Тот, кто всегда рядом

      Когда письма прекратились, я сначала не придал этому значения. Ну нет и нет. Может, ему надоело. Может, он просто был занят. На второй день пальцы уже сами открывали шкафчик быстрее обычного, но внутри было по-прежнему пусто. На третий день я уже специально задерживался после уроков, проверял шкафчик дважды утром и вечером. Ничего. Ни записки, ни лепестка, ни шоколадки.       Я всё ещё продолжал открывать шкафчик с этим нелепым ожиданием внутри. Привык к тому, что каждый день нахожу сложенный листок с идеальным почерком. Привык к этому дурацкому теплу в груди, когда разворачивал бумагу. Привык к ощущению, что кто-то следит за мной — не как угроза, а как забота. Я даже не заметил, как эти письма стали частью моей повседневности. Как я начал просыпаться с мыслью: «Интересно, что он напишет сегодня?»       Теперь же я ловил себя на том, что высматриваю лепестки сакуры там, где их никогда не было. На подоконнике у класса. На пустых партах. Под ногами в коридоре. Один раз заметил что-то розовое в траве у школьных ворот и меня тут же сердце дёрнулось, а это оказался всего-лишь фантик от конфеты. Я выругался про себя и пошёл дальше, чувствуя, как щёки заливает жаром. Идиот. Какой же я идиот.       А через полчаса снова проверял шкафчик, хотя точно знал, что утром уже смотрел.       Но там по прежнему было пусто.       Я злился. На него за то, что тот пропал. На себя тоже, за то, что вообще жду. Мир вокруг словно выцвел. Еда стала пресной, уроки бесконечными и скучными, тишина в коридорах не спокойной, а пустой. Я срывался по мелочам: слишком громко захлопнул дверцу шкафчика, слишком резко ответил учителю, слишком сильно стиснул ручку, пока выводил иероглифы в тетради.       Всё меня раздражало.       Каждый шорох за спиной казался насмешкой, каждый пустой подоконник доказательством того, что я жду зря. Я ненавидел себя за то, что проверяю шкафчик. И всё равно, что я делал? Каждый раз проверял и проверял.       Это было как подсесть на странную, стыдную игру: сначала ты просто пробуешь, потом замечаешь, что возвращаешься к ней каждый день, а когда игра вдруг исчезает уже и не знаешь, куда деть руки.       И это молчание оказалось громче любых слов.       Я стоял перед пустым шкафчиком и чувствовал странную смесь разочарования и злости на самого себя. С каких пор я стал зависеть от анонимного сталкера? С каких пор его внимание стало мне нужно? Это было глупо. Опасно. Неправильно. Всё это было неправильным, но я всё равно продолжал ждать и надеяться.       Пока я разбирался с тишиной в своей душе, мир вокруг не замер он продолжал двигаться.       Школа постепенно погружалась в неестественное, напряжённое затишье. Хулиганы перестали меня трогать ещё после того случая после школы. Жёсткие меры Главы Дисциплинарного комитета сделали своё дело. Те, кто выжил после встречи с тонфами Хибари, теперь обходили меня стороной, а их дружки благоразумно затаились. Я даже почти привык ходить по коридорам не оглядываясь.       На третий день без писем по школе поползли слухи. Сначала тихие, неясные, как шелест листвы перед бурей. Их передавали шёпотом у шкафчиков, обсуждали в столовой, пряча глаза. Из них я узнал, что у Хибари Кёи начался гон.       Честно говоря, я не особо вникал в детали. В учебнике, который я читал в библиотеке, про гон упоминалось вскользь, что-то про периоды повышенной агрессивности у альф и ослабление контроля над феромонами. Я тогда пролистнул эту главу, потому что меня это не касалось. Ну гон и гон. У меня своих проблем хватало, чтобы ещё вникать в чужую физиологию.       