5,952 miles

«Абонент, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, перезвоните позднее».

Женский механический голос, абсолютно равнодушный к тому, что творилось по эту сторону линии, произнёс фразу в четвёртый раз за последние полчаса. Тэхён знал её уже наизусть и мог бы повторить каждое слово с точностью до интонации. Он убрал телефон от уха и посмотрел на экран. 09:34. В Лос-Анджелесе же сейчас около пяти вечера предыдущего дня. Кай должен был быть на ногах. Тэхён набрал номер снова. Палец нажал на вызов раньше, чем мозг успел сформулировать возражение. Гудок. Ещё один. Потом — знакомая пауза, и снова она:

«Абонент, которому вы звоните, недоступен…»

Тэхён опустил телефон, не дослушав. Прошла неделя с того дня, когда он в последний раз видел Кая.

_____

Тот день он отработал до отвращения безупречно. Это была знакомая механика, и Тэхён включил её, как только переступил порог галереи — с опозданием на сорок минут, в тёмно-синем костюме и с галстуком, который завязал в машине трясущимися пальцами с третьей попытки. Джиюн встретила его у входа, поправила лацкан, шепнула «наконец-то» с облегчением в голосе, и потащила знакомить с гостями из фонда. Тэхён пожимал руки. Хвалил керамику. Поздравлял художников. Слушал, как госпожа Им представляет его кому-то как «будущего зятя» с неизменной грациозной полуулыбкой, и улыбался в ответ. Он сказал господину Паку, что чувствует себя немного нездоровым — отсюда и опоздание, — и тот понимающе похлопал его по плечу и посоветовал больше отдыхать. Он стоял рядом с Джиюн, пока она водила гостей вдоль белых стен с керамикой, и в нужные моменты добавлял реплики. Он поддержал её под локоть, когда она оступилась на каблуке, и она благодарно прижалась к нему на секунду, и от этого прикосновения внутри у него всё сжалось в холодный, невыносимо твёрдый ком. — Тебе правда нравится? — тихо спросила она, когда они на минуту остались вдвоём у одной из работ — кривоватой вазы серого невзрачного цвета. — Очень, — ответил Тэхён, глядя на вазу. И это было правдой. Ваза была хорошей. Несовершенной, абсолютно асимметричной, с трещиной на боку, которую гончар не стал прятать, а наоборот залил золотом. Тэхён смотрел на эту золотую трещину и думал о другом человеке, и ненавидел себя за то, что даже сейчас не мог перестать это делать. — Ты сегодня лучше выглядишь, — заметила Джиюн, проследив за его взглядом. — Не такой измотанный. Видимо, наконец выспался. — Видимо, — эхом отозвался Тэхён. Мероприятие закончилось в начале третьего. Он проводил Джиюн и её родителей до машины, пообещал заехать вечером, с лёгкостью поцеловал её в висок, потому что в этом жесте не было ничего, кроме нежности, и от этого стало только хуже. А потом сел в свою ауди, набрал Каю в Какао «Я еду к тебе. Нам нужно поговорить» и, выехав с парковки галереи, направился обратно в отель, едва не превышая скорость. Всю дорогу он репетировал. Оправдываться сейчас было бессмысленно. Нужно было говорить правду. Что у него есть Джиюн. Что они вместе полтора года. Что её родители ждут помолвки. Что он не имел права делать то, что делал, ни с ней, ни с Каем. Что он трус, который хотел всё сразу — и упорядоченную правильную жизнь, и Кая, и не платить за это ничем. Тэхён не знал, чем закончится этот разговор, но знал, что больше нельзя молчать. Кай заслуживал услышать это вслух, глядя ему в глаза, а не догадываться по фотографии на чужом телефоне. Машина встала на парковке криво, заняв полтора места. Тэхён почти бегом пересёк вестибюль, поднялся на восьмой этаж на лифте, который показался ему мучительно медленным, прошёл по знакомому коридору и остановился у номера 814. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился звук пылесоса. Он замер на долю секунды, а потом толкнул дверь и вошёл. Горничная, заметив его, немного испугано обернулась, выключила пылесос и что-то сказала, но Тэхён не расслышал что. Он смотрел мимо неё, в комнату, которая выглядела так, будто в ней никто никогда не жил. Кровать была идеально заправлена — свежее бельё натянуто без единой складки. Стол, который ещё вчера был завален мусором и бумагами, теперь пустовал. Ноутбука так же не было. Как и полуразобранного чемодана. — Простите, — Тэхён услышал собственный голос откуда-то издалека. — Гость из этого номера… — Так он уехал, — ответила горничная, не понимая, что происходит. — Номер свободен. Я убираю. Сердце рухнуло вниз быстрее, чем тело успело осознать. Тэхён почувствовал, как стены номера слегка поплыли перед глазами. Он развернулся и снова почти бегом направился к лифту, потом, не дожидаясь, толкнул дверь на лестницу и спустился в вестибюль, перескакивая через ступеньку. Девушка на ресепшн подняла голову и профессионально улыбнулась, но улыбка тут же сползла, стоило ей увидеть выражение его лица. — Гость из восемьсот четырнадцатого, — сказал Тэхён, стараясь говорить ровно. — Когда он выехал? Девушка застучала по клавиатуре, проверяя информацию на мониторе. — Господин Хюнин выехал ещё сегодня днём. Около четырёх часов назад. Четыре часа. Почти сразу, как Тэхён уехал на выставку. Пока Тэхён стоял в галерее, хвалил керамику и улыбался госпоже Им, Кай собирал чемодан в номере, складывал свои бумаги и оплачивал счета. — Выехал, — повторил он. — Куда он поехал? — К сожалению, мы не располагаем такой информацией, но он оставил кое-что для господина Кан Тэхёна. Это вы? Тэхён молча кивнул, не доверяя своему голосу. Девушка отошла к шкафчикам за стойкой и вернулась с белым конвертом, протянув его обеими руками с вежливым поклоном. — Спасибо, — прохрипел Тэхён, взяв его. Пальцы снова не слушались, как утром с галстуком. Конверт был тонким, из тех, что лежали в каждом номере рядом с блокнотом и ручкой. На лицевой стороне — его имя, написанное от руки, крупным и немного кривоватым почерком. «Тэрри». Тэхён отошёл от стойки, опустился на ближайший диван и открыл конверт. Внутри лежал чек, выписанный на банк в Калифорнии. Имя плательщика: Кай К. Хюнин. Имя получателя: Кан Тэхён. Дата — сегодняшняя. В нижнем правом углу — размашистая подпись со слегка загнутым вверх кончиком. Поле для суммы было пустым. Тэхён долго смотрел на этот чек, на аккуратно выведенные буквы своего имени и на пустую строку. Кай оставил ему чистый, подписанный бланк, фактически протянув свой банковский счёт, и дал Тэхёну право решить самому, сколько тот стоил. Сколько стоила его работа. Его время. Его консультации. Все эти запросы, и поездка в Тэгу, и пожертвование храму, и ночи, и обеды на полу, и поцелуи в дверях. Это было хуже любого упрёка или скандала. Потому что это превращало всё, что между ними было, обратно в то, чем оно якобы являлось с самого начала — в деловую сделку между адвокатом и клиентом. Кай взял слова Тэхёна и вернул их ему. Поймал на собственной лжи и аккуратно сложил в белый конверт. «Ты хотел, чтобы это было по работе? Хорошо. Вот оплата». Тэхён сжал чек в руке так, что бумага смялась. Потом, опомнившись, аккуратно расправил её на колене. Сложив его обратно в конверт, он достал телефон и нажал на имя контакта. Гудок. Ещё один.

