На краю пустоты

Перед тем как взорваться, лампочка вспыхивает ярко-ярко, на пределе своей мощности, несколько раз предательски мигает и... Бам! Хлопок, треск, комната погружается в темноту, осколки падают на пол, пахнет гарью и струйка блеклого, раздражающе пахнущего дыма стелется вдоль потолка. На самом деле обычно лампочки не взрываются. Разве что только внутри себя. Максимум — патрон закоптится, и дым ненадолго повиснет в воздухе в качестве мутной завесы. И все же иногда стекло опасным конфетти ссыпается на пол. Лопнувшая нить накаливания уныло свисает с крючка держателя и покачивается в такт тяжелому вздоху. Джунпею однажды досталась россыпь осколков. Все вокруг было в стекле, а он стоял босой на холодном кафельном полу и не решался пошевелиться, опасаясь, что стекло соскользнет с макушки ему за шиворот. Тогда он очень жалел, что поленился надеть тапочки. А сейчас... А сейчас он и сам напоминает себе лампочку, которая вот-вот взорвется. По крайней мере искры перед глазами у него мелькают нешуточные. И от каждого прикосновения и укуса все тело сводит в агонии предвкушения и желания выяснить, сколько оно еще сможет выдержать. Махито и не пытался быть нежным. Он только спросил, чего Джунпей хочет. Сказал, что может стать для него любым, принять какой угодно вид. Хоть роковой грудастой красотки из самого просматриваемого порноролика, хоть милой угловатой и несуразной школьницей, хоть огромным раскачанным спортсменом, хоть... Джунпей выбрал его. Вот такого, какой он есть. Перештопанного, разноглазого, сероволосого. Таким Махито ему нравился. Таким и приходил во снах. Никакая инертная трансформация не требовалась. У Джунпея не было особых предпочтений, кроме одного: он не хотел, чтобы Махито был похож хоть на кого-то из тех, кого Джунпей знал или мог знать в теории, а значит, именно такой вид, в котором Махито впервые предстал перед ним, подходил больше всего. — Я слышал, как ты смеялся сегодня с тем чудаком. Итадори. Голос Махито вкрадчивый, дребезжащий, ядовитый змеится, пока пальцы забираются под футболку, пока оглаживают плоский живот и бока. — Тебе было весело с ним? Джунпей сжимает губы в тонкую линию и отрицательно мотает головой. Напряжение в нем почти достигает предела, ногти Махито, сделавшиеся стальными, вспарывают бледную кожу, оставляя после себя болезненно пульсирующие раны. — Не слышу. Махито выдыхает на ухо, обжигает кожу жаром, скользит по ушной раковине языком и без предупреждения впивается зубами чуть ниже мочки. Джунпей жмурится до цветных пятен перед глазами и вздрагивает, стараясь не проронить ни звука. Напряжение нарастает. — Нет. Приходится приложить немало усилий, чтобы голос не дрожал слишком сильно, пока пальцы вплетаются в длинные волосы, слабо сжимаясь в прядях. Что их подтолкнуло друг к другу? Что толкнуло Джунпея в объятия Махито? Одиночество? Боль, которую он испытывал, общаясь с Итадори? Тот казался слишком добрым, таким искренним, таким теплым. Махито другой. Он чернее самой черной депрессии, он мрачнее неба в грозу. Он опаснее тигра, опаснее бешеной псины. Он приносит с собой боль физическую, но избавляет от душевной. Джунпей привык к физической боли, привык к побоям, к ранам, к унижениям и плевкам. Махито отводит волосы от его лица и облизывает шрамы от затушенных сигарет на лбу, кусает бровь, наслаждается реакциями тела, смеется, когда чувствует, как напряженный член упирается ему в колено, втиснутое между бедер Джунпея. — Тебя заводит унижение? Джунпей качает головой и упирается ладонями в плечи Махито. Он все не так понял. Он будет над ним смеяться. Он заставит его стыдиться... Но Махито просто молчит и ждет пояснений. Джунпей давит на плечи сильнее, отталкивая, Махито перехватывает его руки за запястья и поднимает их вверх, прижимая к стене. — Так что? Он давит бедром на пах, массирует, дразнит, трет, и Джунпей хнычет и ахает, краснея до самых кончиков