Но люди вокруг реагировали так, будто объявили воздушную тревогу. Учителя ходили напряжённые, перешёптывались в учительской. Беты сторонились альф ещё сильнее обычного. Омеги и вовсе старались лишний раз не выходить в коридоры. Все смотрели друг на друга с опаской и говорили о Хибари так, словно он был не человеком, а стихийным бедствием.       — Ты слышал? Говорят, у Хибари-сана гон начался, — прошептала одна из девушек-бет, проходя мимо меня.       — Ужас какой... Надеюсь, он запрётся где-нибудь и не выйдет, пока всё не закончится, — отозвалась вторая, передёрнув плечами.       Я слушал эти разговоры и чувствовал, как внутри закипает раздражение пополам с любопытством. Что такого страшного в этом гоне, что вся школа ходит на цыпочках? И почему, чёрт возьми, это случилось именно сейчас — именно тогда, когда письма перестали приходить?       Вслед за слухами о гоне из щелей начали выползать те, кто раньше боялся даже смотреть в мою сторону. Сначала это были только косые взгляды, перешёптывания за спиной и многозначительные ухмылки в коридорах. Но очень быстро осторожность сменилась наглостью.       Школьные хулиганы снова начали курить прямо на территории школы, больше не пытаясь прятаться за спортзалом или в старых подсобках. Всё чаще вспыхивали драки — шумные, жестокие, прямо посреди двора или в коридорах. Дисциплинарный комитет ещё пытался поддерживать порядок, носился по всей школе, разнимая нарушителей и выписывая наказания, но без Хибари всё ощущалось иначе.       Раньше одного упоминания его имени хватало, чтобы самые отбитые альфы предпочли исчезнуть с глаз. Теперь же они почувствовали слабину. Осмелели. Некоторые начали открыто спорить с комитетом, другие вовсе лезли в драку с его членами, проверяя, насколько далеко могут зайти. Школа постепенно становилась шумнее, грязнее и опаснее.       И чем больше вокруг становилось беспорядка, тем отчётливее я понимал одну неприятную вещь: люди боялись не правил. Они боялись Хибари Кёю. А теперь, когда его не было рядом, многие решили, что им больше нечего бояться.       Я провожал их взглядом и думал: у этих людей совсем нет мозгов. Хибари Кёя отсутствует временно. Гон — это же не навсегда. Он вернётся. И когда вернётся и перебьёт всех, кто посмел поднять голову в его отсутствие. Они же прекрасно это должны знать? Или у них настолько отбитый мозг, что они этого не понимают? Что ж, пусть и дальше дёргают усы тигру. Это их проблемы, которые явно меня не касаются.       На данный момент меня волновало другое: уже какой день в шкафчике не было писем. И с каждым утром, когда я открывал дверцу и находил пустоту, внутри разливался холод — медленный, вязкий, не связанный ни с хулиганами, ни с гоном, ни с Хибари. Холод, от которого не было спасения.       Сталкер пропал на несколько дней. Я уже начал привыкать к пустоте в шкафчике и даже к этому холодному, неприятному чувству, когда пальцы сами тянутся к ключу, а внутри заранее сжимаешься, ожидая разочарования. На четвёртый день, утром, я сунул ключ в замок, потянул дверцу на себя и замер.       В шкафчике лежал конверт. Белый, из плотной кремовой бумаги, с аккуратно приклеенным лепестком сакуры. Целый. Не раздавленный, не порванный.       Сердце пропустило удар. Я стоял и смотрел на этот конверт, чувствуя, как внутри медленно, осторожно, словно боясь спугнуть момент, разливается тепло. Четыре дня пустоты — и вот он. Вернулся. Не забыл. Пальцы чуть дрожали, когда я разворачивал листок. Я поднёс его к лицу и тут же почувствовал запах.       Сандал. Но с ним было что-то не так.       Он был резче и тяжелее, не тот спокойный аромат, к которому я привык. В нём появилась едкая, почти обжигающая нота, от которой защипало в носу и перехватило дыхание. Запах казался неправильным. Слишком густым. Слишком горячим. Как если бы тот, кто писал, был не просто взволнован или рассержен, а находился в каком-то совершенно другом состоянии — лихорадочном, перегретом, едва сдерживаемом. Я не понимал, что это значит, но тело поняло раньше.       