«Абонент, которому вы звоните, недоступен…»

Тэхён сбросил и открыл Какао-толк. Его собственное сообщение, отправленное полчаса назад с парковки галереи висело непрочитанным. Он набрал новое:

«Кай, где ты? Ответь, пожалуйста».

Отправил и подождал пару минут, сверля экран телефона взглядом. Единичка рядом с сообщением не исчезла.

₁ «Я не должен был оставлять тебя там. Прости. Нам нужно поговорить. Пожалуйста».

₁ «Я должен был сказать сразу. Я знаю. Пожалуйста, прости меня».

₁ «Я не возьму твои деньги. Кай. Это не про деньги, и ты это знаешь».

₁ «Просто ответь, что ты в порядке».

₁ «Кай».

_____

На следующий день он позвонил снова. И через день. И ещё через два. Механический голос был неизменен. Какао-толк молчал, а столбец непрочитанных сообщений всё время рос. Тэхён перестал писать после двадцатого или двадцать пятого, осознав, что каждое новое послание это уже не попытка связаться, а жалкая мольба, и от этого стало настолько тошно, что он отключил телефон и не брал его в руки вплоть до следующего утра. А потом опять по новой. Он даже попробовал отправить обычные SMS на американский номер. Зелёные пузыри ушли, но ни ответа, ни подтверждения о прочтении не было. И, вероятно, не будет. Инстаграм Кая словно замер. Тэхён заходил на его аккаунт, наверное, раз по сто на дню, выискивая изменения. Лента встречала его одной и той же фотографией двухнедельной давности: чёрно-белый снимок с какого-то сеульского переулка, сделанный, видимо, в первые дни поездки. Ни новых сторис, ни отметок, ни единого признака жизни. Серый кружок аватарки был без зелёной обводки активности. Кай не появлялся в сети. В первые дни Тэхён убеждал себя, что, вероятно, Кай просто ещё в пути. Что разрядился повербанк, сломалась зарядка, что он потерял телефон. Была тысяча безобидных причин, по которым человек на другом конце планеты молчит. Потом дней молчания стало слишком много для безобидной причины. Он начал думать о худшем. И это было не о том, что Кай его не простил — это он мог принять, потому что было заслуженно. С Каем могло что-то случиться. Тринадцать часов перелёта, пересадки, чужие города. Воображение, которое Тэхён всю жизнь держал в узде холодной юридической логикой, теперь рисовало сценарии один страшнее другого, и он ничего не мог с ним поделать. Наконец Тэхён сдался и сделал то, на что не решался всё это время. Он открыл Какао и нашёл в списке контактов имя, которое не трогал почти пять лет. «Бахи Хюнин». Их переписка обрывалась где-то в том году, когда она ещё жила в Сеуле. Последнее сообщение от неё было стикером с танцующим котом и подписью «спасибо, оппа!!». Тэхён смотрел на пустое поле для ввода непозволительно долго. Что он мог написать сестре человека, которого предал? С чего вообще начать? В итоге он набрал просто:

«Бахи, привет. Это Тэхён. Извини, что пишу спустя столько времени. Ты не знаешь, как Кай? Я не могу до него дозвониться уже несколько дней и начинаю волноваться».

Он стёр последнее предложение и написал заново:

«…Мне нужно с ним связаться по делу, которое мы вели. Он не отвечает».

Тэхён нажал «отправить» и отложил телефон экраном вниз, будто это могло ускорить ответ. Бахи ответила ему только спустя минут пятнадцать: «ТЭРРИ???» «Ого. Вот это призрак из прошлого» Тэхён выдохнул. Тон сообщения показался не злым. Значит, Бахи ничего знала, или знала, но не всё.

«Прости, что внезапно. Просто Кай не выходит на связь, и я переживаю».

Три точки появились и исчезли. Появились снова. Бахи печатала долго, как будто решала, что можно говорить, а что нет. «Он в ЛА. Прилетел дней десять назад. Живой, здоровый, бесит меня по телефону каждый день, как обычно» И следом: «А что случилось? Он мне ничего не говорил. Вы же, вроде, вместе там что-то расследовали? Он сказал только, что вернулся раньше потому что дедлайн» Тэхён сидел на краю кровати в своей квартире, держал телефон обеими руками и чувствовал, как из груди медленно выходит воздух, который он, кажется, задерживал все эти дни. Живой. Здоровый. Телефон работал. Кай отвечал на звонки… просто не на его. Всё было именно так, как Тэхён боялся, и одновременно так, как было лучше всего: Кай дома, в безопасности, работает, ест, спит, общается с семьёй. Просто теперь его больше не было для него. Он сделал всё правильно. Но почему-то самый правильный поступок оказался таким невыносимым.

