Degree In Overthinking

      Ким сидит на столе в диспетчерской, испытывая навязчивое желание поболтать ножками, но пока держится, чтобы не отвлекать Гарри, сосредоточенно заливающего цианоакрилатом немного отошедшую подошву одной из его летних туфель. Он, вообще-то, может сам. Он умеет сам. Но он уже давненько ошалевший от количества изливаемой на него заботы и даже не сопротивляется тет-а-тет, если не из принципа.       – Ну-с... – Гарри хорошенько (но аккуратно) зажимает обе склеиваемые поверхности. – Засеки мне минуту. А лучше две.       Ким смотрит на часы на запястье – и вот теперь не без удовольствия болтает ногами. Взгляд Гарри задумчиво прилипает к стопам, закрытым белыми носочками – под стать футболке. Ещё один сигнал «не трогать», регулярно кое-кем нарушаемый. Но на текущий момент у кое-кого заняты руки...       Взгляд следует за одним из носочков, игриво касающимся колена Гарри, и тут же скользит выше. Не будь у того заняты руки – пальцы вслед за глазами уже бы нырнули под нижний край брюк. Но руки эти заняты, и Ким беспрепятственно дразнится, после колена трогая бедро.       – Есть разговор, – непосредственно сообщает он затем, укладывая ногу на ногу на подлокотник кресла. – Викмар знает.       Гарри поднимает голову выше, отправляя прямой взгляд в глаза, и дразнится в ответ:       – О чём именно?       – О нас, Гарри.       Тот прочищает горло, с некоторым усилием выдавая из себя тон выше и почти без хрипотцы:       – Я полагаю, он осведомлён о нашем существовании, да.       – Эй. Я так не разговариваю.       Гарри ухмыляется.       – Уверен?       Ким ухмыляется в ответ, несильно подталкивая того под локоть подъёмом стопы, ведёт её ребром выше, цепляя мыском свободный рукав футболки и в который раз любуясь объёмным плечом. Гарри пытается протереть в нём взглядом дыру.       – Что ещё скажешь умного? – интересуется он, немного недовольный тем, что информация не воспринята в более серьёзном ключе. Бояться тут, скорее всего, нечего (контингент такой, что примут за шутку), но он сам уже привык кое-кого чему-то учить; натыкаться на то, что Гарри уже умеет, теперь ощущается странно. Видимо, надо самому учиться привыкать к динамике в целом...       – Время.       Ким вальяжно проверяет часы.       – Время, – соглашается он, ехидно глядя тому в глаза – и отдёргивает ноги, пряча обе под столешницей, на которой рассиживается; пытающийся его сцапать Гарри не успевает.       – Нарываешься.       – Ещё как.       Гарри, с видом большой охотящейся кошки тихонько откладывающий туфлю на пол, следом вздыбливается с кресла вплотную к нему, легонько касаясь дыханием уха, и его колет микроинъекция адреналина. Приятная. Внутренности немного щекочет, но пока что не до того, чтобы потом делаться лёгкими и ватными – это будет ближе к выходному. Пока что это просто способ Гарри подразниться в ответ.       Его неспешно целуют в гладковыбритый угол челюсти, безропотно подставленный под поцелуй. Гарри тащится по его привычке тщательно бриться. К губам, однако, не суётся; он пару раз подмечает за тем суетливый выдох в ладошку, после которого на лице чётко проступает сомнение. Он тоже пока не уверен. Но по большей части в том, как в случае чего сформулировать просьбу повременить: задевать Гарри не хочется. А обидится ведь.       – Я надеюсь, к выходным сделается прохладнее, – ворчит тот, приваливаясь к его щеке своей. – Иначе мы там просто сдохнем.       – Обычно ты у нас в курсе погоды.       – Я в курсе ближайшей погоды.       – Вариант пропустить во имя собственного здоровья не рассматривается? – ёрничает Ким, щекотно ведя по бокам Гарри кончиками пальцев; тот с кряхтением ёжится, но не дёргается прочь.       – Варианта пропустить нет, Ки-цу-ра-ги. Много напрашивался.       