На краю пустоты

Сёко всегда приходит к Нанами, когда ему становится невыносимо, когда им обоим становится невыносимо, когда хочется, чтобы кто-то понял, но не хочется объяснять. Сёко приходит к Нанами и молча ставит на стол четыре бутылки вина. Время близится к полуночи, Нанами недавно вернулся домой (не вернулся бы, если бы не сообщение от Сёко), у Сёко час назад закончилась смена. — Закуришь, сэмпай? — Я, вообще-то, бросила, ты же знаешь. Курение отнимает много времени. А лишнего времени у меня нет. Сёко не улыбается, но в ее голосе слышится теплая интонация. Они уже давно не студенты магического техникума, но Нанами все равно считает Сёко своим старшим товарищем, а Сёко... Сёко просто радуется, что в этом огромном, наполненном людьми мире, есть кто-то, кто знает, каково ей. Нанами ставит в центр стола жаровню и выкладывает на решетку мясо. Раскаленное железо резво впивается в бледные куски. Мясо шипит, вода выпаривается, волокна твердеют, как твердеют мышцы, принимающие неожиданный мощный удар и старающиеся защитить от повреждений внутренние органы, жир капает на угли, запах жареного отзывается спазмом в желудке и голодным урчанием — Сёко не помнит, когда в последний раз ела за эту смену. — Зато ты исправно находишь время на тренажерку, кохай? — Сёко поддерживает игру Нанами в старшего и младшего, в очередной раз отмечая его прекрасную физическую форму. Щуплый долговязый студент с челкой на один глаз остался давно в прошлом. — Когда случаются выходные. Нужно же на что-то тратить время. — Может, стоит тратить его на отдых? — от нее такое предположение звучит глупо. Она ведь и сама почти не спит, не то что отдыхает. Но это их маленький ритуал. Они каждую встречу предлагают друг другу отдохнуть, а потом больше ни разу за вечер не возвращаются к этой теме. — Тебе тоже. Твои синяки под глазами выглядят стильно. — Как и твои. Может быть, однажды синяки под глазами станут настоящим трендом в модной индустрии, молодые, не обремененные бессонницей и переработками девушки и юноши начнут рисовать их синими и фиолетовыми тенями и совсем перестанут улыбаться, чтобы не быть похожими на... — Годжо. — ...клоунов, — заканчивает Сёко, замолкает на мгновение, но все-таки не может удержаться от лукавой полуулыбки. — Ты ему не звонил? Нанами переворачивает мясо и выкладывает на решетку овощи, потом откупоривает бутылку и разливает вино по бокалам. Первый они выпивают молча. Залпом. Не чокаясь. Как на поминках. Нанами даже не садится, выпивает стоя и сразу же наливает еще. — Нет, — в конце концов отвечает он, не глядя на Сёко. Она кивает и ничего не говорит. Она тоже не звонила Годжо. И вообще никому из тех, кто остался в той, другой, жизни. — Как дела на работе? Они оба знают, что ничего нового не происходит, но, если они здесь, значит, о работе нужно поговорить. Сёко медленно вертит в пальцах бокал, держа его за ножку, и смотрит на перекатывающееся по стенкам чаши вино. — Сегодня внезапно умерла пациентка. Она шла на поправку, все было хорошо. Но кое-что случилось вчера вечером. А сегодня я видела в ее палате проклятие. Констатировали смерть от остановки сердца. Хотя дело было не в этом, — Сёко вздыхает и трет большим пальцем дно бокала, смотрит на чуть отросший ноготь и думает, что надо бы срезать, чтобы не мешали работать. — Винишь себя? — Наверно, нет. Что я могла сделать? То есть... — Сёко хмурится, поджимает губы и одним глотком выпивает вино. Нанами тут же наливает ей новую порцию. Она долго молчит — успевают дожариться овощи и мясо, Нанами раскладывает еду по тарелкам, достает закуски из холодильника, разогревает рис. — Мне нужно было оставить в ее палате парочку сдерживающих талисманов. И позвонить Годжо еще вчера. Но я могла бы ее спасти даже сегодня, если бы воспользовалась обратной проклятой техникой. — Ты не могла. Нанами качает головой и подает Сёко нож. Она берется за рукоять, поправляет ворот свитера и коротко кивает, принимаясь за еду с приглушенным «итадакимас». Некоторое время тишину прерывает только стучание приборов по тарелкам и звуки пережевывания пищи и отхлебывания вина. Сёко думает, правда ли она могла спасти ту женщину? Правда ли она могла спасти Хайбару? Правда ли она могла спасти Гето? Тогда, давно, когда ей самой, как и ему, было семнадцать. Могла ли остановить эту разрастающуюся депрессию, его отчаяние? Ту боль? А сейчас? Пачка сигарет появляется под ладонью как по волшебству. Сёко, вообще-то, в самом деле бросила курить, но в такие дни, как этот, можно. Нанами щелкает зажигалкой и подносит огонек к концу сигареты, фильтр которой Сёко зажимает губами. Она затягивается, наполняя легкие дымом, и все плохие мысли как будто отодвигаются на задний план. Сигаретный дым становится завесой, отделяющей мир шаманов от мира людей, «очисти эту скверну». Только вот Сёко не до конца понимает, что в данном случае будет считаться скверной. Две бутылки заканчиваются быстро, почти незаметно. Алкогольный жар оставляет на щеках легкий румянец. В свитере становится неуютно. Сёко подтягивает рукава до локтей. Нанами открывает окно. С улицы доносятся звуки поздней ночи. Спальный район тих, но иногда сквозь пелену сонной тишины