_____

Странно, но жизнь без Кая не стала проще. Хотя Тэхён ждал, что станет. Ведь именно это он говорил себе все эти годы: проблема в Кае. В его присутствии, в его появлениях, в его способности переворачивать всё с ног на голову. Уберите Кая — и всё вернётся в равновесие. Но ничего не вернулось. Наоборот — стало только яснее, потому что теперь некого было винить. К тому же, эта же жизнь, как оказалось не останавливалась оттого, что внутри что-то сломалось. Это было первое, что Тэхён понял за эти дни. Будильник по-прежнему звонил в шесть. Кофемашина шумела, готовя для него кофе. Контракты требовали правок, клиенты — встреч, старший партнёр — отчётов. Мир продолжал равнодушно крутиться, и Тэхён, не зная, что ещё делать, просто крутился вместе с ним. Он вернулся к работе с яростью, которой сам от себя не ожидал. Приходил в офис первым, уходил последним. Брал дела, от которых отказывались коллеги. Засиживался до полуночи над документами, которые можно было отложить до утра, лишь бы не оказаться снова в тишине своей квартиры. Он вычитывал контракты по три раза, ловил себя на том, что не помнит ни строчки, и начинал заново. Кофе, документы, заседания, снова кофе. Знакомая, спасительная рутина, в которой не было места ни Каю, ни белому конверту, лежавшему в ящике стола. Тэхён не вписал в чек ни одной цифры. Не порвал его, хотя порывался не раз. Просто убрал в дальний ящик, под папки, и старался не вспоминать о его существовании, зная, что никогда не сможет обналичить его. Не потому что не нуждался в деньгах, или потому что считал это благородным. А потому что заполнить чек означало бы согласиться с решением Кая, что всё, что между ними было лишь профессиональные услуги. Что Кай был клиентом, а он — юристом, и их отношения укладываются в рамки договора, который теперь закрыт. И всё-таки каждый вечер, перед сном, его палец сам находил иконку инстаграма. Он открывал профиль Кая, смотрел на последние фотографии в ленте, на тот же серый кружок без обводки, и закрывал приложение. Иногда он делал это по два-три раза за ночь. Ничего не менялось. Когда на сайте издательства вышла финальная статья Кая из цикла «Сан-Пасифико», Тэхён прочитал её от первого до последнего слова дважды. Материал был сильным. Девелоперская компания была разоблачена, имена заинтересованных политиков названы, цифры приведены. В колонке об авторе значилось: «Кай К. Хюнин, специальный корреспондент LA Times». Рядом — маленькое квадратное фото, на котором Кай в чёрной футболке и с лёгкой полуулыбкой, очень издалека похожий на самого себя. Это было пока единственное, что прямо доказывало, что Кай ещё существует. Живёт, работает и, может быть, даже не задумывается о прошлом. В один из вечеров Тэхён поймал себя на том, что перечитывает их старую переписку с самого начала. С того первого сообщения, которое Кай прислал после своего второго визита в Сеул, когда они наконец обменялись номерами: «Привет, Тэрри! Это Кай. Тот самый. Не удаляй!!!». Тэхён читал и читал, прокручивая годы их разговоров, шуток, глупых ссор, примирений, стикеров, голосовых и фотографий. Читал, как их сообщения становились короче и суше. Как «скучаю» превратилось в безликое «как дела», а потом в пустоту. А сейчас — снова пустота, но уже не размытая месяцами взаимного отдаления. Кай ушёл и сделал то, что Тэхён, по-хорошему, должен был сделать сам — поставил точку. И теперь у Тэхёна был выбор: либо разрушить остатки своей жизни, либо вернуться к тому, что у него есть.

_____

Тэхён начал с малого — с цветов. Он стоял в цветочном магазине минут двадцать, бессмысленно разглядывая букеты. Продавщица предлагала ему пионы, розы и какие-то сложные композиции с эвкалиптом, но он смотрел на них, ничего не чувствуя. В конце концов взял ранункулюсы — Джиюн как-то говорила, что они её любимые, но он даже не был уверен, что запомнил правильно. Может, она любила другие. Может, он перепутал. Эта мысль — что он не знает наверняка, какие цветы любит женщина, с которой встречается полтора года, — неприятно кольнула. Женщина, которая готовила для него ужины, ждала и не была ни в чем виновата, и которую он предал так подло, как только можно предать человека — даже не телом, а тем, что отдал кому-то другому всё остальное. Он не мог исправить то, что сделал. Не мог стереть те дни в номере 814. Но он мог хотя бы перестать множить ложь и попытаться быть тем, кем обещал быть. Тэхён стиснул зубы, расплатился и поехал к Джиюн. Девушка открыла дверь в домашней одежде, с собранными в пучок волосами, и на секунду замерла, увидев его на пороге с букетом. — Тэхён-а? — она осторожно улыбнулась. — Ты не предупредил. Что-то случилось? — Ничего, — Тэхён протянул ей цветы. — Просто захотел тебя увидеть. И… извиниться. За последние недели. Я был невнимательным. Слишком много работал. Лицо Джиюн медленно осветилось. Она приняла букет и на секунду уткнулась в него лицом, вдохнув. — Мои любимые, — в её голосе была такая искренняя, незаслуженная радость, что Тэхёну захотелось провалиться сквозь землю. — Ты запомнил. Значит, не перепутал. Тэхён выдавил из себя почти настоящую улыбку. — Заходи, — Джиюн отступила, пропуская его. — Я как раз думала, что приготовить на ужин. Останешься? — Конечно, — ответил Тэхён, снимая пиджак. Они приготовили ужин вместе — точнее, Джиюн готовила, а он резал овощи и слушал её рассказ о том, как прошла последняя выставка, какие работы продались и что сказал критик из журнала. Он смотрел на её профиль, на то, как она увлечённо жестикулировала ножом, на прядь её волос, выбившуюся из пучка, и заставлял себя по-настоящему быть сейчас в уютной кухне, наполненной запахом домашней еды и звонким смехом, а не где-то посреди Тихого океана, между Сеулом и Лос-Анджелесом. Тэхён обнял её сзади, пока она помешивала еду в кастрюле, и прижался губами к её виску. Джиюн довольно вздохнула и откинулась на него. — Ты сегодня какой-то другой, — заметила она. — Исправляюсь, — ответил он и закрыл глаза, думая, что это именно то, что он должен делать.

