Тот, кто всегда рядом

      Новый день встретил меня серым небом и тихим снегом. Первые снежинки медленно кружились в воздухе — редкие, почти невесомые. Они таяли, едва коснувшись тёмного асфальта, исчезая без следа. Я стоял у школьных ворот, подняв воротник формы, и молча наблюдал за этим коротким танцем белых хлопьев. В этой зыбкой, почти незаметной метели было что-то удивительно правильное, словно сама природа решила наконец смыть с мира всю накопившуюся грязь и сырость.       Я сжал зубы и вошёл в школу, мысленно готовясь пережить этот день.       Уроки тянулись мучительно медленно. Я сидел за партой, стараясь не думать о том, что мокрая форма, которую я натянул поверх чистой рубашки, всё ещё неприятно пахла ржавчиной. Но под ней была мягкая ткань и это ощущение, тёплое, почти интимное, странным образом успокаивало. До сих пор само ощущение чужой заботы казалось мне чем-то неправильным, почти опасным, но оно всё равно грело лучше любой одежды.       На большой перемене я пошёл в столовую. Желудок сводило от голода, ведь вчера я так и не поужинал, слишком вымотанный после всего.       Я взял поднос и сел за свой обычный дальний стол, надеясь, что сегодня меня оставят в покое. Несколько минут всё было тихо. Я даже начал расслабляться.       — Смотрите, омежка опять один.       Голос Миядзаки раздался так неожиданно, что я вздрогнул. Он стоял в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди. За его спиной, как всегда, маячили Танака и Сато. С ними была ещё пара зевак.       — Что, никто не хочет сидеть с такой вонючкой? — протянул Миядзаки, усаживаясь напротив меня без приглашения.       Я не поднял головы, а просто сжал палочки для еды крепче.       — Ты же сел, — бросил я. — Значит, сам воняешь не меньше.       По толпе пробежал смешок и Миядзаки тут же побагровел.       — Дерзкий, да? — он взял с моего подноса булочку и демонстративно откусил. — Вкусно. А! Ты, наверное, есть хочешь? Ну так ешь!       Он выплюнул надкусанную булочку обратно на поднос. Толпа загоготала. Я сжал палочки для еды так, что они хрустнули.       — Фу, как некультурно, — протянул я, глядя на обслюнявленную булочку с притворным отвращением. — Тебя мама не учила, что плеваться едой это дурной тон? Впрочем, о чём это я. Манерам в стае шакалов явно не учат, видимо, вместо манер учат лаять погромче.       Смех в толпе стал громче и на этот раз смеялись не надо мной. Миядзаки это заметил. Его лицо исказилось.       — Ах ты…       Он схватил с подноса тарелку с супом. Я видел, как она наклоняется очень медленно, словно в замедленной съёмке. Горячая жидкость полилась мне на колени и я тут же вскочил, зашипев от боли. Пар обжигал кожу даже сквозь ткань брюк, это было больно настолько, что у меня снова чуть не выступили слезы.       — Экстремально! — раздался оглушающий резкий крик.       Я дёрнулся от неожиданности. Голос ударил по столовой громче школьного звонка. И вместе с этим голосом на меня накатил запах — резкий, горячий, пропитанный потом и разогретыми мышцами. Смесь кожи, бинтов и чего-то неуловимо спортивного. Запах альфы. Я поморщился, чувствуя, как железа на шее запульсировала в глухом, неприязненном ритме. Не так, как от Такахаси, без паники и отвращения, но достаточно, чтобы захотеть отодвинуться. Слишком громкий. Слишком яркий. Слишком... экстремальный.       Я обернулся на звук. К нам шагал высокий парень, которого я никогда раньше не видел. Широкоплечий, с бинтами на руках, которые явно были боксёрскими. Его светлые волосы торчали в разные стороны, а светло-карие глаза горели каким-то почти безумным энтузиазмом. Он что-то выкрикивал на ходу, что-то про то, что это не по-мужски, но я почти не слышал слов. Я смотрел на него, и где-то на задворках сознания билась странная, раздражающая мысль: я его знаю. Его лицо казалось смутно знакомым — эти бинты, эти светлые волосы, эта громкость, но я никак не мог ухватить, кто именно. Словно половину моей памяти стерли и это приносило дискомфорт.       — Что здесь происходит?! Это не по-мужски! Экстремально не по-мужски!       — Не твоё дело, — буркнул Миядзаки, отступая от меня. —       Ещё как моё! — парень встал между мной и толпой. — Если вы такие крутые, что нападаете на одного вдесятером, может, на ринг выйдете? По одному? Я с удовольствием проведу с вами экстремальный бой!       Толпа зароптала. Кажется, этого парня здесь знали и с ним не хотели связываться даже те, кто привык нападать толпой.       — Теряю с вами время, — бросил Миядзаки и развернулся. — Пошли, пацаны.       