На краю пустоты

Когда у них все только-только началось, они договорились держать все в тайне. Хотя едва ли, глядя на них, кто-то вообще мог хоть что-нибудь заподозрить. Даже самый проницательный. Иногда им самим казалось, что ничего не происходит, что весь мир застыл в неопределенной стагнации и, что бы они ни предпринимали, это было никак не изменить. На них никто не обращал внимания, даже когда они стояли рядом. По крайней мере из тех, с кем они ежедневно общались. Ближе всего к провалу они оказались, когда их заметил Камо. Когда из непонятного набора начинок онигири Мегуми сложил целое предложение и ответил на него четко и внятно, абсолютно точно уловив суть высказывания. Камо же был свидетелем того, как Инумаки заслонил собой Мегуми, чтобы противостоять Ханами, чтобы дать ему шанс уйти. Им обоим, но Мегуми все-таки больше. Ну, может быть, еще Иэйри-сан обо всем догадалась. Но она была не из болтливых. И хотя Инумаки пробирался к Мегуми по ночам через окно, она ни разу им не помешала. И не давала помешать другим. Инумаки тогда выражал крайнюю озабоченность тем, что Мегуми во время сражения с Ханами все-таки пострадал, мерил шагами пространство перед койкой и тихо ругался. Время от времени, когда ругань становилась слишком эмоциональной, Мегуми уверенно добавлял: «В этом нет твоей вины» и «Со мной все в порядке, лучше о себе позаботься, ты же тоже пострадал». Инумаки только отмахивался. Потом они вместе ели онигири и пиццу. И вспоминали...