_____

С делом мистера Ли он решил продолжать сам. Это было единственное, от чего Тэхён не позволил себе отказаться, хотя именно это причиняло больше всего боли. Каждый запрос и каждое упоминание имени «Ли Минджу» возвращали его в ту храмовую библиотеку и к плечу Кая, прижатому к его плечу. Но бросить восьмидесятилетнего старика из-за разбитого сердца, было за гранью даже для Тэхёна в его худшем состоянии. Тэхён продолжил вести запросы. Подал дополнительное обращение по госпоже Пак Йерим, той самой опекунше из выписки пятьдесят восьмого года. Связался с архивом района Чонно, оформил запрос в базу данных для воссоединения семей. Он занимался этим по вечерам, после основной работы, и говорил себе, что делает только ради мистера Ли, а не ради того, чтобы оставаться хоть как-то причастным к Каю. Это несомненно было ложью, но безобидной, и он позволял себе её. Что он не знал, как сделать, — это связаться с самим мистером Ли. Все контакты со стариком шли через Кая. У Тэхёна был только рабочий номер редакции и общая электронная почта, которую Кай когда-то указал в документах. Он не был уверен, имеет ли вообще право выходить на клиента напрямую теперь, когда журналист, ведущий это дело, исчез из его жизни. Вопрос решился сам. В один из дней, когда Тэхён сидел на совещании и в пол-уха слушал старшего партнёра, ему на рабочую почту упало письмо. Отправителем был некий Энтони Каплан из юридической фирмы в Лос-Анджелесе. Тэхён открыл его прямо в переговорной, под монотонный голос партнёра, и по мере чтения выпрямлялся в кресле всё сильнее. Письмо было написано на безупречном юридическом английском. Энтони Каплан представлялся адвокатом мистера Джеймса Ли, ведущим его дело со стороны США. Он сообщал, что мистер Кай Хюнин передал ему все материалы по корейской части расследования — собранные документы, переписку с архивами, контакты, фотографии записей из храма Соннимса. Что мистер Хюнин рекомендовал его как ведущего юриста по корейской стороне и охарактеризовал — Тэхён перечитал эту строчку дважды — «как лучшего специалиста, которому он безоговорочно доверяет». Что отныне всю координацию по делу следует вести напрямую с ним, поскольку мистер Хюнин «по личным причинам выходит из активного участия в проекте, но остаётся заинтересованным в его успешном завершении». Тэхён дочитал письмо, не слыша больше ни слова из того, что говорил старший партнёр. По крайней мере, теперь было ясно, что Кай не бросил мистера Ли. Но окончательно оборвал с Тэхёном связь. Тэхён убрал телефон и заставил себя досидеть совещание до конца. Позже, вернувшись в кабинет, он написал Энтони Каплану ответ. Подтвердил готовность продолжить ведение корейской части дела, перечислил, что уже сделано и какие запросы находятся в работе, также приложил актуальный статус по архивам. И не задал ни единого вопроса про Кая. Следующие несколько недель Тэхён работал так, словно от этого зависела его жизнь. Закончив с корпоративными контрактами, он открывал отдельную папку и погружался в историю семьи Ли. С Капланом они списывались через день. Американец оказался дотошным и въедливым, но искренне вовлечённым, видимо, мистер Ли вызывал такое чувство у всех, кто с ним соприкасался. Каплан переслал Тэхёну результаты теста ДНК старика, загруженные в международную базу, и они вдвоём, по разные стороны океана, ждали совпадений, которых пока не было. Прорыв пришёл с другой стороны — оттуда, откуда Тэхён его не ждал. Запрос по госпоже Пак Йерим долго возвращался пустыми отписками. Женщина умерла в две тысячи третьем — это Тэхён установил довольно быстро через записи актов гражданского состояния. След, казалось, обрывался. Но Тэхён не остановился. Он запросил полную семейную регистрацию Пак Йерим и в записях он нашёл то, от чего у него перехватило дыхание. У госпожи Пак была родная дочь, рождённая в шестьдесят первом году. Звали её Пак Сонми и в графе о ней не стояло пометки о смерти. Тэхён выпрямился в кресле, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Если Минджу выросла в семье Пак, если Пак Йерим воспитывала её рядом с собственной дочерью, то Пак Сонми могла всё знать. Они могли расти как сёстры — приёмная и родная, под одной крышей. Он работал до двух ночи, выстраивая запросы и сопоставляя адреса. Пак Сонми была жива. Более того — она была зарегистрирована в Сеуле. Тэхён сидел в тёмном кабинете, освещённый только синеватым светом монитора, и смотрел на адрес — всего в паре часов езды от его офиса. Он мог бы написать Каю. Прямо сейчас. Его рука сама потянулась к телефону, а палец завис над иконкой приложения. Тэхён целую долгую минуту смотрел на экран, потом отложил телефон и написал Энтони Каплану. Каплан ответил рано утром восторженным письмом и просьбой действовать осторожно — нельзя было пугать пожилую женщину и вываливать на неё всё сразу. Тэхён согласился с ним. Он составил аккуратное письмо для Пак Сонми, объясняющее ситуацию в общих чертах, и отправил его по найденному адресу заказным, приложив свою рабочую визитку. Теперь оставалось ждать.

_____

Его личная жизнь тем временем выправлялась. Тэхён вкладывался в это сознательно, с той же дисциплиной, с какой вёл дела. Он приезжал к Джиюн по вечерам, когда не задерживался в офисе. Звонил утром и спрашивал, как она спала. Внимательно слушал про художников и кураторские планы. Он видел, как Джиюн расцветала от этих перемен. Как её улыбка всё чаще появлялась на губах, а взгляд становился теплее. Как она перестала спрашивать, всё ли в порядке, потому что теперь ей казалось, что да. Всё в порядке. — Как тебе эти оттенки? — Джиюн подняла два образца ткани, демонстрируя. — Слева — айвори, справа — шампань. Я склоняюсь к айвори. Тэхён поднял взгляд на образцы, увидев два совершенно одинаковых цвета. — Айвори, — согласился он и добавил наугад: — Он, кажется, теплее. — Вот и я так думаю! — девушка просияла и сделала пометку в блокноте. Подруга Джиюн выходила замуж и та помогала с организацией, выбирая цвет скатертей, салфеток и лент. Тэхён целый час слушал её рассуждения о преимуществах матового шёлка перед глянцевым, чувствуя странное, почти забытое спокойствие. — Думаю, ты уже становишься экспертом по свадебному декору. Ещё немного, и я начну брать тебя на все консультации. — Только если это дегустация свадебного торта. Джиюн рассмеялась, откладывая образцы тканей в сторону. — Кстати о дегустации, — оживилась она, подбирая под себя ноги на диване. — Даён сказала, что хочет четыре яруса. Четыре! На пятьдесят гостей. И это только ради хороших фотографий. — Логика безупречная, — заметил Тэхён. — Вот и я о том же, — Джиюн закатила глаза, но улыбка не сходила с её губ. — Хотя… знаешь, мне даже нравится, что она так заморачивается. Это ведь раз в жизни. Можно позволить себе немного безумия. Она замолчала, перебирая в руках ленту. Тэхён заметил, как что-то изменилось в её лице — стало более мечтательное. Он уже догадывался, к чему это идёт, ещё до того, как она заговорила снова. — Вчера ещё она мне такое сказала, — Джиюн прикусила губу, сдерживая смешок. — Что на букете она специально подгадает так, чтобы я его поймала. Говорит, уже всё продумала — кого куда поставит, как бросит. Тэхён приподнял бровь. — Разве это не должно быть случайностью? — В теории. Но Даён сказала, что если я не поймаю, она обидится. А если поймает её кузина, которая ненавидит всех мужчин после развода, это будет дурной знак для новобрачных. Так что я официально назначена ловцом букета. — Звучит как серьёзная ответственность. — Так и есть, — Джиюн вздохнула с притворной тяжестью. — Мне придётся тренироваться. Может быть, даже взять пару уроков. Тэхён усмехнулся, представив, как она отталкивает локтями других незамужних подруг и кузин, чтобы поймать заветный букет. Но в тот же момент в голове мелькнула мысль, которая в последнее время появлялась всё чаще. Джиюн поймает букет. Потому что так решила Даён, потому что так должно быть, потому что все вокруг уже считали их будущей семьёй. Помолвка была неизбежна. Её родители ждали. Его тоже. Это бы наконец закрыло тему окончательно и отрезало все пути назад. И, может быть, со временем, женившись на ней и просыпаясь рядом каждое утро, он научился бы не чувствовать эту дыру в груди. Может быть, она затянулась. Зарубцевалась, как трещина на той серой вазе, залитая золотом. Джиюн говорила что-то ещё, а Тэхён попробовал представить кольцо на её пальце. Представить её лицо, слёзы радости, звонок родителям. Представить свадьбу, общую квартиру, и, наконец, общее будущее. Картина складывалась абсолютно чёткая и правильная. И по ощущению совершенно мёртвая. Но Тэхён уже научился не доверять этому ощущению. Он слишком хорошо знал, к чему приводит, когда позволяешь сердцу решать за себя. Поэтому в понедельник, в обеденный перерыв, он зашёл в ювелирный салон в Каннаме и попросил показать ему помолвочные кольца.

