Degree In Overthinking

      – Ты сегодня? – оживлённо вопрошает Гарри у лейтенанта Кицураги. Последний, ненадолго заглядывающий к ним с Гарри, благосклонно угукает. – Отлично!       Жану так и зудит спросить, отлично от чего, но он сдерживается. Уже и так с пару месяцев назад получает замечание от свежепереведённого Кима, оформленное в нейтрального тона наблюдение о том, что он по-старчески брюзжит. При Кицураги вообще свободно не поболтаешь. Не пресекает, но отправляет обратно такой взгляд, что начинает остро чувствоваться собственный идиотизм, даже когда последнего нет.       – Что, опять вечером занят? – ворчит он, когда Ким уходит. Может быть, последний и прав насчёт брюзжания...       – Ага! – Гарри омерзительно жизнерадостно лыбится. Чуть ли не сияет.       Вообще, сначала у Жана нет никаких вопросов касательно похождений Гарри на чужие дежурства – собственным не мешаются, и ладно; может, мозгов немного наберётся в тот зияющий провал, в который превращается память великовозрастного идиота.       Потом он замечает, что Гарри шастает только к Киму. Лейтенант «я-привык-работать-один» Кицураги не пресекает. И Жан не сомневается, что не из вежливости: тот вежливый-вежливый, а иной раз такое толкнёт, что потом ещё с полчаса ощущение, будто зад прижжён. Иммунитет к таким выпадам только у Гарри, очень странно расплывающегося в улыбке.       К июню Гарри не просто улыбается, а хищно щурится, чуть ли не сношая лейтенанта взглядом. Никто не замечает: кому надо присматриваться к Дюбуа? Тут прислушиваться главное... зато Жан делает и то, и другое, дабы вовремя поймать на рецидиве – и, вопреки предупреждению от здравого рассудка, умудряется рассмотреть периодические переглядывания и перемигивания. Мало того, Гарри увивается за Кимом как утёнок, чтобы не сказать хуже, и то выражение, которое хуже, нервирует его не меньше, потому что лейтенант, опять же, не пресекает, как будто зачарованный. А ему не хочется позволять нормальному адекватному человеку (побольше бы таких в участке) обжигаться об Дюбуа.       В конце концов, у него ещё и чешется охренительно любопытный нос, так что он выбирает момент кое-что спросить, когда у них троих совпадает перекур на балконе, а Гарри как раз сдёргивают каким-то срочным звонком. Курят, точнее, двое: упрямый как осёл Кицураги по-прежнему соблюдает меру одной сигаретки в день и просто ходит попить кофе на свежем воздухе, одновременно составляя Гарри компанию.       – А чем вы с ним занимаетесь на дежурствах? – интересуется тогда Жан, делая вид, что просто тяготеет заполнить образовывающуюся тишину.       Ким отправляет ему тот самый взгляд, и у него предварительно возникает фантомное ощущение лишнего подогрева пятой точки. «И почему бы вам так этим интересоваться?» – так и вопрошают невербально. Однако вслух...       – Играем в «Сюзеренити», офицер Викмар, – внезапно откровенничают с ним.       – Всё время?       Нос вдруг начинает чесаться буквально.       – Это хорошая игра, офицер Викмар. На ней всё время нужно быть сосредоточенным; чуток собьёшься с мысли, допустишь неверный ход – и тебя раскладывают как школьника. Гарри сбивается много, кстати.       С тем же успехом можно щёлкнуть его по тому самому любопытному носу. Жан беззвучно шевелит губами под наблюдением явно довольного собой Кима, не отпускающего его взглядом, и наконец выбирает универсальную вербальную реакцию:       – Простите?..       – Придётся.       Нет, Жан понимает, о чём речь – иначе незачем так составлять фразу с такой расстановкой слов. У него только пазл в голове не складывается. Как-то... привычнее наоборот, наверное...       – Спасибо, – реабилитируется он хотя бы немного. Ким смешливо щурит карие глаза. – А вы не сбиваетесь?       – Никто не идеален.       Ну, эта картина уже и...       Стоп.       Вот это выглядит привычно, но плохо. Очень плохо.       – Я его удавлю, – отрешённо произносит Жан.       – Отставить, – в интонации Кима едва ощутимо проскальзывает смешок. – Если вы решили, что из нас двоих он любит настольные игры больше, вы промахнулись.       От небольшого, тонко обозначенного ударения на словах «настольные игры» мысли Жана на несколько мгновений сбиваются в хаотичный комок. Ему дают что-то понять, но поймать за руку (потому что нельзя так на работе) он ни одного из двоих не может именно из-за безобидности формулировки. Вопрос в том, зачем ему дают это понять, если отвертеться крайне легко?..       Ким снова смешливо щурится, и ему кажется, что с ним просто играются. Может, ничего тут по ночам и не происходит, а его просто дразнят как малолетку.       – Удачи, детектив Викмар, – роняет Ким, плавно отваливаясь от перил балкона, и скрывается в участке.       Жан, после всего услышанного испытывающий просто непреодолимое желание побрюзжать, ещё какое-то время неразборчиво бубнит себе под нос, выговариваясь по поводу мелких языкатых старших коллег и того, где он эти словесные игрища видел – ещё один, блин, нашёлся, – и того, что кому-то просто не живётся спокойно без нахождения приключений на задницу...       «Викмар, ты такой же. Ты совершенно такой же», – думает он через день, преследуемый навязчивой мыслью прояснить ситуацию лично для себя. Ему становится неудобно находиться в компании этих двоих, потому что он невольно цепляется взглядом за все эти переглядывания, отчего сразу поджимает изнутри ощущение того, что он в одном пространстве с ними лишний. Что он мешает.       Мимоходом подмеченная сменная одежда в ящиках стола у обоих лучше тоже не делает. Вроде и только практично при их-то работе, а...       Перед глазами встаёт вечно белая и выглаженная футболочка на Кицураги, и он встряхивает головой. Очень сложно представить позволение от лейтенанта приводить эту самую футболку в беспорядок. Он-то жадные лапы Гарри помнит, пусть мельком...       Жан снова встряхивает головой и на этот раз дотряхивается: начинает ныть. Всяко лучше, чем о глупостях думать, впрочем.       Глупости, конечно, возвращаются, как и положено любым уважающим себя навязчивым мыслям, и он в итоге решается «забыть» что-то в участке и заглянуть на огонёк. По виду обоих наверняка будет понятно. Особенно по Гарри.       Когда он тихонько проскальзывает с заднего выхода, в участке стоит тишина. По-другому почти в десять вечера бывает редко. Жалюзи на окошках диспетчерской закрыты, но в угоду вентилированию приоткрыта дверь, и Жан совсем тихо к ней подкрадывается, чтобы заглянуть внутрь. Если уроды и впрямь буквально просто играют...       Лучше бы и играли. Вместо этого картина другая.       Гарри сидит глубоко в большом размятом всеми подряд офисном кресле, уже не первый год так и просящемся на пенсию. Последнее сегодня не так видно из-за накинутого сверху полотенца той же степени зрелости. Из примечательного – Гарри обнажён по пояс и, кажется, беззастенчиво дрыхнет, откинув голову назад, но придерживает лапой Кима, как-то умостившего зад на пятачке свободного пространства между ног того. Судя по расслабленно закинутым на табурет ногам и откинутому на Гарри туловищу, лейтенанту вполне удобно.       На этом бы пора уходить, но взгляд Жана сугубо из профдеформации продолжает выхватывать детали, выдаваемые уютным тёплым освещением.       Оба взмокшие, но выглядит по-разному: у Гарри почти всё, чего прямо касается ласковый свет лампы, мягко (и чертовски аппетитно) блестит из-за жирности кожи, лейтенанта Кицураги выдаёт только липнущая к телу футболка. Кожа так и остаётся матовой, и контраст оттенков и меры блеска почему-то усиливает ощущение того, что он тут лишний.       Ким, придерживающий наушники от радио возле уха, зажимает их плечом и достаёт сигарету, и на мгновение Жану кажется, что глядит тот прямо на него. Но вряд ли видит... у лейтенанта ведь не для красоты очки, верно?..       Сигарета закуривается, и Жан, только собирающийся отступить от двери обратно во мрак общего зала, залипает на изящном наклоне кисти после затяжки, открывающем запястье и основание ладони; столь же изящно Ким берётся за наушники освобождающейся рукой и немного склоняет голову набок – жест игривый и одновременно испытующий. Жану кажется, что шея у того сбоку красноватая, словно зацелованная. Обычно на лейтенанте никаких таких следов нет...       Его опять беспокоит ощущение взгляда на себе, и теперь он окончательно уходит, столь же тихо запирая за собой задний выход. Боже-боже... по крайней мере, утешение одно: он не мнительный и не параноик.       На следующий день оказывается, что утешение сие слабое: у него всё ещё слишком любопытный нос, самовольно поворачивающий его голову присмотреться к шее Кицураги. На последней ровным счётом ничего.       «Позорище, Викмар, просто позорище», – думает он на внеочередном перекуре, срочно необходимом после осознания того, что глазеет на чью-то шею. Переварить самоволку собственных гляделок он так и не успевает: к нему присоединяются разделить перерыв. Кицураги. Зашибись, блин. Ещё как выскажет сейчас чего за втыкание глаз в неположенные места...       Ким приваливается к перилам предплечьями, покачивая кружкой, наполовину полной кофе. Совсем не видно изящества, так и скользящего сквозь движения вчера ночью. Жану уже почти кажется, что у него просто случился чудной сон (иногда бывает), пока до него не доходит, что он пялится на руки лейтенанта, и он фыркает себе под нос, прикусывая на мгновение позабытую сигарету. Рядом флегматично отпивают из кружки.       – Вы что-то хотели, лейтенант? – на всякий случай ворчит Жан.       – Хм... – тот неспешно разворачивается, чтобы опереться на перила спиной, словно одна сторона уже достаточно погрета солнышком, и отпивает ещё. Затем косится на него. Карие глаза немного яснее от яркого дневного света, и зрачки хорошо визуально различимы. – Чисто для справки... – Ким показательно поправляет очки. – У меня не близорукость, а дальнозоркость.       – И?       Зрачки словно подрагивают от небольшого сужения, предваряющего их же расширение.       – Вуайерист, – со смесью насмешки и осуждения роняет Ким всего одно слово в заключение.       Жан давится дымом на затяжке и закашливается. Присутствие рядом истекает; тот непринуждённо отваливается от перил и направляется обратно к двери с балкона. Через собственный кашель Жан слышит ещё посторонний звук: лейтенант Кицураги беззаботно что-то насвистывает.