Нутро сладковато опаляет ещё раз. С глазу на глаз его называют по фамилии, изъявляя намерение в ближайшее удобное для этого время завалить так, чтобы он потом ещё какое-то время валялся с лёгким головокружением без сил и желания даже сесть. Сердце отзывается пока ещё спокойным, гулковатым стуком, свободно себя чувствуя в немного сокращающих объём тканях вокруг.       – Ну-ну. Не забывай, это не мне сердечко беречь, – замечает он, немного отклоняясь и зачёсывая Гарри выбивающуюся прядь волос к остальным.       – Если ты мне его не разобьёшь, всё будет в порядке.       Ким приподнимает бровь, не зная, что на это отвечать: во-первых, он не собирается ничего разбивать, во-вторых, он вряд ли может.       – Иди вымой лапы и садимся перекусить, – не особенно ловко меняет он тему. Гарри безропотно повинуется, не накаляя градус ситуации ещё: кое-кому сегодня и так температуры за окном хватает.       За время отсутствия того он вскрывает два судочка с салатом, но со стола так и не ссаживается, не видя у последнего сменных шлёпанцев. Должно быть, Гарри куда-то заталкивает, пока устраивается в кресле. Свежезаклеенную обувь не рекомендуется надевать сразу же... так что он пока остаётся сидеть на столе. Не то чтобы кого-либо из них это может смутить.       Гарри ожидаемо не реагирует, без претензий уминая салат на весу и гладя его взглядом из кресла. На что-то в нём у Гарри внутри щёлкает. Он до сих пор не понимает, что именно, но щёлкает сильно, настолько, что глушит страх близости. Хочется думать, конечно, что за прошедшее время страх этот ослаб глобально, а не только с ним, но как всё на самом деле обстоит, можно только догадываться: в это его не посвящают.       В первый раз, впрочем, как сам Гарри впоследствии выражается, было весело. Он к Гарри (ведёт-то себя раскованно), Гарри в слёзы, у обоих в итоге трясучка.       На него сыто щурятся из кресла.       «Вряд ли это лечится за пару месяцев», – думает Ким, самодовольно щурясь в ответ. С другой стороны, бурная реакция у того касается лишь проникающего секса (на текущий момент не вызываемая конкретно ним), и Гарри успокаивается, едва он растолковывает, что это необязательно. И насчёт всего остального ведёт себя и впрямь раскованно.       – Пойду помою это барахло, – резонно вызывается накормленный на халяву Гарри. – Тебе кофемашину завести по пути?       – Стоп, – Ким щиколоткой ловит разворачивающееся кресло за подлокотник. – Шлёпки мне найди сначала.       – Я тебе что, барбос?       – Не знаю, кто ты, но затолкал их куда-то под стол именно ты. А я не собираюсь на наши полы вот этим становиться, – Ким дразняще маячит перед тем беленьким носком. Гарри опять пытается его поймать, но только хлопает ладошками в воздухе, не успевая. – Я просил шлёпанцы, а не аплодисменты.       Чуть не задымившийся Гарри, сопя, возит ногой под столом, выуживая отпихнутую собой же обувь.       – Спасибо, дорогой, – елейно отзывается Ким, почти слыша шипение бикфордова шнура поблизости.       – Клянусь, мне мешает только жара...       – Да-да. Конечно. Только жара. Иди уже.       Когда Гарри прихрамывает обратно, из тихонько шумящего динамика слышится номер их участка; Ким надевает висящие на шее наушники и поворачивается к микрофону.       – Сорок первый на связи.       – ...диспетчерская вызывает сорок первый, приём, – монотонно повторяют в эфире. Подкрадывающийся Гарри ласково ведёт кончиками пальцев по боку согнутого к микрофону Кима, но последний и не дёргается отодвинуть, пусть и щекотно: приятно.       – Сорок первый на связи, вас слышно, – немного громче повторяет Ким. Оператор, кажется, немного просыпается.       – Сорок первый, в четвёртый раз уже вызывают с уличного телефона на перекрёстке Мэйн и Сен-Гру.       Ким место уже знает.       – Драка, кража, пропажа? – коротко предполагает он.       – Кража. Особо ценной бутылки виски. Предположительно существующей исключительно в чьих-то мечтах, – вяло выплёскивается яд из оператора. – Может быть, съездите поговорите?       