***

Когда Мегуми был еще только стажером, а Инумаки зачислен на первый курс, Годжо столкнул их лбами и сказал, что они будут работать в паре. Инумаки был из достаточно известной семьи шаманов, то есть с самого детства знал, кто он, что, почему и не испытывал сложностей с принятием настоящей реальности. Зато, конечно же, испытывал сложности с общением. Ему повезло меньше Мегуми, ведь все слова, которые он мог сказать, казались окружающим полной бессмыслицей. С другой стороны он вообще никогда не ходил в школу, находился на домашнем обучении и как будто бы даже в изгнании, ведь к заклинателям и в мире шаманов все относились с огромным подозрением. Раньше заклинатели и вовсе были вне закона. Потом с этим стало полегче, но окружающие предпочитали лишний раз с ними не связываться. Мегуми казалось, он хорошо понимал Инумаки. Его чувства, образ мысли, эмоции. Но потом понял, что по характеру и образу мыслей Инумаки намного больше походил на Цумики. А еще он был большим оптимистом и шутником. Этим он и поразил сердце Мегуми. Они очень быстро сблизились, подружились, а потом, когда Инумаки в очередной раз дремал у него под боком (как стажер, Мегуми вообще не должен был оставаться на ночь в общежитии техникума, у него не было своей комнаты, но Годжо разрешил ему ночевать в своем кабинете, а вместе с ним туда пробирался и Инумаки), прижавшись, чтобы не свалиться с не такой уж и широкой кровати, явно не предусмотренной для двоих, а Мегуми приобнимал его за плечи, чтобы он точно не упал, Мегуми вдруг почувствовал, что делает это не только для того, чтобы защитить от падения. От волос Инумаки пахло мятой и немного горчицей, а еще сиропом от кашля и болей в горле и зеленым чаем. Мегуми тогда зарылся в них носом и долго смотрел в противоположную стену, чувствуя, как в груди что-то сжимается от переполняющих непонятных эмоций и странных, но теплых чувств. Цумики, конечно, сразу заметила изменения в Мегуми. Особенно то, как он бессознательно стал улыбаться, глядя в телефон, когда ему приходили сообщения. То есть едва ли эта была полноценная улыбка, но уголки губ совсем слегка приподнимались, а выражение лица становилось мягче. В глазах будто возникало свечение. Но ненадолго, лишь пока Мегуми смотрел на экран. Цумики никогда не спрашивала у него напрямую, не влюбился ли он в кого-то, но решила проследить, и очень быстро выяснила, что заинтересовавший Мегуми человек был точно не из школы. В школе Мегуми вел себя по-прежнему отчужденно, а на все попытки проявить к нему симпатию отвечал холодом и и резкостью, граничащей с хамством, хотя и никогда не позволял себе оскорблять или унижать девушек. И все же его ответы были более чем однозначны: он не заинтересован. Впрочем, Цумики хорошо это знала — девочкам нравились отстраненные, мрачные и загадочные парни. Так что внимания к Мегуми меньше не становилось. Инумаки тоже как будто все сразу понял. Почувствовал изменения в поведении Мегуми или осознал их в себе. Им даже не пришлось об этом говорить, но когда Мегуми сидел над ним после инцидента в техникуме, произошедшего во время Ночного парада ста демонов, Инумаки, едва осознав себя в пространстве и этой жизни, немедленно взял телефон и напечатал в заметках «Давай встречаться». Время казалось откровенно неподходящим. У Мегуми были заботы в больнице, Годжо только что потерял своего самого близкого человека, и даже мысль о том, чтобы попробовать быть счастливым на этом фоне казалась Мегуми кощунственной. Но вместе с тем, пока он сидел возле койки Инумаки (когда там не сидел Юта, конечно же), он отчетливо ощущал, что подходящего времени в их мире просто не существует. Каждый день мог оказаться последним. Буквально. Без шуток. И глупо было бы ждать «того самого» момента. Мегуми согласился. Юте после инцидента пришлось уехать в Африку, подальше от глаз Старейшин, Годжо ничем этого не показывал, но Мегуми знал, что изнутри он каждый день умирает от боли и горя, что он не спит, терзаемый душевными муками, и корит себя (Мегуми тоже так делал, когда с Цумики случилась беда, и до сих пор продолжал себя винить, но в компании было легче), но мало-помалу находит утешение рядом с теми, кто его понимает, кому он может доверять. Мегуми было легче осознавать, что и Годжо не ведет свою битву совсем уж в одиночестве. На Новый год Инумаки не поехал домой. Они вместе с Мегуми отправились в храм. Мегуми не был особо верующим, но традиция была красивая. Там они вытянули по предсказанию, съели традиционное новогоднее угощение, купили одинаковые омамори и пообещали себе в следующем году обязательно заменить их вместе. Они много времени проводили друг с другом, гуляли по Токио, встречали весну. Все еще пытались таиться, не попадаясь никому из знакомых на глаза и не раскрывая то, в каких отношениях находятся. И вместе с тем старались насладиться каждым мгновением, когда удавалось побыть просто влюбленными школьниками. Это был первый год, когда Мегуми встречал весну без сестры. Но Инумаки держал его за руку, когда они прогуливались среди толпы пришедших полюбоваться на цветение сакуры, а потом, спрятавшись в укромном уголке, который Инумаки каким-то чудом нашел в переполненном парке, они сидели на куртках, ели купленные здесь же, в автоматах, онигири и пили холодный кофе из жестяных банок. Губы Инумаки отдавали кофейной горчинкой, когда Мегуми его поцеловал. И хотя это был не первый их поцелуй, он запомнился особенно сильно, навсегда оставшись для Мегуми одним из наиболее счастливых моментов в жизни. С тех пор как Мегуми официально стал студентом магического техникума, они с Инумаки стали видеться реже. Тогда-то он и приобрел привычку забираться к Мегуми в окна по ночам. А потом они вместе уходили на улицу или лежали, обнявшись, и долго смотрели в потолок. У Мегуми никогда не было проблем с тем, что Инумаки изъясняется только ограниченным набором слов. При этом сам Мегуми, не ощущая давления со стороны, медленно открывался Инумаки, доверяя ему то, чем едва ли смог поделиться даже с лежащей в коме сестрой. Ее они тоже порой навещали вместе. — Как думаешь, кто из нас первый умрет? Инумаки пожал плечами. Только-только Мегуми лишился друга, и ему нужна была поддержка близкого человека. — Я постараюсь сделать так, чтобы ты жил дольше. Инумаки сильно пихнул его в плечо и громко, с чувством обругал.