Железа на шее отозвалась резкой, горячей пульсацией и по телу прошла волна жара. Щёки вспыхнули. В груди что-то странно сжалось, а по позвоночнику пробежал озноб, не от страха, а от чего-то совсем другого. Мой собственный запах изменился: сладкий молочный аромат смешался с чем-то острым, пряным, почти голодным. Тело реагировало на этот чужой, неправильный запах так, будто узнавало его на каком-то глубинном, животном уровне. И от этого становилось ещё страшнее.       «Твои синяки почти зажили. Хорошо. Скоро на тебе не останется следов никого, кроме меня. Я думал о тебе каждую секунду. Ты не представляешь, о чём я думал. Я больше не могу ждать. Скоро. Тот, кто всегда рядом.»       Я перечитал дважды. Трижды. Письмо было коротким. Слишком коротким. Ни тебе привычных советов про пропущенный обед, ни вопросов про усталость, ни мягких просьб застегнуть куртку. Только это — обжигающее, собственническое, пропитанное чем-то, чему я не мог подобрать названия. Слова были спокойными, я бы сказал, даже слишком спокойными. И от этого спокойствия веяло не умиротворением, а какой-то жуткой, застывшей одержимостью. Он не угрожал. Не требовал. Он просто сообщал факт так, как-будто всё уже решено.       Я открыл рот, но не смог ничего сказать. Вообще ничего. Ни сарказма, ни язвительности, ни нервной усмешки. Язык будто прилип к нёбу. Я просто стоял, сжимая письмо в пальцах, и чувствовал, как жар от этого неправильного, слишком густого сандала всё ещё пульсирует где-то под рёбрами, смешиваясь с чем-то тёмным и совершенно мне неподвластным.       Потому что где-то глубоко внутри там, где страх граничил с чем-то запретным, я всё равно обрадовался. Он написал. Он вернулся. Он не забыл.       И осознание того, насколько сильно меня это обрадовало, пугало куда больше самого сталкера.       Я аккуратно сложил письмо и убрал его в карман. Настроение взлетело сразу словно кто-то внутри включил свет. Сегодня был самый счастливый день. Сегодня он вернулся. И этого было достаточно, чтобы мир снова стал чуть теплее.       На большой перемене я отправился в столовую. Есть не особо хотелось, но сидеть в классе было скучно. Я взял поднос с рисом и чаем и устроился за своим обычным дальним столом.       Но мысли всё равно возвращались к письму. «Скоро». Что значило это «скоро»? Неужели мы действительно скоро встретимся? И я узнаю, кто он? Эта мысль пугала, но и вызывала странное, тёмное предвкушение. Я рассеянно ковырял рис палочками, не замечая ни вкуса, ни окружающего шума. Удовлетворение от того, что сталкер вернулся, горело внутри ярким огнём, но разум не успокаивался. Я снова и снова прокручивал в голове его слова — короткие, властные.       А потом резкий грохот и взрыв хохота разорвали тишину моих размышлений.       Я поднял голову. На полу, прямо посреди лужи апельсинового сока, лежал щуплый паренёк с растрёпанными каштановыми волосами и большими, влажными от подступающих слёз глазами. Поднос откатился в сторону, а булочки разлетелись по грязному кафелю. Над ним же стояли трое альф-старшеклассников и громко ржали.       До этого я видел его лишь мельком. Пару раз в коридоре, ещё пару на школьном дворе во время большой перемены. Я знал, кто он. Это был Савада Тсунаёши. По идее главный герой и тот самый парень, который однажды станет Десятым боссом Вонголы. А сейчас он был просто школьником и, кажется, самым неудачливым из всех, кого я встречал. Лично мы до этого дня не пересекались, наверное, потому что я сам старался держаться в тени, а Савада, похоже, делал то же самое, но по другой причине. От него шарахались, как от прокажённого и постоянно смеялись как над какой-то шуткой.       — Вечно ты, Савада! — крикнул один из альф, подталкивая носком ботинка его портфель, который тоже валялся на полу. — Ни дня без приключений, да?       — Извините… — пробормотал он, пытаясь подняться на четвереньки. — Я случайно… запнулся…       — Конечно, случайно, — перебил другой. — Ты всё время случайно. Может, тебе вообще не стоит выходить из дома? Там безопаснее.       Савада молчал, собирая рассыпавшиеся вещи. Его пальцы дрожали. Я смотрел на него из своего угла и не мог отделаться от странного ощущения нереальности. В манге он станет одним из сильнейших людей в мире. А здесь и сейчас забитый школьник с двойками, которого никто не замечает.       Старшеклассники ушли, потеряв интерес. Савада остался сидеть на полу, пытаясь собрать пропитанные соком тетради. Никто не подошёл.       Я вздохнул и поднялся. Настроение было слишком хорошим, чтобы проходить мимо.       — Держи, — я присел рядом и помог собрать его вещи. — Эти уроды ушли. Можешь не спешить.       Он поднял на меня глаза — карие, широко распахнутые, влажные от подступающих слёз. В них не было ни капли альфьей гордости. Только страх и благодарность. — Спасибо… — пробормотал он, принимая булочку.       И в этот момент я уловил его запах.       Мягкий, обволакивающий аромат — сладкий, как цветочный мёд, тёплый, словно прогретый солнцем. От него веяло спокойствием и умиротворением. Тут я понял, что так может пахнуть только омега, рядом с которым хочется замедлиться, выдохнуть, забыть обо всём. Я невольно вдохнул глубже, позволяя этому запаху заполнить лёгкие.       Он был приятным. Очень приятным. Я почувствовал к Саваде искреннюю симпатию, почти инстинктивную, как к кому-то, кто не представляет угрозы. Омежья часть внутри меня реагировала спокойно, расслабленно.       Но чем дольше я вдыхал этот медовый аромат, тем сильнее внутри поднималось странное, трудноуловимое чувство неправильности. Будто тело сравнивало его с каким-то другим запахом и этот другой, невидимый, неслышимый, неизменно побеждал. Савада пах хорошо. Очень хорошо. Но почему-то рядом с этим запахом мне постепенно становилось неуютно. Словно я уже привык к чему-то другому. К чему-то более резкому, тяжёлому, пробирающему до костей.       Я замер на секунду, осознавая. Савада Цунаёши омега. Сладкий, тёплый, невероятно приятный.       Я смотрел на него и думал: вот он, будущий босс мафии. А сейчас просто забитый омега, как я. Может, поэтому мне так хотелось помочь? Потому что я узнал в нём себя? Если Реборн и правда придёт за ним, Саваде придётся через многое пройти. И он справится не потому, что он сильный. Потому что его заставят. Реборн не оставит ему выбора.       — Ты как, в порядке? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Д-да, — пробормотал он, опуская глаза. — Ты же Наоми Итиносэ, да? Из параллели?       Я на мгновение замер. Он знал моё имя. Савада Тсунаёши, над которым издевалась вся школа, знал, как меня зовут. Мы никогда не пересекались лично до этого дня, но он меня знал. Странно. А впрочем, может, и нет. Я ведь тоже замечал его в коридорах, вечно окружённого насмешниками, вечно собирающего рассыпанные вещи. Изгои всегда знают друг друга в лицо. Это как негласный клуб, в который никто не хотел вступать.       — Ага, — ответил я небрежно. — Смотри под ноги в следующий раз.       Я поднялся и пошёл обратно к своему столу. Пока я шёл, внутри боролись два чувства. С одной стороны этот парень был омегой, таким же, как я. Ему было плохо. Ему нужна была помощь. С другой, я знал, что будет дальше. Знал, кто за ним придёт. Знал, во что превратится его жизнь. И чем ближе я окажусь к нему, тем выше шанс, что всё это затянет и меня.       