ушей. — Ты. — Что я? — Махито улыбается так широко, что кажется, швы на его лице вот-вот разойдутся, щеки треснут и окровавленная линия рта расползется до самых висков. — Заводишь. Ты. Не унижения. Джунпей запинается, тяжело сглатывает, но смотрит в чужие глаза прямо, без страха. Махито отвечает ему таким же долгим внимательным взглядом, словно проверяя, лжет или нет, и наконец кивает, похоже, удовлетворенный его ответом. — Хорошо. Он снова давит на член, трет бедром, заставляя Джунпея теряться в ощущениях, а потом резко отстраняется, чтобы развернуть к себе спиной и вжать в стену лицом и грудью. Джунпей не имеет ни малейшего понятия, почему Махито с ним, почему обратил на него внимание, почему захотел присвоить себе, почему хочет заняться с ним сексом, но Джунпей благодарен ему, ведь Махито — воплощение всех его мыслей и тайных желаний. Махито будто его часть. Все то темное и злое, что есть внутри Джунпея. Они будто бы очень похожи, только Махито лучше, умнее, сильнее, увереннее и бесстыднее. На некоторое время Джунпей теряет возможность думать, потому что Махито творит нечто странное. От сдергивает с Джунпея джинсы и белье и опускается на колени перед его так пошло отставленной задницей. Махито раздвигает тощие бледные ягодицы, впиваясь в кожу так сильно, что она едва не трещит под его напором, и приближает лицо почти вплотную, выдыхает горячо и внезапно размашисто лижет. Не то чтобы Джунпей был искушенным в сексе, но тех видеороликов, которые он смотрел, было достаточно, чтобы оценить происходящее именно как «странное». Язык Махито прямо сейчас совсем не такой, каким должен быть человеческий, он намного длиннее и напряженней, больше похожий на червя или моллюска, на монстра из фильмов ужасов, по крайней мере по ощущениям. Слюна, капающая с него, вязкая, даже густая, больше похожая на слизь, медлеено стекает по внутренней стороне бедер, остужая разгоряченную кожу и заставляя дрожать от яркости ощущений. Язык упруго толкается внутрь, преодолевая сопротивление мышц, давит и проскальзывает глубже, раздвигая тугие стенки. Джунпею не больно, хотя он не сомневался, что будет, только ноги трясутся от напряжения, пальцы скребут по неровности бетонной стены, и он старается вскинуть бедра, чтобы насадиться на язык откровеннее и сильнее. Махито издает звук, похожий на одобрительное хмыканье. Джунпею кажется, он прямо сейчас лопнет, взорвется от перенапряжения, как гребаная лампочка. Махито заставляет его расслабиться, привыкнуть к ощущению чего-то давящего внутри, оставляет много вязкой слизи, явно не уступающей по свойствам обычному лубриканту, и наконец отстраняется. — Не зажимайся, — голос звучит вполне уверенно, ровно, будто только что Махито не вылизывал гладкое разгоряченное нутро нечеловечески длинным языком. Джунпей краснеет от стыда после такой просьбы, но изо всех сил старается угодить, расслабляя сфинктер и не давая мышцам сомкнуться. Махито берет руки Джунпея, отрывает их от стены, в которую он упирается, заводит ему за спину и кладет на ягодицы, желая, чтобы он держал сам себя. Джунпей сильнее вжимается в стену лицом и грудью. Почему он вообще сейчас стоит в таком виде и мелко трясется от возбуждения? Почему ему приятно то, что с ним делает Махито? Потому что в нем бушуют гормоны? Потому что он, как бесхозный щенок, пошел за первым, кто поманил за собой? Потому что он, как все тот же бесхозный щенок, привязался к единственному человеку, который не издевался над ним и отнесся с пониманием? Перед внутренним взором снова возникает улыбка Итадори. Солнечная, теплая, согревающая. Джунпей усмехается и хмыкает. Махито надавливает на поясницу, заставляя Джунпея прогнуться еще сильнее, и медленно, плавно вставляет. Кажется, что его член даже меньше языка, поэтому Джунпей вообще не ощущает дискомфорта, только в самом начале, а потом становится совсем хорошо. Улыбка Итадори меркнет, тускнеет, покрывается