***

А потом Мегуми пострадал от Ханами. И едва Иэйри-сан разрешила ему вернуться в общежитие, вся тревожная обеспокоенность Инумаки наконец нашла выход. Это был их самый злой и горячий секс. Инумаки впервые использовал в постели проклятую речь, чтобы заставить Мегуми не только получить самое сильное и яркое удовольствие, но и осознать, как много он значит для Инумаки и как сильно он за него переживал. Оставшееся до рассвета время Инумаки кашлял и прихлебывал горячий чай, которым его отпаивал Мегуми, чтобы хоть как-то облегчить боль в его раздраженном горле. И, судя по тому, как Инумаки улыбался, он был очень счастлив. После инцидента на Сибуе Мегуми имел все шансы получить в рожу от Юты-сэмпая, но тот посчитал, что виноват во всем Итадори. Точнее, Сукуна, но раз Итадори — вместилище Сукуны, то ответственность за случившееся всецело лежит на нем. — Мне жаль. Это ведь моя вина, что ты теперь... Инумаки, до этого бывший бледным и мрачным, разулыбался и просиял, едва Мегуми появился на пороге его палаты. А потом всерьез обеспокоился, как он сам себя чувствует. Бесконечные бинты и раны, усталое лицо, темные круги под глазами, потухший взгляд. — Инумаки-кун, прости меня. Я порчу все, к чему прикасаясь, вокруг меня одни только смерти и разрушения. Посмотри! Я поддался слабости, я устал бороться, я хотел со всем покончить, а в итоге ты пострадал, — Мегуми было все равно, сколько людей умерло на станции, но что из-за него пострадал Инумаки, было равно самому сильному удару, самому страшному предательству. И Мегуми пришел, чтобы сказать: — Я не заслуживаю ничего хорошего из того, что ты мне дал. Я должен уйти, должен отстраниться, пока тебе не стало хуже из-за меня. Прости. Хотя лучше не надо. Лучше злись на меня. Ненавидь. Презирай. Это все, чего я заслуживаю, Инумаки-кун. Мегуми выговорился и сразу же сдулся, стал еще серее, как будто двумерным, слишком схематичным скетчем на драном клочке бумаги. Развернувшись, он направился к двери. — ОСТАНОВИСЬ! Мегуми замер против своей воли, застыл, похожий на жука в капле янтаря, только глазные яблоки хаотично двигались в глазницах. К такому он был не готов. Инумаки тоже. Он закашлялся и весь застрясся — заскрипели пружины и ритмично шелестело одеяло, об которое конвульсивно билась ладонь. — ПОДОЙДИ! Хриплый голос сделался еще более хриплым, задрожал, сорвался, кашель сделался надсадным, булькающим. Тело Мегуми неуклюже подчинилось приказу. Резко развернулось и двинулось к койке, пошатываясь, будто пьяница в подворотне. Когда Мегуми оказался в зоне досягаемости Инумаки, тот протянул единственную оставшуюся руку, схватил Мегуми за футболку и из последних сил дернул на себя, вынудив одеревеневшее тело повалиться сверху. Из уголков сухих губ сочилась кровь, зубы и подбородок были алыми от разводов. Капилляры полопались. От напряжения набухла вена поперек лба. Инумаки приблизился к Мегуми и выдохнул ему на ухо еле слышным шепотом то, что давно следовало сказать, а потом отпустил и безвольно растекся по кровати, потеряв сознание. Мегуми в это же мгновение отмер и выскочил за дверь, чтобы позвать на помощь Иэйри-сан. Два месяца спустя, когда Мегуми не откликался ни на чей призыв, когда Итадори пытался затормозить сущность Сукуны и дать Хане время прокастовать Лестницу Иакова, чтобы спасти Мегуми и отделить его душу от Сукуны, Инумаки, зная, что тот абсолютно не хотел продолжать бороться, взял рупор и крикнул в него, повторяя то, что шепнул после Сибуи: — Я люблю тебя. Я рядом. Задуманное осуществилось. Но никто не мог сказать наверняка, какая из трех составляющих оказалась важнее. Возможно, все три, но Мегуми думал, что без Инумаки у Ханы и Итадори ничего бы не получилось. — Может, не пойдем в храм в этом году? Еще есть время передумать. Что им там делать? Безрукому и с уродливыми со шрамами на лице. Радоваться? А чему? Соблюдать ритуалы? Зачем? Может, и правда, им не следует вклиниваться в мир, который им не доступен? Инумаки отрицательно покачал головой, крепко взял Мегуми за руку и потянул в сторону лестницы, чтобы начать восхождение, по пути незаметно (насколько это было возможно) подложив в карман Мегуми даруму и новенький омамори. (Мегуми тоже положил свой в карман Инумаки, стараясь быть незаметным.) А потом сто восемь ударов колокола очистили их от грехов прошлого года. И старые омамори, потерявшие всякую силу, остались на территории храма. Инумаки показал Мегуми сердечко из пальцев, а потом порывисто и крепко обнял. Мегуми обнял его в ответ, уткнулся носом в светлую макушку и долго, расслабленно выдохнул. Запах мяты, горчицы и лекарства от кашля приятно наполнил легкие. И время остановилось. Мегуми думал, если есть там, на небе, боги, то пусть они сохранят эту крепкую связь, зародившуюся из странного школьного романа, это тепло и эту надежду на то, что даже у таких, как они, все еще может быть хорошо.