Они ушли, а громила повернулся ко мне.       — Ты как? Экстремально обжёгся?       — Экстремально, — подтвердил я, стряхивая с коленей остатки супа. — Спасибо. Ты вовремя.       Он хлопнул меня по плечу, сильно, по-медвежьи и ухмыльнулся.       — Сасагава Риохей. Капитан школьной боксёрской команды. Если эти придурки ещё полезут — зови меня. Экстремально быстро разберусь!       Сасагава Рёхей.       В голове что-то щёлкнуло. Словно недостающий кусочек пазла встал на место с тихим, но отчётливым звуком. Ну конечно. Сасагава Риохей. Безумный боксёр, который в будущем станет одним из Хранителей Вонголы. Я читал о нём и вот он стоял передо мной живой, громкий, совершенно невыносимый. А я смотрел на него и не мог вспомнить, пока он сам не назвал своё имя.       Я нахмурился. Почему я его не узнал? Было такое чувство, будто кто-то вырвал из моей памяти целые куски. Я вспомнил его только после того, как он назвал своё имя. И чем дальше, тем больше в голове появлялось пустот — пугающих, холодных, будто затянутых туманом. Это состояние начинало всерьёз меня тревожить. Неужели однажды наступит день, когда я забуду всё окончательно?       Пока мысли беспорядочно метались в голове, парень вдруг хлопнул меня по плечу, это было легко, почти по-дружески и тут же растворился в шумной толпе коридора.       — Ну и ну, — пробормотал я, глядя ему вслед. — Первый раз вижу человека, который дерётся за других просто потому, что это «по-мужски». Экстремально по-мужски, если быть точным.       Он умчался, выкрикивая что-то про тренировку, а я остался сидеть, глядя на перевёрнутый поднос. Запах его феромонов — резкий, горячий, пропитанный потом и бинтами всё ещё держался в воздухе, медленно рассеиваясь. Я поморщился ещё раз и встряхнул головой, прогоняя остатки чужого запаха из лёгких. Сасагава Риохей. Надо же. Ещё один персонаж, который даже не подозревает, что я знаю его будущее и ещё один, кто влез в мои проблемы просто потому, что не умеет иначе.       Колени болели. Я осторожно задрал штанины и тихо выругался. Кожа под тканью была ярко-красной, воспалённой, а в нескольких местах уже вздулись волдыри. Один крупный, с ноготь размером и несколько поменьше, рассыпанных по колену, как горошины. Но хуже всего была сама ткань. Мокрая от супа, она намертво прилипла к обожжённой коже, словно её приклеили.       Похоже, этот мир и правда решил надо мной поиздеваться. Настолько чувствительное тело? Серьёзно? Стоило вылить на ноги чашку горячего супа и кожа мгновенно покрылась болезненными волдырями, словно меня облили кипятком.       Я попытался отлепить её прямо там, в столовой, но тут же зашипел от боли. Каждое движение отдавало так, будто с меня сдирали живьём верхний слой кожи. Пришлось оставить всё как есть, надеясь, что позже будет легче. Но, к сожелению, легче не стало.       Уроки тянулись бесконечно. Я сидел за партой, кусал губы и старался не думать о том, как ноют ноги, но это было невозможно. Каждое неловкое движение заставляло ткань тереться о волдыри, натягивая воспалённую кожу до предела. Я чувствовал, как волдыри трутся, ноют, готовые вот-вот лопнуть и пару раз они действительно лопались. Острая, пронзительная и невыносимая боль простреливала колено, а затем по ноге растекалось мокрое тепло. К тому моменту, как прозвенел последний звонок, я был вымотан не столько уроками, сколько этой непрекращающейся ноющей пыткой.       Я поплёлся к шкафчикам. Каждый шаг отдавался болью в коленях: ткань тёрлась, волдыри пульсировали и я прихрамывал так сильно, что проходящие мимо оборачивались.       Я открыл шкафчик, уже почти ожидая увидеть там что-то.       Свёрток лежал на полке. Приклеенный пластырем, чтобы не упал. Мой взгляд зацепился за него и я замер.       Опять.       Я отклеил его. Внутри был маленький тюбик с мазью. Этикетка гласила: «От ожогов. Охлаждающий эффект. Способствует заживлению». А рядом лежала шоколадка в золотистой обёртке.       Я стоял и просто смотрел на тюбик. Он знал. Он видел, как Миядзаки опрокинул на меня суп. Он видел, как я хромал весь день и вместо того чтобы посмеяться, пошёл и купил мазь и шоколадку. Оперативно. Слишком оперативно.       Я покрутил тюбик в пальцах. Кто-то неизвестный знал обо мне всё: где я, что со мной, какая именно рана требует лечения. Кто-то следил за мной с маниакальной тщательностью. И этот кто-то явно не в первый раз занимался подобным. Похоже у него уже был отработанный метод: выследить, оценить ущерб, купить нужное, незаметно подкинуть. Это уже начинало напоминать настоящую одержимость.       — Почему ты прячешься?.. — тихо пробормотал я в пустой коридор. — Боишься меня? Боишься, что я тебя увижу и не так пойму? Или боишься, что если кто-то узнает, что ты помогаешь мне, то на тебя тоже переключатся? Станешь таким же изгоем, как я?       Я усмехнулся, представив эту картину. Мой тайный благодетель, возможно, такой же омега-одиночка, как и я, который предпочёл помогать из тени, чтобы не разделить мою участь. Или, наоборот, кто-то, кому просто нравится быть невидимкой.       — Может, у тебя просто такой фетиш, — продолжил я задумчиво. — Подкидывать бинты тайком, следить издалека, знать всё, но не показываться. Как сталкер. Здоровый такой фетиш. Хотя, знаешь, среди моих знакомых это не самая странная вещь.       Я взялся за край брюк. Ткань прилипла намертво. Я потянул чуть осторожно, медленно, но даже этого хватило, чтобы кожа на колене взвыла протестующей болью. Лопнувшие за день волдыри уже присохли к ткани, будто их припаяли. Я зашипел, зажмурился и стиснув зубы, дёрнул сильнее. Ткань отошла с тихим, влажным треском и вместе с ней отошёл верхний слой обожжённой кожи. Боль была такой острой, что на мгновение у меня потемнело в глазах. Из горла вырвался рваный, унизительный всхлип.       Слёзы текли сами собой. Горячие, злые, неконтролируемые. Я не хотел плакать, тем более здесь, в пустом коридоре, где каждый мог пройти мимо. Но боль была сильнее меня. Она пульсировала в коленях, отдавалась в висках и я чувствовал, как по ногам течёт что-то горячее, то ли остатки лопнувших волдырей, то ли кровь.       Дрожащими пальцами я открутил крышку тюбика и выдавил немного мази на ладонь. Руки тряслись так, что белая полоска легла неровно, смазалась по пальцам. Я зачерпнул ещё и осторожно, почти не дыша, нанёс на первое колено.       Холодок пробежал по коже. Сначала появилось лёгкое покалывание, почти незаметное, а затем волна облегчения, такая мощная и внезапная. У меня снова защипало в глазах, но теперь не от боли. Воспалённая, саднящая плоть, которая горела весь день, наконец начала остывать. Я наносил мазь снова и снова, покрывая каждый волдырь, каждую ссадину и с каждым движением боль отступала, сменяясь прохладой. Напряжение, сковывавшее ноги весь день, наконец начало отпускать.       Я закончил с коленями и вытер руки о чистый уголок той самой рубашки, которую мне подкинули вчера. Ткань всё ещё хранила слабый запах сандала. Я вдохнул его и закрыл глаза, позволяя себе просто стоять и чувствовать.       Затем развернул шоколадку, она была тонкой, в золотистой фольге, хрупкой на изломе. Я отломил кусочек и положил в рот.       Сладкий вкус растёкся по языку, мягкий, тёплый, обволакивающий. Я замер, не ожидая такого эффекта. Это был не просто шоколад — это была маленькая, концентрированная порция утешения, которую кто-то заботливо вложил в мой шкафчик. Сладость медленно растаяла на языке, тёплая и вязкая, почти убаюкивающая, а вместе с ней в груди разлилось странное, давно забытое тепло. Оно спускалось от горла к животу, растапливая холод, который, казалось, поселился там навсегда — холод сегодняшнего дня, холод одиночества, холод этого огромного равнодушного мира. Я закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Вкус таял, уходил, но тепло оставалось. Где-то глубоко внутри, за слоями страха, боли и сарказма, что-то дрогнуло, это что-то маленькое, хрупкое, почти забытое. Благодарность. Надежда. Ощущение, что я не один.       Я проглотил шоколад и открыл глаза. Коридор всё так же молчал. За окнами падал снег, укрывая школьный двор белой пеленой. Я отломил ещё кусочек и медленно, смакуя, съел его. Сладость снова наполнила рот и я прикрыл глаза, позволяя себе просто стоять и чувствовать. Завтра будет новый день и он мог быть хуже чем сегодня. Но прямо сейчас, в этом пустом коридоре, под медленно падающим за окном снегом, у меня была шоколадка. И где-то в этой огромной школе был человек, который замечал каждую мою рану. Человек, которому было не всё равно. Даже если этот человек был чокнутым сталкером, который боялся показаться на глаза.       Я не стал благодарить вслух. Вместо этого позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку — слабую, усталую, но настоящую. Первую по-настоящему искреннюю улыбку за долгое время. Закинул сумку на плечо и побрёл домой, всё ещё ощущая сладкое послевкусие на языке. И, может быть, впервые за долгое время мне хотелось верить, что завтра будет лучше.