Гарри немного двигает его, тоже приникая к микрофону, чтобы плеснуть ядовитенького обратно:       – Может быть, после реальных дел? Как только, так сразу.       Ким несильно тычет того под рёбра, на деле, однако, довольный тем, что его избавляют от необходимости отпираться самому. Каждому алкоголику не поможешь; у них и так полно более насущных забот, на которые завтра не останется сил, если полночи иметь дело с людьми, по факту не желающими помощи в выкарабкивании из алкогольной ямы.       Оператор бросает разговор, коротко бухтя себе под нос что-то об алкашах, и Ким спускает наушники обратно на шею. Гарри, к которому он выпрямляется обратно, мрачнеет.       – Не куксись, – велит он, опять зачёсывая тому непослушную прядь волос. Иногда он благодарен за её существование.       Гарри отводит взгляд.       – Я кому сказал? – риторически вопрошает Ким, приподнимая голову того; взятый за лицо Гарри не сопротивляется, снося даже нажатие больших пальцев на щёки, поднимающее уголки губ в подобии улыбки. Гарри вообще многое ему позволяет.       – А если бы это я звонил?       – Я бы поехал, – без раздумий отвечает он. – Ты хотел из этого вылезти.       Действительно хотел. И он что тогда берёт и делает?       Гарри хмурится, словно знает, о чём он думает.       Он тогда берёт и подсаживает Гарри на секс – с одной иглы на другую. У него, по крайней мере, она здоровее. Ошибка раз: стоит у Гарри не особо уверенно... но тот вдруг берёт и подсаживается на него самого, стремясь разделить с ним любое времяпрепровождение. Ошибка два (в расчётах): он изначально просто планирует помочь и, совмещая приятное с полезным, успокоить собственные хотелки и нужды, потому что он почти болезненно оголодавший до той степени, где позволяет себе вслух замечания, которые не следует позволять, и готов всё в какой-то момент закончить. Обычно-то люди, подобным образом помогающие друг другу, после достижения результата расходятся, потому что становится нечего делать вместе... но между ними не проскальзывает об этом ни слова, ни даже намерения. Ему периодически бывает стыдно – видимо, подсаживает он слишком крепко, и иногда его смутно беспокоит ощущение того, что за него цепляются как за последнюю соломинку... но что сделано, то сделано. Может, Гарри боится сорваться опять: три месяца – всё ещё не особо внушительный срок, на котором часто падают обратно. И он сам всё ещё не сыт, хоть порой чуть ли не из ушей лезет...       – О чём ты там думаешь? – с подозрением вопрошает Гарри.       – Как хорошо, что ты спросил! – обрадованно откликается Ким; Гарри, тонко ощущающий любые притворство или деланность (впрочем, тут и особого чутья не нужно), пытается отодвинуться, но не преуспевает, пойманный за баки.       – О нет, только не серьёзный разговор. Я хорошо себя вёл, между прочим.       – Да ну? – Ким смеряет того взглядом, на этот раз тщательно держа лицо. – Ну-ка садись.       Отпущенный Гарри со вздохом садится в кресло.       – Ещё раз, Гарри. Викмар знает. Что мы с тобой делаем, если он открывает рот? Сугубо синхронизация наших с тобой действий.       – А что мы делаем? – Гарри пожимает плечами. – Ничего мы не делаем. Я сомневаюсь, что он будет открывать рот особенно упорно. Если и будет – возьму ответственность на себя.       – Якобы это ты меня совратил? Не думал, что у тебя есть привычка так откровенно лгать напарникам. Ай-яй-яй, Гарри.       Тот щурится:       – Так, я не понял, у нас серьёзный разговор или что?       – Это ты решил, – игриво виляет Ким. – Я не подтверждал.       – Та-ак... за Жаном я просто понаблюдаю пока что. А ты... ты жди пятницы, Кицураги, – обещает Гарри вкрадчиво.       – Что, тебя уже даже жара не пугает?       Тот только ухмыляется.       Пятница, впрочем, выдаётся тяжёлой у них обоих, и Гарри, задерживающийся где-то допоздна, звонит уже ближе к ночи, обещая прийти вечером субботы: ещё и отоспаться нужно бедняге. Даже готовиться передаёт тускло, без запала.       