рябью и исчезает, Махито обхватывает бедра Джунпея ладонями и натягивает его на себя до упора. Давление усиливается. Сначала совсем немного, почти незаметно, но с каждым мгновением все больше и больше, пока не становится почти невыносимым. Джунпей пытается отстраниться, непроизвольно сжимается на основании члена, всхлипывает и дергается как насекомое, насаженное на иглу. Становится больно. Очень больно. Кажется, что член Махито превращается в бур, что сейчас он протаранит его насквозь до самой глотки. Внутри все тянет и будто горит. Слезы выступают в уголках глаз, и дыхание перехватывает. Махито кладет ладонь на низ живота Джунпея, и только в этот момент он осознает, что член в нем настолько большой, что головка выпирает наружу, натягивая кожу. — Больно? Джунпей кивает и скулит, но Махито только давит сильнее, поглаживает головку через брюшную стенку и прижимает ладонь крепче. Он начинает двигаться, медленно, отстраняясь и снова толкаясь внутрь, живот каждый раз округляется, когда Махито входит до конца. Джунпей болезненно всхлипывает, стонет, шипит. Слезы сбегают по его щекам, губы дрожат, во рту пересыхает, но крик — признак поражения и капитуляции — так и не вырывается наружу. Все же Джунпей очень хорошо умеет терпеть физическую боль. Кажется, Махито сжаливается над ним, уменьшая размер члена до обычного, человеческого, но теперь двигается быстрее, резче, размашисто, так что склизкая слюна-смазка пошло хлюпает от каждого шлепка о ягодицы. Махито перемещает ладонь с живота на член Джунпея, обхватывает его пальцами и принимается дрочить в одном темпе с тем, как вбивается в его задницу. Джунпей чувствует, что его тело просто не выдержит, оно напрягается до предела, гудит, разгорается ярко-ярко, перед глазами пару раз мигает темнота, звуки доносятся как сквозь толщу воды. Стоны становятся громче, а спасительная прохлада стены желаннее. Джунпей крепко жмурится и трется о шершавую неровность щекой, даже не замечая, что остаются царапины. Махито кладет другую ладонь на грудь Джунпея, прямо поверх футболки, давит, и пальцы проваливаются сквозь прутья грудной клетки, раздвигают их, чтобы добраться до сердца, нет, не до сердца, до самой души... Джунпея трясет как в припадке, сознание тонет в черноте, свет исходит только от души, которой старается коснуться Махито, всякая боль, которой Джунпей был полон, исчезает, тело делается легким и мягким. Белый шум звенит в ушах. Внезапно свет заполняет все вокруг, моргает два раза и с громким хлопком гаснет. Пахнет потом, жаром разгоряченных тел, мускусом и чем-то еще. Сыростью? Да, кажется, именно ей. Джунпей кончает ровно в то мгновение, когда Махито проводит подушечкой пальца по его душе. Кончает от переизбытка ощущений, энергии и напряжения. Махито придерживает его, подхватывает, чтобы не упал, плавно выскальзывает, снова значительно уменьшившись в размерах, чтобы не навредить, поднимает Джунпея на руки и уносит в гамак. Если бы Итадори обратил внимание на Джунпея раньше, чем Махито, Джунпей точно так же повелся бы на него, точно так же влюбился бы в него и захотел его, а потом утопил бы в своей темноте. Махито этого не боится. Он ныряет в озеро мрака как в самые чистые и прозрачные воды, упивается чернотой и ищет. Ищет то, что однажды заберет себе. Однажды. Но не сейчас. Сейчас ему интересно изучать человеческую природу и реакции организма. Сейчас ему интересно познать все грани человеческих удовольствий. Сейчас ему нужно заставить Джунпея зависеть от него эмоционально, морально, физически — всеми доступными способами, чтобы в итоге он сыграл выбранную для него роль в забавном и смертельно опасном спектакле. — Спи. Сейчас время отдыхать. Махито почти заботливо отводит от лица темные, влажные от пота волосы и укрывает Джунпея каким-то тряпьем наподобие пледа. Лампочка в дальнем конце убежища Махито вспыхивает особенно ярко, мигает и гаснет с приглушенным хлопком.