_____

Ответ от Пак Сонми пришёл через четыре дня — не письмом, а телефонным звонком. Тэхён как раз выходил из зала суда после очередного заседания, когда телефон завибрировал в кармане. Номер был незнакомым. — Господин Кан? — женский голос звучал неуверенно, с лёгкой хрипотцой, выдававшей немолодой возраст. — Это Пак Сонми. Вы прислали мне письмо. Тэхён остановился прямо посреди коридора суда, и поток людей обтекал его с обеих сторон. Он отступил к стене, прижав телефон к уху плотнее, словно боясь упустить хоть слово. — Да, — сказал он. — Да, это я. Спасибо, что позвонили. Я понимаю, что моё письмо могло показаться неожиданным. На том конце повисла короткая пауза. Тэхён слышал на фоне приглушённый звук телевизора и чьи-то далёкие голоса. — Я долго думала, отвечать или нет, — призналась госпожа Пак. — Подумала — мошенники. Сейчас столько обманывают стариков. Но вы пишете про маму. Про детский дом и про девочку, которую она когда-то взяла. Сердце Тэхёна забилось чаще. Он заставил голос звучать тем самым профессиональным тоном, который не пугал и не давил. — Всё верно. Я представляю интересы человека, который ищет свою сестру. Её звали Ли Минджу. По нашим данным, в пятьдесят восьмом году её перевели из детского дома в Чонно под опеку вашей матери, госпожи Пак Йерим. Я понимаю, что прошло очень много лет, и… — Я знаю Минджу, — перебила Пак Сонми, и Тэхён почувствовал, как пол под ногами на секунду перестал быть надёжным. — Конечно, я знаю Минджу. Мы выросли вместе. Она моя сестра, — женщина вздохнула. — Моя сестра. Тэхён закрыл глаза. Гул коридора отдалился, превратившись в неразличимый фон. — Она жива? — спросил он, и собственный голос показался чужим. — Жива, — мягко ответила Пак Сонми. — Жива и здорова, насколько это возможно в нашем возрасте. Но вы написали, что у неё есть брат? Вы написали об этом так осторожно, что я не была уверена. — Да, — Тэхён сглотнул. — Старший брат. Ли Ёнсу. Его вывезли в Америку ребёнком, в пятьдесят четвёртом. Сейчас его зовут Джеймс Ли, ему за восемьдесят. Он не знал, что у него есть сестра. Узнал всего несколько недель назад, когда мы нашли записи в архиве храма. Тэхён услышал, как Пак Сонми тихо ахнула. Потом — звук, похожий на то, как человек опускается на стул. — Боже мой, — прошептала она. — Боже мой. Минджу ничего не говорила о нём. И мама говорила, что она была совсем одна, когда её привезли. — Голос женщины дрогнул. — Мама не знала. Или, может, не хотела пугать. В те годы о таком не говорили. — Госпожа Пак, — Тэхён открыл глаза, его мысли уже выстраивались в привычный рабочий порядок, хотя руки слегка дрожали. — Я знаю, что это огромная новость. И я не хочу торопить ни вас, ни госпожу Ли… — Я понимаю, — госпожа Пак перевела дыхание. — Я понимаю. Мы должны встретиться, господин Кан. Мне нужно увидеть эти документы своими глазами. И я должна понять, как сказать об этом Минджу, чтобы не навредить ей. У неё больное сердце. — Конечно. Когда вам удобно? Я подстроюсь под вас. — Вы можете в эту субботу? Приезжайте ко мне. Я угощу вас обедом, и мы поговорим. — Спасибо, — сказал Тэхён, и в этом коротком слове было больше искренности, чем во всём, что он произнёс за последние недели. — Большое спасибо, госпожа Пак. Они договорились о времени, и Пак Сонми, прежде чем повесить трубку, добавила: — И привезите, пожалуйста, фотографию этого вашего американского старика, хочу посмотреть на лицо. Тэхён попрощался, сбросил вызов и ещё несколько минут стоял у стены судебного коридора, глядя в одну точку. Мимо проходили его коллеги с папками, истцы и ответчики — целый мир, занятый своими тяжбами, и никто из них не знал, что только что, в этом самом коридоре, семидесятилетний поиск сдвинулся с мёртвой точки. Первым его порывом было снова написать Каю. Просто набрать: «Я нашёл её. Минджу жива». Представить, как загорится экран на другом конце планеты, как Кай, возможно, прочитает это во всплывшем уведомлении и, может быть, на секунду забудет обо всём, что между ними произошло, потому что для него это дело никогда не было просто работой. Но вместо Какао-толка он снова открыл почту и начал писать письмо мистеру Каплану. Ответ от его американского коллеги пришёл этим же вечером, когда Тэхён уже был дома. Мистер Каплан писал коротко и по существу, но в конце, после всех формальностей о согласии действовать осторожно и готовности оформить необходимые документы, была приписка: «P.S. Мистер Ли держится молодцом, хотя последние недели даются ему тяжелее. Он спрашивает о Корее каждый день. Я не говорил ему пока ничего конкретного, чтобы не обнадёживать раньше времени. Но если Ваша встреча в субботу пройдёт так, как мы надеемся, — думаю, мы сможем организовать прилёт мистера Ли уже к Рождеству. Мистер Хюнин говорил мне, что Вы человек, который доводит дело до конца. Теперь я понимаю, что он имел в виду». Тэхён долго смотрел на последнюю строчку. На имя, которое выскочило из делового письма так неожиданно, что у него замерло сердце.