Зато в субботу прискакивает весь искрящийся: температура падает до более-менее приемлемых двадцати пяти градусов, когда ещё и нормально спать получается.       – Ты знаешь правила, – напоминает Ким, уклоняясь от пальцев, норовящих поймать полу его домашней футболки. – Сначала мыть руки, потом тянуть лапы.       Сопящий Гарри топает в ванную, куда Ким заглядывает помаячить вырезом той же футболки (Гарри любит пристать к его ключицам) и ускользнуть из пределов досягаемости, едва тот отпустит полотенце.       – Кицур-раги!       Из Кима сам собой вырывается ехидный смешок, выжатый первым, слабеньким, почти нежным уколом адреналина: у организма уже формируется условный рефлекс. С незнакомыми партнёрами так не бывает; с незнакомцами выброс слишком интенсивный, отчего он хватает сугубо адреналиновый кайф. С Гарри можно получить всё сразу. И он собирается сегодня получить.       Он позволяет поймать себя у двери в спальню. Гарри неумолимо разворачивает его к себе лицом, прежде чем прижать плечами к стене, сгребает за талию и действительно прилипает к ключицам, щекоча усами; в первое мгновение у него мелькает ассоциация с крупным ссутуливающимся над ним животным, поддающая ещё щекотки во внутренности. Сердце стучит ощутимее.       – Аккуратнее с открытыми местами...       – Поуказывай мне, – фыркает Гарри, сильнее сжимающий пальцы на его боку. Ким на самом деле не особенно беспокоится по этому поводу: единственный ряд случаев, когда тот действительно оставляет на нём синяки – при пробуждении от кошмаров. Он будит по доброте душевной, Гарри вцепляется во что под руку попадётся (даже не всегда в него). – Ты мне полторы недели что откалывал? – урчит тот, поднимая голову к его уху. По Киму пробегает волна мурашек. Следом его сгребают за ягодицу, и он тихо охает: он уже проводит некоторое время за подготовкой, потому что обычно у Гарри мало терпения и иногда даже мало времени, на протяжении которого держится эрекция. Он слегка... чувствует уже внесённую в себя же смазку. Скоро наверняка перестанет от выработки кучки гормонов, бьющей не только в голову, и других более интенсивных сенсорных ощущений.       – Гарри. В спальню. Бегом.       Чуткий Гарри прекращает теснить его к стенке и разворачивает к двери, позволяя проскользнуть в спальню, следует за ним чуть ли не вплотную, по пути задирая на нём футболку; едва он притормаживает, чтобы снять её окончательно, Гарри тут же спускает с него всю нижнюю часть одежды.       – Ничего себе ты осмелел...       – Это ты осмелел, – парирует Гарри, с нажимом оглаживая его по бокам. – Выбирайся и полезай на кровать.       Первым делом, конечно, Ким поворачивается и задирает на том майку до самых подмышек, прозрачно намекая снимать (он любит соприкосновение обнажённой кожи с вот этим волосатым торсом), а потом усаживается на кровать и точно так же – в отместку – сдёргивает объёмные шорты с бельём. Пытающийся выбраться из майки Гарри удивлённо охает.       – Ты чего застрял? – интересуется Ким через несколько секунд, в ожидании опираясь на кровать рукой позади себя. Гарри протестующе мычит; в интонации тоненько скользит отчаяние. – Ты запутался в майке?       – Нет!       – Ты запутался в майке, – Ким цокает языком с насквозь фальшивым удовлетворением, даже не думая помогать. – Тоже мне, герой-любовник. Давай, я верю, что ты её одолеешь.       Он хихикает напоследок. Из Гарри прорывается полное фрустрации рычание, тоже легонько нажимающее на механизмы выделения адреналина; последний вливается уже поверх смеси гормонов, выделяющихся в ответ на предыдущие мелкие порции, и всё это опьяняюще бьёт ему в голову, отчего он открыто смеётся – незлобиво, просто реагируя на поднимающиеся уровни эндорфинов.       – Прекрати ржать, – пыхтит Гарри, наконец выковыривающийся из майки, и встряхивается, растрёпываясь ещё больше.       «Кицураги, он просто тебе нравится, хватит уже вешать всех собак на допинг, даже если ты знаешь, как и почему всё это работает», – думает Ким, указывая на тумбочку и ожидающе склоняя голову набок. Гарри, к счастью, хватает сообразительности не запутаться ещё и в трусах.       На него оглядываются от верхнего ящика с уточнением о подготовленности, и он угукает, подбирая ноги на кровать; переправляющий на неё же парочку вещичек Гарри обхватывает его ладонями, мягко направляя в желаемое положение. Сегодня – на четвереньки: докусался за полторы недели. Не то чтобы он против, с точки зрения удобства лично его зада – один из предпочтительных вариантов.       Гарри рьяно шелестит нитриловой перчаткой позади: у кое-кого пунктик всё равно сунуть в него палец, даже в случаях, когда он готовится сразу перед сексом. Ким не сопротивляется и тут; пока того заводит – ему же лучше, Гарри потом совсем готовенький и твёрдый.       Его с нажимом проглаживают, массируют сфинктер снаружи, и он тихо выдыхает, довольный небольшим, но приятным моментом внимания: он как-то раз даёт знать, что ему это приятно, и Гарри каждый раз повторяет. Затем палец без труда проскальзывает внутрь на фалангу и приостанавливается, дразняще покачиваясь и посылая сигнал раздражения мышцам, не подчиняющимся сознательному управлению; эти, ещё помнящие недавнее расслабление, поддаются быстро.       Предвкушение ускоряет ход сердца ещё.       Закусывающий губу Ким закрывает глаза, давая больше пространства другим сенсорным сигналам, и слышит, как Гарри с шипением втягивает воздух, с алчным подрагиванием выпуская обратно. Ему это нравится. Как и вообще вся цепочка происходящего: у него тоже периодически подрагивает дыхание, сердце работает мощнее в слегка ватной груди, словно буквально наполняющейся тёплой пушистой ватой, окрестности солнечного сплетения и вовсе сладко занемевшие. Крупные мышцы специфически прогреты от притока крови, отчего касание воздуха ощущается немного иначе и придаёт обнажённости ещё более интимный оттенок.       – Давай, – выдыхает он немногим позже, доверительно снимая очки и откладывая подальше. Гарри не движется, позволяя ему самостоятельно соскользнуть с пальца, пока он дотягивается до безопасного для очков места – тоже приятно, он не любит, когда из него что-либо наспех тащат обратно.       На возвращении в прежнее положение ягодицы упираются в мягкий волосатый живот. Ощущается всегда немного... забавно.       Его целуют под лопатками, а потом пристраивающийся сзади Гарри наваливается на него грудью и животом, пока медленно вдавливает в него член. Ким даже не жмурится от дискомфорта: летом тело податливое от жары. Он любит этим заниматься летом. Поэтому и дразнит в этот раз так воодушевлённо.       – Хорошо? – уточняет тот.       – Ага...       – Отлично.       Хорошо бы ещё, вообще, и ему стимуляцию обеспечить; обычно Гарри либо подхватывает жадной ладошкой его член, почти мучая несовпадением ритма, либо даёт ему самому этим заняться, но сейчас ни того нет, ни другого не выходит: Ким не может оторвать руку от постели, продолжая ощущать необходимость опоры.       – Гарри... слишком сильно наваливаешься.       – Слишком сильно нарываешься, – парирует скорый на язык Гарри, не ослабляя нажим грудью и с расстановкой подталкиваясь бёдрами. Ким закусывает губу, надеясь, что кое-кто такой самонадеянный ввиду крепкой сегодня эрекции – иначе потом они немного поссорятся, – и отгоняя мысль о том, что небольшая вынужденная борьба за сохранение положения его будоражит: тело работает целиком, вызывая эхо памяти собственной активной позиции. Гарри сейчас и сам нарвётся, ей-богу...       На него наваливаются ещё сильнее, вынуждая уже согнуть локти, и вдруг подхватывают один из них; Киму приходится перенести вес на предплечье другой руки, чтобы не плюхнуться на кровать под давлением. Гарри ещё и сразу прижимается сверху. Внутренности почти исподтишка выжимают ещё порцию адреналина, через несколько секунд едва не пережимающую ему дыхание; он поднимает ладонь, тут же оплетаемую пальцами прекращающего двигаться Гарри. Хоть на сигналы реагирует... Локоть ему отпускают, однако подняться обратно уже никак – он не может отжать от матраса сразу двоих даже с упором на колени.       – Мы так не договаривались, – шипит он, не практикующий слишком уязвимую позу.       – Ты полторы недели договаривался. Болит что-то?       – Нет, но...       – Тогда без «но», Кицураги, – выдыхает Гарри, плавно толкаясь в него снова и для проверки щупая взбудораженно подёргивающийся член; Ким ахает, немного шире расставляя бёдра, но не говорит «нет» чётко и ясно, собираясь сначала в целом попробовать: вдруг с постоянным партнёром и хорошо... – И вообще, секи, у тебя весь тыл прикрыт, в отличие от моего...       – Так встань обратно, если тебя смущает.       – Нет, – выразительно отвергает предложение Гарри, так поперёчно, что у него аж вспыхивает желание инвертировать позиции, пока смазка ещё валяется где-то рядом на кровати. Затем, устраиваясь поустойчивее, обхватывает его за плечо наискось пролегающей по груди лапищей; крепко зажатый в объятии Ким находит, что будет нарываться на это и впредь: в нём так настойчиво и бесстыже из-за слишком плотного соприкосновения ёрзают, что ему кружит голову. А ещё у него, вообще-то, теперь есть свободная рука, которой отлично можно о себе позаботиться... Кажется, он будет заниматься таким всё лето.       – Гарри...       – Не-а, – пыхтит тот. Дыхание нажимает на кожу сильнее: Гарри прижимается к нему лицом, выдавая переживание эмоциональной близости. – Ты мне как вчера облизывался? Прямо при Маклейне, зараза, не постеснялся...       Ким бесстыдно смеётся, вспоминая момент. Это ещё не большее из того, что за спиной у других людей можно делать; шанс того, что кто-то резко повернётся и успеет ещё что-то зафиксировать, минимальный, краснеющее лицо Гарри – бесценно.       – Тебе таки хочется, чтобы кто-то узнал, что ли? – шипит Гарри дальше, выпуская пар за мимолётно мелькающий момент, по поводу которого не успевается ничего высказать. – Или чтобы кто-то видел?       – Кто знает... – ехидно откликается Ким, невольно примеряющий к себе предположение. Немного что-то цепляет: под сходящей с Гарри отёчностью обнаруживается очень симпатичный мужчина, на которого хочется наложить лапу, а в более терпимом мире и вовсе обозначить принадлежность. «Кинемой» он откровенно выпендривается – и кое-кем не прочь тоже. Он уже давно не чувствует вину за то, что чужая зависть ему приятна. – Вообще-то, я хотел сказать, что мне нравится, – сообщает он, ненадолго прекращая себя ласкать, чтобы огладить Гарри по обнимающей его руке. Тот удовлетворённо мычит в ответ. Гарри вообще любит вербальные поощрения. Во всех смыслах. Даже невпопад.       Мычание прерывается и переходит в стон. Ким вторит: он тоже любит некоторые вербальные сигналы.       – Ки-им...       Названный быстрее двигает сомкнутыми на члене пальцами, подводя себя к оргазму, потому что Гарри, судя по звукам, уже вот-вот закончит...       Он срывается капельку раньше с кратким вскриком: на большее не хватает дыхания; силы заканчиваются тоже, куда-то испаряясь под накатывающим удовольствием, и остаётся он в прежней позе преимущественно за счёт того, что Гарри его держит, спазматически вталкиваясь с собственными оргазменными сокращениями, отрывающимися от его собственных на пяток секунд. Он даже ещё немного себя доглаживает, пока замирающий Гарри сжимает его крепче, отчего-то дрожа и тяжело дыша. Даже... слишком тяжело.       – Я сейчас... – Гарри трогает его за ягодицу; касание дрожащее. – Упаду сейчас...       Ким плавно подаётся вперёд, соскальзывая с уменьшающегося в обхвате члена, и Гарри сразу бухается рядом, всё так же тяжело дыша.       – Ты как? – коротко справляется Ким, смутно подозревая, что что-то не в порядке. Тот молча поднимает сложенные в колечко пальцы: всё «окей». Ну-ну...       