу. Воздух был ледяным, сырым, он пах росой и мокрой травой. Этот утренний бег был моим ритуалом с самого детства, единственным, что связывало меня с прежней, сильной версией себя. Правое плечо было туго замотано фиксирующей повязкой под толстовкой, двигаться было непривычно, но ноги помнили ритм. Наш район плавно переходил в холмистую местность, ведущую к подножию горы. На исходе второго километра, когда легкие уже приятно горело от прохлады, а небо на востоке только-только начало окрашиваться в грязно-розовый цвет, я выбежала на смотровую площадку у дороги. И замерла. На старом бетонном ограждении, спиной ко мне, сидел парень. Высокий, сутулый, в темной спортивной куртке Карасуно и с неизменными наушниками на шее. Цукишима. Силуэт, который я сейчас хотела видеть меньше всего на свете. Внутри всё похолодело, а шаг сам собой замедлился, пока я полностью не остановилась в паре метров от него. Подошва моих кед тихо скрипнула по гравию. Кей не обернулся резко. Он медленно повернул голову, и первый утренний луч заставил его очки блеснуть холодным золотом. На его лице не было ни удивления, ни той привычной ехидной улыбки. Только усталость и какая-то новая, глухая сосредоточенность. — Надо же, — тихо, почти безжизненно произнес он, спрыгивая с ограждения. — «Катастрофа» вернулась в естественную среду обитания. Врачи, видимо, забыли прописать тебе постельный режим для мозга. — Я просто бегаю, Цукишима, — я шмыгнула носом, упрямо пряча руки в карманы толстовки, чтобы он не видел, как я придерживаю больное плечо. Разговор завязывался неохотно, слова весили тонну. — Не знала, что ты караулишь рассветы. — Я не караулю, — он поправил наушники на шее, переводя взгляд на долину, где сквозь туман проступали контуры города. — Просто здесь тише, чем в зале, где все только и делают, что обсуждают твой внезапный обморок. Эта фраза, хоть и была колючей, дала мне нужный толчок. Хватит бегать. Я сделала шаг вперед, сокращая между нами расстояние, и заставила себя посмотреть ему прямо в глаза — твердо, без тени той слабости, что была в больнице. — Цукишима, — перебила я его, и мой голос прозвучал неожиданно громко в этой утренней пустоте. — Слушай сюда. Я хочу извиниться. За ту выходку в зале. За то, что устроила этот цирк с вызовом. Всё, что случилось — больница, лихорадка, сорванная тренировка — это полностью на моей совести. Ты здесь вообще ни при чем. Ты ничего не знал о моих травмах, и ты не обязан был угадывать, почему я веду себя как упрямая идиотка. Кей замер. Его брови слегка дрогнули, но он промолчал, внимательно вглядываясь в мое лицо. — И еще кое-что, — я сделала глубокий вдох, чувствуя, как в груди закипает моя привычная, упрямая гордость. — Киёко сказала, что ты сидел со мной ночью. Спасибо, конечно. Но если ты... если ты после всего этого бреда, что я несла, посмеешь посмотреть на меня с жалостью... Если ты начнешь со мной нянчиться или поддаваться на площадке — я тебе этого не прощу. Издевайся, ворчи, называй меня катастрофой, делай что хочешь! Но только не смей меня жалеть. Я не калека. Я менеджер Карасуно. И я вернусь в зал. Кей долго смотрел на меня. Ветер трепал его светлые волосы, а солнце уже наполовину вышло из-за горы, заливая площадку ярким, резким светом. Он медленно поднял руку, поправил очки на переносице и вдруг коротко, сухо хмыкнул. В этом звуке проскользнула его привычная, колючая ирония, от которой у меня внутри отлегло. — Жалеть тебя? — Цукишима приподнял одну бровь, и на его губах наконец появилась та самая знакомая, язвительная усмешка. — Ты слишком много о себе думаешь, Ада. Чтобы жалеть тебя, мне нужно сначала начать воспринимать тебя серьезно, а не как ходячее недоразумение со скейтом. Из-за твоего упрямства нам пришлось переписывать бланки заново, так что твоя покаянная речь не освобождает тебя от работы. Он повернулся и неторопливым, размашистым шагом направился вниз по тропинке, в сторону школы. Но перед тем, как скрыться за поворотом, он бросил через плечо: — И бегаешь ты медленно. Если завтра опоздаешь к открытию зала — сама будешь таскать корзины. Одной рукой. Я осталась стоять