_____

Суббота выдалась морозной и ясной. Первый по-настоящему зимний день за весь декабрь. Тэхён ехал на окраину Сеула, и чем дальше он удалялся от центра, тем ниже становились дома, тем шире были дворы, и тем больше старых деревьев стояло вдоль дороги. Пак Сонми жила в старом, но ухоженном районе, в одноэтажном доме с двориком, где сейчас стояли в ряд горшки с укрытыми на зиму растениями. Она встретила его на пороге — невысокая женщина лет шестидесяти с лишним, с короткой стрижкой и проницательными, внимательными глазами, в которых Тэхён сразу узнал ту же осторожность, что слышал в её голосе по телефону. — Господин Кан? — она оглядела его с ног до головы, быстро и цепко, как умеют пожилые женщины, оценивая человека за секунду, напомнив ему одну из его прошлых соседок. Видимо, осмотр её удовлетворил, потому что лицо смягчилось. — Молодой совсем. Я думала, вы старше. Заходите, заходите, холодно. Дом был небольшой и заставленный тем уютным, обжитым хламом, который копится за десятилетия жизни на одном месте. На столе уже было накрыто. Тэхён попытался было отказаться от обеда и сразу перейти к делу, но госпожа Пак посмотрела на него таким взглядом, что он понял — спорить бесполезно. Только когда он съел почти всё, что ему положили, женщина отодвинула посуду в сторону, сложила руки на столе и посмотрела на него. — Покажите, — сказала она. Тэхён достал папку. Аккуратно, лист за листом, он выложил перед ней копии: запись из храма Соннимса о Ли Ёнсу и его младшей сестре, выписку о переводе Минджу в детский дом номер четыре, документ об опеке Пак Йерим, американские бумаги Джеймса Ли и его фотографии — детскую фотографию из приюта и взрослую из Пасадены. Пак Сонми надела очки и склонилась над документами. Она читала медленно, водя пальцем по строчкам, и Тэхён видел, как её губы беззвучно повторяют имена. Когда она дошла до фотографий, её рука замерла. — Боже, — выдохнула она тихо. — Боже… Это же её глаза. Точь-в-точь. У Минджу такие же. И брови. И вот это — как лоб хмурит. — Она провела пальцем по фотографии старика, едва касаясь. — Семьдесят лет. А похожи… Она сняла очки, и Тэхён увидел, что глаза у неё влажные. — Госпожа Пак, расскажите мне, — мягко попросил он. — С самого начала. Как Минджу попала в вашу семью. Женщина кивнула, отложила фотографию и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я ведь тогда ещё не родилась, — начала она. — Для меня Минджу была всегда. Сколько себя помню — была старшая сестра. — Она усмехнулась. — Хотя по бумагам — какая старшая? Чужая девочка, приёмная. Но мама никогда так не говорила. И нам не позволяла. Сестра — и всё. Она помолчала, собираясь с мыслями. Тэхён её не торопил. — Мама моя… Пак Йерим… она была медсестрой, — продолжила госпожа Пак. — Работала при том самом детском доме в Чонно, куда свозили детей со всей страны. После войны их было — тьма. Сироты, потеряшки… отказники тоже. Минджу была болезненная. Лёгкие слабые, после кори осложнение какое-то. Мама её выходила, а потом не смогла отдать обратно. Оформила опеку, когда стало возможно. Госпожа Пак аккуратно сложила все документы обратно в папку, положив фотографии сверху, и накрыла обложку ладонью. — Минджу никогда не говорила о брате. Я думаю, она и не помнила его толком, — она покачала головой. — Хотя она рассказывала, что иногда ей снится, как кто-то держит за руку. Считала — просто сны. А оно вон как. — Госпожа Пак, — Тэхён осторожно подбирал слова. — То, что вы рассказываете — это очень важно. И всё совпадает с тем, что мы нашли. — Он сделал паузу. — Но прежде чем мы расскажем что-то самой госпоже Ли и мистеру Ли, прежде чем дадим им надежду на встречу… я бы хотел получить окончательное подтверждение. Чтобы не было никаких сомнений. Пак Сонми внимательно посмотрела на него. — Вы про какую-то проверку? — Тест ДНК, — кивнул Тэхён. — Мистер Ли уже сдал свой образец. Он загружен в базу для воссоединения разделённых семей. Если госпожа Ли тоже сдаст анализ, мы сможем сравнить и тогда у нас будет стопроцентное доказательство. Тэхён старался, чтобы его голос звучал не как у юриста, который чего-то добивается, а как у человека, который хочет защитить всех участников от ошибки. — Понимаете, — добавил он, — за семьдесят лет в архивах могла вкрасться неточность. Совпадение имён. Что угодно. Я не хочу, чтобы два пожилых человека встретились, поверили друг другу, привязались — а потом оказалось, что это не так. Пак Сонми долго молчала, глядя на папку под своей ладонью. Потом медленно кивнула. — Вы правильно говорите, — сказала она наконец. — У Минджу сердце слабое. Если обнадёжить, а потом отнять — она не выдержит. Лучше уж знать наверняка. Я поговорю с ней. Пока не буду рассказывать про брата. Скажу… скажу, что нужно сдать анализ, для какого-нибудь исследования. Или для здоровья. Что-нибудь придумаю, чтобы не волновать раньше времени. — Это было бы идеально, — с облегчением сказал Тэхён. — Я могу привезти набор для забора образца. Можно сделать прямо у неё дома. Результат обычно готов в течение недели-полутора. — Неделя, — повторила Пак Сонми и снова кивнула. — Столько лет ждали. Неделю как-нибудь потерпят. Она вдруг тихо рассмеялась. — А вы знаете, господин Кан, что самое странное? Минджу ведь живёт отсюда в двадцати минутах. Замуж вышла тут неподалёку, детей растила. А брат её — на другом краю земли. — Она вздохнула. — Как же так выходит, что люди, которым положено быть вместе, оказываются так далеко друг от друга? И находят дорогу обратно только под конец. Тэхён почувствовал, как сердце сжалось у него в груди. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. — Не знаю, госпожа Пак, — тихо сказал он. — Я правда не знаю.