Он просто опускается на кровать, отдыхая. Не хочется ничего – ни двигаться, ни думать... только тихонько переваривать всё, что организм решает произвести за недавнее время. Хорошо... очень хорошо. И спокойно.       Отходняк обычно увлекает его в дрёму, но на этот раз его не отключает из-за смутной тревоги, связанной с дыханием Гарри. Слишком тяжёлое... а теперь рядом как будто никого нет.       Ким на всякий случай присматривается, потому что последнее ощущение – несколько беспокоящее. Да и вид... выглядит прислушивающийся к себе Гарри так, словно теперь опасается дышать. Слишком жарко, что ли...       – Тебе что-нибудь принести? – справляется он на всякий случай. Получает тихое, меланхоличное «нет». – Я ненадолго, скоро вернусь.       Он немного приводит себя в порядок (целиком лезть в душ лень и не имеет смысла – тут сразу надо и постельное бельё менять, а на это у него сил пока нет) и возвращается, прихватывая с собой сигареты и пепельницу. Усаживается теперь по другую сторону от лежащего бревном Гарри, чтобы не вляпаться в результаты разведённых ими игрищ; когда он закуривает, бревно медленно и осторожно переворачивается: Гарри любит на него глазеть, пока он курит. Сейчас взгляд, однако, осмысленности несёт мало.       Что-то беспокоит и его самого. Что-то...       Ким перебирает разговор уже на более трезвую голову. Что-то о том, чтобы их лицезреть? Это что-то новенькое. Он, конечно, подмечает, что Гарри в плане привнесения чего-либо во взаимоотношения весьма динамичен, особенно в связи с тем, что параллельно познаёт вообще весь мир вокруг, но... м-м... конкретика почему-то на этот раз не оставляет его в покое. Видеть...       Вспоминается завороженный взгляд Викмара.       «А, вот оно», – наконец ловит Ким мысль за юркий хвостик. Викмар. Его беспокоит реакция Гарри на известие – точнее, отсутствие реакции; да и социально чуткий Гарри должен и сам заметить, что напарника что-то приводит в смятение: последний не из тех, кто хорошо держит тревоги в себе, звоночки будут. И Гарри не уточняет, каким именно образом тот знает. Значит, уже догадывается именно об обнаружении их в диспетчерской...       Почему не заводит обсуждение первым?       Он косится на Гарри. Последний всё с тем же отсутствующим видом прислушивается к себе. У Гарри бывает, конечно, тенденция махнуть рукой и пустить на самотёк – авось пронесёт, – но он отдельно договаривается с тем не поступать так, когда дело касается него. Доныне Гарри ведёт себя ответственно.       «Не вздумал ли ты со мной играться?» – задаётся он вопросом, снова косясь на любовника. У устающего наблюдать Гарри веки уже наползают на глаза, создавая впечатление самого бестолкового существа на свете. Обычно Гарри ведёт себя так, словно он слишком тому дорог для такого, но всё же...       – Ты сегодня немного перегнул, – роняет он на всякий случай. Взгляд Гарри возвращается во внешний мир, даже голова немного приподнимается.       – Когда? Где?..       Ким ещё мгновение наблюдает за отчаянной борьбой беспокойства и подавляющей вялости и опускает эту самую голову обратно. Становится немного стыдно за мысль.       – Не со мной, – успокаивает он Гарри, убирая тому с лица мешающуюся прядь волос. – Тебе явно нехорошо. Вижу же.       Гарри отрицательно мычит.       – Гарри.       – Это не связано с сексом, – неохотно ворчит тот. – Я в норме.       Кима посещает ещё мысль. У кое-кого сегодня чертовски хорошо стоит...       – Ты там не решил соответствующих таблеток наглотаться?       – Боже, нет... смерти моей хочешь?       – Рад видеть, что здравый смысл тебя не покинул.       Гарри обессиленно фыркает, ворча «просто жарко; пятница ещё дерьмовая выдалась», и переворачивается на спину, укладывая лапищу на грудь – немного левее от центра. Ким тягостно вздыхает, туша приконченную сигарету. Кажется, не будет он этим заниматься всё лето в итоге...