Решение сформировалось к тому моменту, когда я сел за свой стол: держаться подальше. Мне не нужна мафия. Мне не нужен Реборн. У меня своих проблем хватает. Пусть Савада справляется сам. Он справится. Я знал это. А я останусь в стороне.       С этим решением я и направился к шкафчику за учебником. Дверца подалась с тихим скрипом и я замер.       На полке лежал конверт. Лепесток сакуры на нём был раздавлен. Смят в бумагу так, что на ней остался маслянистый след. Бумага была чуть влажной, будто её держали потными пальцами, сжимали слишком сильно и не могли отпустить.        Я развернул его и почти сразу почувствовал, как запах вокруг меня изменился. От бумаги пахнуло сандалом, но не тем тёплым, густым ароматом облегчения, что был в утреннем письме. Это был сандал ревности — резкий, душный, с едва уловимой, но уже различимой ноткой металла. Сладкий молочный аромат, который держался всё утро, вдруг приобрёл лёгкую горчинку. Железа на шее запульсировала чаще, а тело реагировало быстрее разума.       «Я видел, как ты говорил с Савадой. Ты помог ему. Твой голос звучал необычно мягко. Не смей говорить с другими так, будто они что-то для тебя значат. Твой голос должен звучать только для меня. И ты снова не доел рис. Когда нервничаешь, ты всегда оставляешь половину, это плохо для здоровья, ешь побольше. Я бы хотел, чтобы ты ел из моих рук.»       Я замер на последней фразе. Она была приписана сбоку, мельче остального текста, почти у самого края листа, будто она вырвалась случайно. Забота и угроза в одном абзаце, без перехода. Только что он требовал не говорить с другими и вдруг беспокоится обо мне. А потом ещё вот это. «Ел из моих рук». Я перечитал трижды, и каждый раз по спине пробегал холод.       Почерк в этот раз был неровным. Несколько слов зачёркнуты и я не мог разобрать, что там было написано изначально. Чернила кое-где расплылись, будто рука дрогнула на середине строки. Савада. Мой сталкер ревновал меня к Саваде. К самому безобидному человеку в этой школе. К омеге, который даже не подозревает о своей природе. И он заметил, что я не доел рис. Он стоял где-то рядом и смотрел, как я ковыряюсь в подносе? — Ты серьёзно приревновал меня к Саваде? — пробормотал я, глядя на раздавленный лепесток. — Господи, ты реально ненормальный. Я помог ему потому что был в хорошем настроении. В этом есть хоть капля угрозы для тебя?       Я покачал головой, чувствуя, как уголки губ против воли ползут вверх — нервно, почти истерично. Он отреагировал мгновенно. Не прошло и пары часов. Я убрал письмо в карман и пошёл на урок, ощущая странную смесь тепла и тревоги. Горьковатый оттенок в моём запахе держался до самого конца урока и я ничего не мог с этим поделать.       В конце уроков я задержался, собирая сумку. Мысли всё ещё путались после встречи с Савадой и этого письма, и я двигался медленнее обычного. В классе почти никого не осталось было только пара человек у доски и Мияко, которая торопливо разносила тетради по партам. Учитель попросил её раздать проверенные работы, пока никто не ушёл и она явно спешила.       Я как раз закинул сумку на плечо и развернулся к выходу, когда мы столкнулись. Жёстко, плечом к плечу. Я пошатнулся, а стопка тетрадей, которую она несла, с глухим шлепком рухнула на пол. Листы разлетелись по кафелю веером.       — Чёрт! — вырвалось у меня, и я тут же присел, собирая рассыпавшиеся работы. — Извини, я не заметил тебя.       — Да ничего, — она тоже опустилась на корточки, торопливо подбирая тетради. Её короткая стрижка растрепалась, щёки покраснели от смущения и спешки. — Это я виновата. Неслась, хотела успеть раздать, пока все не разбежались. Учитель сказал обязательно до завтра… А тут ещё ты, как назло, встал прямо на пути.       — Я вообще-то стоял на месте, — хмыкнул я.       — Ну да, а я врезалась, — она вздохнула и вдруг прыснула. — Ладно, оба хороши.       Мы одновременно потянулись к последней тетради. Наши пальцы соприкоснулись всего на секунду, не дольше. Я отдёрнул руку быстрее, чем собирался. Не грубо, но достаточно резко, чтобы Мияко на мгновение замерла, не понимая. Я сделал вид, что просто поправляю тетрадь в стопке и натянул на лицо лёгкую улыбку, но в груди уже разрасталось знакомое, неприятное чувство. Кожа на пальцах всё ещё помнила её прикосновение и от этого было почти тошно. Не из-за неё. Из-за того, что теперь любое касательство ощущалось как нарушение чужой границы. Его границы.       — Спасибо, что разнесла, — сказал я, забирая тетрадь и протягивая ей. — Там и моя, наверное, есть.       — Есть, — кивнула она, забирая стопку и поднимаясь. — У тебя, кстати, 63 балла.       — О, лучше, чем обычно.       Она фыркнула, поправила волосы и убежала к учительскому столу, оставив меня стоять посреди опустевшего класса. Я выдохнул и направился за своей обувью.       В шкафчике, я нашёл ещё один конверт. Лепесток сакуры на нём был разорван пополам. Бумага на сгибе потрескалась, будто конверт складывали второпях, дрожащими руками.       Я вскрыл его и в тот же миг запах ударил в нос тяжёлой, удушающей волной. Это был уже не сандал. От бумаги пахло чистым, холодным металлом с примесью сандала — резким, острым, пропитанным яростью. Моя железа на шее тут же отозвалась ноющей, горячей пульсацией. Воздух вокруг меня пропитался кисловатым, почти едким запахом. Страх. Смешанный с чем-то ещё — тёмным, пьянящим, чему я не мог подобрать названия. И хуже всего было то, что где-то глубоко внутри тело отозвалось на эту ярость теплом. Тем самым стыдным, неправильным, которое я испытывал каждый раз, когда сталкер называл меня своим. Тело реагировало раньше, чем разум успевал осмыслить прочитанное. «Ты улыбнулся ей. Мияко. Я видел, как ты смотрел на неё. У тебя ресницы дрожали, когда она коснулась твоих пальцев. Я считал каждую. Твой смех — ей. Твоя улыбка — ей. Мне казалось, что я смогу держать себя в руках, но ты снова и снова проверяешь мои границы. Мне не нравится, что ты так долго с ней говорил. Мне не нравится, что она коснулась твоих пальцев. Мне не нравится, что ты улыбаешься ей так же, как мне. Не смей. Если она ещё раз к тебе прикоснётся, я не отвечаю за то, что сделаю.» Я застыл на середине строки. «Ресницы дрожали». «Я считал каждую». Это была уже не ревность. Это была одержимость в чистом виде — нелогичная, скачкообразная, перепрыгивающая с угрозы на безумную, почти интимную деталь.       Подписи не было. Только три слова в самом низу, приписанные словно второпях — «ты мой». Без каллиграфии, почти неразборчиво. Чернила внизу расплылись и были смазаны в сторону, будто писавший провёл по ним пальцем, не дожидаясь, пока высохнут.       Железа на шее дёрнулась так резко, будто тело узнало эти слова раньше меня.       Я стоял, сжимая конверт в пальцах, и чувствовал, как внутри медленно разливается холод пополам с чем-то ещё. Три письма за один день. Утреннее — тёплое, заботливое, с густым, обжигающим сандалом. Дневное — ревнивое, с резким, душным сандалом, за которым уже угадывалась сталь. И это, третье, — даже не письмо. Скорее крик, едва удержанный на бумаге, от которого несло обжигающей яростью и холодным металлом в чистом виде. Сандал почти исчез и ощущался слабо. Осталась только холодная сталь. Почерк срывался всё чаще. Конверт был смят. Запах — невыносимо резким. Тот, кто его писал, терял контроль. Или уже потерял?       — Три письма за день, — пробормотал я, разглядывая изорванный лепесток. — Ты там что, с ума сходишь в реальном времени?       