_____

«Дамы и господа, рейс KE018 из Лос-Анджелеса совершил посадку». Объявление прокатилось под высокими сводами зала прилёта, и Тэхён, стоявший у ограждения с табличкой в руках, машинально выпрямился. Результат теста ДНК пришёл девять дней назад, в обычный вторник, поздним вечером. Тэхён открыл письмо от лаборатории, стоя на кухне посередине процесса приготовления ужина. Совпадение по сиблинговому профилю — высокая степень вероятности. Ли Минджу и Джеймс Ли были родными братом и сестрой без всяких сомнений. Он переслал результат Энтони Каплану, и ответ пришёл уже через час. Мистер Ли хотел лететь немедленно, но договорились на Рождество, чтобы успеть всё подготовить ко встрече. Потом Тэхён позвонил Пак Сонми, которая на том конце расплакалась так, что не могла говорить, и трубку взял её сын. Всё закрутилось — билеты, визы, медицинская справка для перелёта, согласование со встречающей стороной. Минджу, как сказала госпожа Пак, узнала обо всём только три дня назад, когда уже нельзя было не сказать, и с тех пор ходила сама не своя. Тэхён всё это делал на автомате, как делал любое другое дело, доводя до конца. И только сейчас, посреди шумного зала прилёта, он начал по-настоящему осознавать, что именно сделал. Соединил то, что было разорвано. Пассажиры пошли потоком. Он высматривал в толпе пожилого человека, готовясь увидеть немощного старика в инвалидном кресле, и почти пропустил их. Мистер Ли шёл сам, опираясь на трость и на руку молодого парня, и шёл медленно, но с тем достоинством, с каким держатся люди, прожившие долгую жизнь и не собирающиеся сдаваться к её финалу. На нём было серое пальто, слишком тёплое для перелёта и явно купленное специально по случаю. Лицо — изборождённое морщинами, с глубоко посаженными глазами, в которых, несмотря на тринадцать часов в воздухе, горело лихорадочное, нетерпеливое внимание. — Мистер Ли? — Тэхён шагнул шагнул навстречу, опустив табличку. — Я Кан Тэхён. Старик остановился. Его взгляд медленно поднялся на лицо Тэхёна и замер. А потом он сделал то, чего Тэхён никак не ожидал — выпустил трость, перехватив её под локоть, и обеими руками сжал его ладонь. — Адвокат Кан? — голос у него был низкий, с хрипотцой. — Тот самый, который нашёл мою сестру? — Да, это я, — Тэхён поклонился, пожимая руку старика в ответ. — Добро пожаловать в Корею. — Спасибо, — поблагодарил мистер Ли не отпуская его руки. — Я не знаю, как это сказать на корейском, но спасибо. — Старик улыбнулся, и сеть морщин на его лице сдвинулась. — Вы и тот журналист… вы мне всё вернули. Понимаете? Я даже не знал. А вы вернули. Тэхён почувствовал, как что-то острое прошло под рёбрами. Он сглотнул и заставил себя улыбнуться в ответ. — Это мой внук, — мистер Ли наконец отпустил руку Тэхёна и обернулся к парню рядом. — Дэниел. Он немного говорит по-корейски. Без него я бы сюда не добрался. Дэниел оказался высоким, с такими же глубоко посаженными глазами, как у деда. Он вежливо склонил голову. — Спасибо, что встретили, — сказал он. — Дед только об этом и говорил последние недели. Не спал толком. — Не спал, — подтвердил мистер Ли с лёгким недовольством, будто его уличили в чём-то постыдном. — А как тут уснёшь? — Идёмте, — позвал их Тэхён. — Машина рядом. В машине старик почти всё время молчал, глядя в окно с жадностью человека, который вглядывается в лицо, которое не видел семьдесят лет. — Всё другое, — пробормотал он. — Я ничего не помню. Думал, вспомню хоть что-то. А не помню ничего. — Вам было четыре, дедушка, — мягко сказал Дэниел. — Знаю, что четыре, — ворчливо отозвался старик. Тэхён смотрел на дорогу и молчал, не желая вторгаться в этот момент. Но через несколько минут мистер Ли вдруг подался вперёд, насколько позволял ремень безопасности. — Адвокат Кан, — сказал он. — А тот журналист? Кай. Он не приехал? Тэхён сжал руль чуть крепче. — Нет, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги. — Он… У него работа. Мистер Ли кивнул, словно это был ожидаемый ответ, и снова отвернулся к окну. Но через минуту произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь: — Хороший мальчик. Звонил мне каждую неделю. Даже когда новостей не было — всё равно звонил. Спрашивал, как я, как здоровье. — Старик усмехнулся. — Я ему говорю: ты журналист или сиделка? А он смеётся. Тэхён молчал. Дорога впереди слегка расплылась, и он несколько раз моргнул. Они добрались до места примерно через час. Дом Ли Минджу стоял в том же тихом районе, что и дом её сестры, слегка припорошённый первым снегом, что для Сеула, где снег к Рождеству был редкостью, это казалось чудом. Пак Сонми встретила их у дверей, кутаясь в тёплую кофту, и Тэхён увидел, как она замерла, когда из машины медленно, опираясь на трость и на внука, выбрался мистер Ли. Она смотрела на него долго. Потом поднесла ладонь ко рту. — О боже, — прошептала она. — Вы на неё так похожи. На Минджу. У вас её глаза. Мистер Ли не понял её слов, но понял интонацию. Он остановился на верхней ступеньке и поклонился. — Я не говорю по-корейски, — сказал он по-английски. — Я забыл язык. Мне стыдно, но я забыл. Дэниел перевёл, но Пак Сонми только отмахнулась от него. — Ничего, — сказала она. — Мы и так поймём. Она повернулась к двери, приглашая войти, и позвала громко: — Минджу-я. Он здесь. Они вошли в дом. Минджу ждала их в комнате, сидя на низком диване, укрытая пледом. Это была маленькая, сухонькая женщина с белыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и в тёмно-синем ханбоке, который она, вероятно, надела специально. Её руки, лежавшие на коленях, заметно дрожали. Мистер Ли остановился в дверях. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через комнату — старик и старушка, которых разлучили детьми и которые провели порознь целую жизнь. Тэхён стоял у стены, рядом с Дэниелом и госпожой Пак, и не дышал. — Оппа, — произнесла Минджу первой. Голос у неё дрожал. — Ёнсу-оппа. Мистер Ли вздрогнул. Никто не называл его так с тех пор, как ему было четыре года. Он выпустил трость — Дэниел едва успел её подхватить — сделал несколько неверных шагов через комнату и опустился рядом сестрой, взяв её руки в свои — узловатые, в пигментных пятнах, дрожащие старческие руки сцепились так крепко, что побелели костяшки. — Минджу, — выговорил он с трудом и с чудовищным акцентом. Потом издал звук не похожий ни на плачь, ни на стон, а что-то надломленное, идущее из самой глубины. Лицо старика сморщилось, как у ребёнка, и он, восьмидесятилетний мужчина, переживший войну и годы расставания, уткнулся им в плечо сестры, которая была меньше и младше его, и заплакал. Минджу обняла его, поглаживая по спине и седым волосам, бормоча на корейском слова, которыми утешают маленьких детей и любимых. Мистер Ли их не понимал, но кивал. Кивал и держал её, будто боялся, что если разожмёт руки, сестра снова исчезнет на семьдесят лет. — Я знала, — сказала Минджу, а Даниэл сдавленным голосом переводил. — Я не помнила твоего лица. Но я помнила, как кто-то держал меня за руку. Всю жизнь помнила. Пак Сонми, стоявшая в стороне, утирала слёзы. Даниэл снимал встречу на телефон, чтобы показать потом остальной семье в Америке, и рука у него дрожала. А Тэхён стоял в нескольких шагах позади, засунув руки в карманы пальто, и чувствовал, как горло сжимается от боли. Он думал — против всякой воли и против всякой логики — о том, что Кай должен был это видеть. Что это была его история. Что без него не было бы ничего — ни этой встречи, ни слёз счастья, ни объятий наконец нашедших друг друга брата и сестры. Тэхён отвёл взгляд, а потом тихо отступил