прорываются одиночные крики, гулкий звук падающей мебели, рокот мотоцикла или перестук каблуков по тротуару. Мусорный бак с лязгом и скрипом проглатывает черный непрозрачный пакет с чьими-то секретами. Нанами и Сёко могут услышать и нечто другое. Шуршание в темноте, звуки, похожие на мученические стоны, липкие шлепки безного передвижения, перестук множества торопливых хитиновых лапок, шорох и хлопки крыльев, гортанные звуки, стрекот, клекот, как будто животный, но на самом деле вовсе не принадлежащий ни одному из известных видов зверей и птиц. Нанами и Сёко предпочитают не слушать. Прохлада врывается на небольшую кухню, а вместе с ней и звуки ночи. Нанами включает проигрыватель. По квартире негромко, чтобы не помешать соседям, разливается классическая мелодия. — А у тебя как? Сёко отставляет вновь опустевший бокал и поднимает взгляд на Нанами, смотрит в лицо выжидающе, очень внимательно. Она уже потеряла двух своих друзей, но теперь стала старше, осознанней и могла попытаться спасти хотя бы еще одного. Того, кто не до конца сорвался. Кто, как и она сама, отказался от мира шаманов и проклятий, но быть шаманом от этого не перестал. — Часто вижу всякую мелочь. Работа такая, сама понимаешь. Люди обращаются в нашу контору в отчаянии, а там, где отчаяние, там и проклятия. Но меня больше тревожит проклятие у девушки в булочной на углу. Я там покупаю сэндвичи, и... это не мое дело, конечно... Нанами вздыхает. И теперь Сёко — на правах старшей — наливает ему вино. Снова выпивают молча, не чокаясь, и тишина между ними становится глубже, но не раздражает и не смущает. Наоборот, это то, что им нужно, чего обычно им так не хватает в мире, который им не принадлежит. Музыка льется из динамиков, ветер колышет занавеску, Сёко прикуривает сразу две сигареты и протягивает одну Нанами. Он вообще не курит, но в такие вечера они оба отказываются от привычного, отделяют себя от мира снаружи. В их мире, запертом на кухне квартиры Нанами, они могут что угодно. И это не будет влиять на них, когда ночь закончится, а они вернутся к своим привычным проторенным колеям. — Волнуешься за нее? Нанами затягивается и выдыхает дым куда-то в сторону. Настает время четвертой бутылки. — Нет. Почему мне должно быть не все равно? Нанами, конечно, врет. Сёко понимающе кивает. Они чокаются, звон бокалов наполняет кухню. Дым сигарет размывает границы миров еще сильнее. — Не думал завести себе девушку? Жениться, остепениться? Нанами смотрит на Сёко так, будто она превратилась в Годжо и начала нести самую несусветную чушь из возможных. — Ну и кому нужен муж, который дома появляется хорошо если три раза в неделю? Знаешь, не хочу однажды переступить порог и обнаружить, что из темных углов на меня смотрят проклятия. А будет именно так. — Устроишься на другую работу. Начнешь больше времени проводить с семьей. — Не думаю. Сёко снова кивает. Нанами абсолютно прав. Такие, как они, принадлежащие другому миру, никогда не будут счастливы в мире людей. И людей, которых выберут, тоже не смогут сделать счастливыми. Страдание порождает страдание, множит страдание в геометрической прогрессии. Они еще могут удерживать это в себе, но люди... да и к чему это? Чувство вины и горечь неоправданных ожиданий не сделают жизнь лучше. Сёко ведет плечами и растирает ладони. Отложенная сигарета тлеет на краю пепельницы. — Сегодня я позвонила Годжо. Сказала, что хочу вернуться в магический техникум. — Из-за умершей пациентки? Сёко неопределенно качает головой и смотрит куда-то в окно, где мир размывается за занавеской. — Не только, но в общем и из-за нее тоже. Это была последняя капля. Такие, как мы, никогда не будут принадлежать этому миру. — Но и в тот я не хочу возвращаться. — Понимаю. Сёко старается улыбнуться. В уголках ее уставших глаз собираются морщинки. — Потанцуем, сэмпай? Она кивает и поднимается, принимая приглашение Нанами, обнимает его, кладет голову на плечо и они неторопливо, беззвучно переминаются с ноги на ногу, двигаясь по кругу в такт льющейся музыки. — Если не возражаешь, я буду тебя навещать. — Не возражаю. Нанами прижимается щекой к макушке Сёко, она долго выдыхает и обнимет Нанами крепче. Он знает, что Сёко не будет к нему заходить, как только вернется в техникум. Сёко знает, что он не захочет ее видеть после того, как она вернется в техникум. Они могут принести пользу обществу. Они стараются. Но быть полноценной частью этого общества они никогда не смогут. Сейчас они не на своем месте. Но появится ли у Сёко место, когда она снова окажется в техникуме? Что она сможет сделать для других тогда? Пригодятся ли ей ее навыки, полученные за время учебы и недолгой работы в больнице? А Нанами? Она ведь так хотела ему помочь, но в итоге пришла с плохими новостями. Как теперь она будет поддерживать его в мире, где не останется никого, кто бы его понимал? Музыка затихает. Они останавливаются, но не расцепляют объятий. Тишина обволакивает, защищает. Это их собственная маленькая завеса, позволяющая им не переживать о том, что будет через минуту, завтра, в будущем. Сейчас они есть друг у друга. Они понимают. Они слушают и слышат. Они спасены. Нанами позвонит Годжо ровно через год.