на площадке, глядя ему вслед. Солнце припекало спину, плечо всё еще глухо ныло, но внутри меня впервые за эти дни разлилось живое, горячее тепло. Нас ждал тяжелый семестр, но я точно знала: никакой жалости здесь не будет. И это было лучшее, что он мог мне сказать. — Да пошел ты, мелкий засранец! Надменный уёбок, чтоб тебя волейбольным мячом переехало! — мой ор разорвал сонную утреннюю тишину холма так резко, что с ближайших кустов испуганно взлетела стая ворон. Я рванула следом за ним по гравийной дорожке, напрочь забыв о том, что минуту назад пыталась строить из себя гордую и драматичную героиню. Плечо отозвалось резким уколом, но злость и упрямство не дали мне затормозить. Мои кеды шумно шуршали по мелким камням, пока я нагоняла его размашистый, раздражающе спокойный шаг. Сравнявшись с ним, я начала подпрыгивать на месте, заглядывая ему прямо в лицо. Шляпки на мне сейчас не было, растрепанные волосы лезли в глаза, а повязка под толстовкой стесняла движения, но меня уже несло на всех парах моего привычного бешенного ритма. — Короче! Цукишима! Послушай меня! — я прыгнула вперед, преграждая ему путь на секунду, а потом снова пошла рядом, подстраиваясь под его темп. — Я передумала! Насчет того, чтобы ты был грубым и издевался. Я передумала, ясно? Мне это не нравится! Я всё равно хочу с тобой помириться. И вообще — я хочу с тобой подружиться! Кей даже не притормозил. Он лишь сильнее втянул голову в воротник своей темной куртки Карасуно, а его пальцы судорожно дернули провод наушников на шее, будто он отчаянно пытался отгородиться от этого внезапного звукового шторма. На его бледных щеках проступил едва заметный розовый оттенок — то ли от быстрого шага в гору, то ли от того, какими словами я только что огласила всю округу. — Ты ненормальная, — процедил он сквозь зубы, упорно глядя вперед на дорогу, где туман постепенно рассеивался под лучами солнца. — Ты только что орала на весь район матерные оскорбления, а теперь прыгаешь вокруг меня и требуешь дружбы? Где в твоей голове логические связи? — Да к черту логику! — я снова подпрыгнула, едва не задев его своим здоровым плечом. — Я прямолинейная, ты же знаешь! Если я хочу дружить, я говорю это прямо. И не смей включать своего «профессора». Мы первогодки, нам еще три года вместе куковать в этом клубе. Так что давай, Цукишима Кей, сдавайся. Я от тебя всё равно не отстану. Мы как раз проходили мимо старого ржавого гидранта у обочины, и я, увлекшись своей тирадой, чуть не споткнулась об него, но вовремя выровняла равновесие, продолжая нарезать круги вокруг его высокой фигуры. Кей остановился так резко, что я по инерции пролетела еще два шага вперед, прежде чем затормозить. Он стоял посреди пустынной утренней дороги, засунув руки глубоко в карманы. Солнце, окончательно поднявшееся над вершиной горы, ударило ему прямо в спину, отчего его светлые волосы казались почти прозрачными, а лицо осталось в тени. Он медленно поправил очки на переносице, и его взгляд — пристальный, без капли привычного яда — заставил меня замереть. — «Подружиться»? — повторил он это слово так, будто пробовал на вкус какую-то экзотическую и очень сомнительную еду. Он тяжело вздохнул, и этот вздох был полон искреннего, глубокого недоумения. — Ада, ты ходячая катастрофа. От тебя болит голова, ты путаешь бланки, а твои крики разносятся на километры. Я понятия не имею, как с тобой «дружить», чтобы при этом выжить. Он снова двинулся вперед, обходя меня, но на этот раз его шаг стал чуть медленнее, словно он негласно позволял мне идти вровень. — И перестань прыгать, — негромко добавил он, не оборачиваясь. — У тебя плечо замотано так, будто ты собралась на фронт. Если ты сейчас еще и лодыжку подвернешь, Укай-сенсей точно решит, что я тебя целенаправленно уничтожаю. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри расплывается широкая, победная улыбка. Его ворчание больше не казалось мне холодным — под этой колючей скорлупой наконец-то зашевелилось что-то живое. Я пристроилась плечом к его плечу, и мы вместе направились вниз, к просыпающемуся городу, где туман лениво уползал с черепичных крыш.