к выходу. Снаружи всё ещё шёл снег, который таял, едва едва коснувшись земли. Тэхён остановился посреди дворика и поднял лицо к серому небу. Снежинки оседали на щеках и тут же исчезали. Рождество. Сегодня было Рождество. Он вспомнил об этом как-то отстранённо, будто речь шла о чужой жизни. У него ведь был запланирован ужин с Джиюн, а во внутреннем кармане лежала бархатная коробочка из ювелирного салона — он купил кольцо ещё месяц назад, но так и не нашёл повода. Или смелости. А сегодня явно был идеальный момент. Тэхён достал ключи и направился к своей ауди, ступая по тонкому слою снега, который ещё не успел растаять на дорожке. — Мистер Кан! Он обернулся. На пороге, без куртки, обхватив себя руками от холода, стоял Дэниел. — Вы уходите? — спросил он. — Так сразу? — Я не хочу мешать, — ответил Тэхён. — Это ваш день. Семейный. Дэниел посмотрел на него с тем же выражением, какое Тэхён иногда ловил на собственном лице, — будто хотел сказать что-то, но не находил слов. — Дед спрашивает вас, — наконец произнёс он. — Подождите минуту, ладно? Он хочет выйти. — Ему не стоит выходить на холод, — начал Тэхён, но Дэниел уже скрылся обратно в доме. Через минуту дверь снова отворилась, и на пороге показался мистер Ли. Он был без пальто, в одной рубашке, опираясь на трость, с покрасневшими глазами и мокрыми дорожками на морщинистых щеках, которые он даже не пытался вытереть. Дэниел шёл следом, готовый подхватить деда в любой момент. — Мистер Ли, вам нельзя на холод, — Тэхён шагнул к нему. — Вы только с самолёта, и… — Помолчите, адвокат, — отмахнулся старик, и в его голосе, несмотря на слёзы, прозвучала та же ворчливая твёрдость, что и в машине. — Я столько лет ждал, дайте мне сказать пару слов человеку, который помог мне. Тэхён замолчал. Мистер Ли остановился в метре от него, тяжело опираясь на трость и переводя дыхание, и посмотрел снизу вверх. Снег ложился на его плечи и седые волосы и таял. — Вы ушли не попрощавшись. — Я не хотел мешать, — повторил Тэхён. Мистер Ли покачал головой. — Молодые всегда думают, что они кому-то мешают, — сказал он. — А потом проходит жизнь, и оказывается, что мешать было некому. Что все наоборот ждали, пока ты подойдёшь. Старик помолчал, внимательно изучая лицо Тэхёна. — Я хочу сказать вам спасибо, — продолжил мистер Ли. — И Каю тоже. Передайте ему. Вы вдвоём сделали то, чего я не смог сделать за семьдесят лет. Я ведь искал. Не всё время, но искал. Писал письма, нанимал людей. Все говорили — невозможно. Документов нет, свидетелей нет, прошло слишком много времени. А вы нашли. — Он снова покачал головой, словно не веря в происходящее. — Знаете, что я понял сегодня, когда увидел её лицо? — Что? — тихо спросил Тэхён. Старик опустил взгляд на снег под ногами, подбирая слова. — Что жизнь такая длинная, но в конце она оказывается такой короткой, — сказал мистер Ли наконец. — Я думал, что слишком поздно. Всю дорогу сюда думал — а вдруг мы посмотрим друг на друга и не почувствуем ничего? Чужие люди. Старуха и старик. — Он поднял глаза на Тэхёна. — А оказалось, что нет. Внутри я всё ещё тот четырёхлетний мальчишка, который держал её за руку. Время ничего не отняло. Просто заставило ждать, — он тяжело вздохнул и переставил трость, оставив на свежем снегу тёмную линию. — Я прожил долгую жизнь, адвокат Кан. Хорошую. У меня жена, дети, теперь вот внуки. Дом, работа, всё, что человеку нужно. Но вот здесь… — старик поднял дрожащую руку и постучал себя по груди, — здесь чего-то не хватало. Всю жизнь. А сегодня это закрылось. В один миг. Стоило её увидеть. Тэхён слушал, не двигаясь, и чувствовал, как слова старика ложатся куда-то очень глубоко, в то самое место под рёбрами, которое ныло уже несколько недель. — Знаете, что самое страшное? — продолжил мистер Ли. — Не то, что нас разлучили. Это сделала война, тут уж ничего не поделать. Самое страшное — то, что я мог умереть, так и не узнав. Я был так близко. Всего тринадцать часов на самолёте. Это же секунда по сравнению с тем сколько я ждал. — Он горько усмехнулся. — Если бы я сдался раньше… если бы решил, что слишком поздно, что прошло слишком много времени, что какой смысл искать… я бы так и умер с этим чувством. И никогда бы не узнал, что счастье было так близко. Тэхён открыл рот, но не нашёл, что ответить. В горле застрял ком, и любое слово сейчас прозвучало бы фальшиво. — Идите, — мистер Ли мягко похлопал его по руке и отступил. — Я и так задержал вас на морозе. У вас наверняка свои дела в Рождество. Наверное, кто-то ждёт. Спасибо вам ещё раз. За всё. Он медленно поклонился, насколько позволяла спина, и Тэхён поклонился в ответ, ниже, чем требовали приличия. — Для меня это была честь, мистер Ли, — сказал он. — Правда. Дэниел помог старику развернуться на скользкой дорожке и они вместе двинулись обратно к дому, где в окнах горел тёплый жёлтый свет и ждала сестра. Уже на пороге мистер Ли обернулся в последний раз, посмотрел на Тэхёна, всё ещё стоявшего посреди двора под падающим снегом, и кивнул ему. Потом дверь закрылась, и Тэхён остался один. Он не знал, сколько простоял так, не двигаясь, пока снег оседал на его плечах и волосах. Слова старика звенели в голове, отдаваясь эхом в том месте, которое он так старательно пытался заполнить работой, контрактами, цветами и ужинами с Джиюн. Тэхён медленно дошёл до машины, сел внутрь и закрыл за собой дверь, отрезая себя от снега и тишины зимнего двора. В салоне было прохладно. Тэхён не стал заводить мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой на лобовое стекло, которое медленно затягивало снежной крупой. Он думал о Джиюн — о доброй, ни в чём не виноватой Джиюн, которая сейчас, наверное, уже накрывала на стол, доставала бокалы для вина и ставила свечи. Которая ждала его на ужин, не зная, что он везёт ей в кармане. Которая заслуживала человека, чьё сердце билось бы для неё, а не того, кто выбрал её именно за то, что от неё оно не билось вовсе. Он думал, что делает правильный выбор. Думал, что отпустить Кая — это взрослый, достойный поступок. Что жениться на Джиюн, построить с ней упорядоченную жизнь, зарубцевать эту дыру в груди — это и есть зрелость. Он думал о Кае, который оказался гораздо взрослее его. Который понял без слов и объяснений. Который дал ему шанс понять самому. Но Тэхён перепутал. Перепутал правильное с безопасным. Зрелость — с трусостью. Потому что не было ничего достойного в том, чтобы тянуть за собой в брак ни в чём не повинную женщину только потому, что с ней спокойно. Не было ничего благородного в том, чтобы дать Каю уйти не потому, что так лучше для них обоих, а потому что Тэхён слишком боялся обрушить стену, которую он так старательно выстраивал. Семь лет. Несколько дней встреч, если сложить их все вместе. И всего тринадцать часов в полёте. Секунда — как сказал мистер Ли — по сравнению с тем, сколько им приходится ждать. Тэхён достал телефон. Пальцы двигались сами, без участия той холодной, рассудительной его части, которая годами выстраивала аргументы и оправдания, которая знала все доводы за упорядоченную жизнь наизусть. Эта часть сейчас впервые за долгое время молчала, и в наступившей тишине было ясно слышно, чего он хочет на самом деле. Он открыл Какао и нашёл имя Бахи.

«Бахи, привет. Прости, что опять с этим. Мне нужен адрес Кая в Лос-Анджелесе».

Прежде чем успел передумать, Тэхён нажал «отправить». Три точки появились почти сразу — Бахи была онлайн. Тэхён смотрел на них, не дыша, чувствуя, как колотится сердце, а потом пришёл ответ: «Ну наконец-то. Я уж думала, ты никогда не спросишь».