Я невольно поднял глаза к пустому коридору. Никого. Только тишина и холодный свет ламп. Но ощущение чужого взгляда на затылке вдруг стало почти физическим, словно кто-то стоял совсем рядом, в тени лестничного пролёта и смотрел, как я читаю.       Я повертел конверт в руках, разглядывая кривые строчки внизу. «ты мой». Не как раньше, с идеальной пунктуацией и каллиграфией. Просто два слова, написанные так, будто перо рвали по бумаге.       — Она всего-то тетради передала. Понимаешь? Те-тра-ди. А ты уже не отвечаешь за то, что сделаешь. И ресницы считаешь. Ресницы, чёрт возьми. Я, конечно, польщён таким вниманием, но у тебя вообще есть тормоза?       Ответа не было. Я усмехнулся, убрал письмо в карман и захлопнул шкафчик.       День только закончился, а я уже получил три письма. Одно — тёплое, с густым, обжигающим сандалом, от которого до сих пор немного кружилась голова. Два — пропитанных ревностью настолько, что бумага трещала. Во втором письме сандал стал резким и душным, с горчинкой, а к нему уже примешивался металл. В третьем — сандал почти исчезал, остался только чистый, холодный металл, острый, как лезвие.       Я провёл языком по пересохшим губам, прокручивая в голове эту последовательность.       С этим всё было ясно. Гораздо яснее, чем хотелось бы.       Но оставалось ещё кое-что. Утреннее письмо. То, что пришло после четырёх дней молчания и пахло густым, обжигающим, неправильным сандалом. Не спокойным. Не заботливым. И в нём почти не было металла, значит, он не злился. Тогда что это было? Какая эмоция пропитала бумагу настолько, что у меня до сих пор при одном только воспоминании об этом запахе начинала кружиться голова? Я вспомнил, как моё тело отреагировало на этот запах жаром, ознобом, почти голодной пульсацией железы. Тело узнало что-то, чего разум понять не мог. Или же не хотел.       По пути домой я шагал через пустырь, пинал камешки, смотрел на серое небо и вдруг поймал себя на том, что анализирую. Савада вызвал ревность. Мияко же ярость. Сталкер реагировал на каждое прикосновение. На каждый взгляд. На каждую улыбку, адресованную не ему. И если сложить все эти реакции вместе...       Реакция оказалась гораздо сильнее, чем я ожидал.       И почему-то эта мысль не пугала меня настолько, насколько должна была.       Весь вечер в каморке я прокручивал одну идею в голове. Она была холодной, почти научной и от этого ещё более захватывающей. Если уж мне выпало жить с персональным сталкером, стоит хотя бы изучить его повадки и заодно проверить, как быстро он реагирует.       Теперь, лёжа в темноте и глядя в потолок, я наконец позволил себе не врать. Мысль о том, что кто-то ревнует меня настолько сильно, не должна была приносить удовольствия. Тёплого, тёмного, пульсирующего под рёбрами и такого, от которого пальцы начинали дрожать, а дыхание сбивалось.       Оно не исчезало.       Оно разгоралось всё ярче, смешиваясь с острым, пряным азартом. Я мог проверить, где проходит черта, которую он не осмелится переступить или, наоборот, осмелится. И, возможно, впервые в жизни я чувствовал, что не являюсь просто жертвой. Что у меня тоже есть власть. Пусть и над чужой одержимостью.       Наверное, нормальный человек сейчас испугался бы. Отступил. Попытался бы защититься.       Я вместо этого думал, как заставить его ревновать ещё сильнее.       К утру я решил окончательно. От этой мысли по позвоночнику пробежало уже знакомое, тёмное тепло. Железа на шее отозвалась мгновенно — сладкий молочный запах смешался с чем-то острым, пряным, совершенно новым. Азарт. Предвкушение. И лёгкая, едва уловимая примесь страха, не перед ним, а перед самим собой. Перед тем, как далеко я готов зайти в этой игре.       Это была плохая идея.       Но именно поэтому мне так хотелось попробовать.