Тот, кто всегда рядом

      После того случая в столовой наступило затишье. Неделя прошла относительно спокойно настолько, насколько это вообще было возможно в моём положении. Миядзаки и его стая больше не приближались ко мне и поначалу я тешил себя глупой надеждой, что они просто нашли себе новую жертву. Но правда оказалась куда прозаичнее и куда приятнее.       Однажды утром я краем уха услышал разговор двух девчонок из параллели. Они стояли у шкафчиков и понизив голоса, обсуждали вчерашнее происшествие. Оказывается, Миядзаки, Танака и Сато вместе с парой старшеклассников решили покурить за школой, у старого спортзала, где обычно собирались нарушители. Они думали, что их никто не увидит, но их увидел он.        Хибари Кёя.       — Говорят, их увозили на скорой, — прошептала одна. — Всем троим сломали рёбра, а Миядзаки ещё и руку.       — Так им и надо, — фыркнула вторая. — Нечего курить на территории школы.       Я стоял, уткнувшись лицом в шкафчик и слушал. Сначала не поверил. Просто не мог представить, что мои мучители, которые ещё вчера выливали на меня суп и выкручивали руки, сейчас валяются в больнице с переломанными костями. Это было... слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где-то глубоко внутри шевельнулось тёмное, стыдное чувство злорадства и я не стал его подавлять.       Но дни шли, а Миядзаки не появлялся. Ни на уроках, ни в коридорах, ни в столовой. Танака и Сато тоже. Их парты пустовали и с каждым днём пустота на их местах ощущалась всё более привычной. Учителя делали пометки в журналах, не задавая лишних вопросов. Кажется, все в школе знали, что произошло и предпочитали не обсуждать это вслух.       Я всё ещё не верил в такое везение. Каждое утро заходил в класс и ожидал увидеть их на месте, услышать насмешливый голос за спиной или почувствовать подножку на лестнице, но ничего не происходило. Дни тянулись спокойно и постепенно я начал расслабляться. Даже позволил себе наслаждаться этой внезапной тишиной.       Затишье, впрочем, не означало окончательного покоя, по крайней мере, не в учёбе. С каждым днём я всё острее чувствовал, насколько безнадёжно отстаю от программы. Я не был подростком. В прошлой жизни я давно закончил университет и работал в офисе. Последний раз я сидел за школьной партой больше десяти лет назад и те знания, что тогда казались элементарными, теперь выветрились без следа. А местная программа, с её упором на японский язык, историю и литературу, была для меня и вовсе чуждой.       Хуже всего давались иероглифы. Мои пальцы, тонкие и неуклюжие, сжимали ручку, как куриную лапку. Линии выходили кривыми, завитки смазывались, а сложные знаки расползались в бесформенную кляксу. Я сидел над прописями каждый вечер, но результат был плачевным. Учитель японского был пожилой бета, он каждый раз возвращал мне листы с красной пометкой: «Неудовлетворительно. Переписать».       — У тебя почерк как у первоклассника, — бросил он однажды, задержав меня после урока. — Ты вообще в начальной школе учился?       — Учился, — ответил я, не поднимая глаз. — Просто... не здесь.       Он хмыкнул и махнул рукой, отпуская меня. А я сгребал прописи в сумку и шёл в библиотеку, где проводил долгие часы, переписывая иероглифы снова и снова, пока пальцы не сводило судорогой.       С математикой было немного легче. Дроби и уравнения помнились, но и здесь подводила координация. Цифры выходили пляшущими, строчки съезжали, а простейшие вычисления занимали вдвое больше времени, чем у одноклассников. Учитель математики однажды поставил мне двойку только потому, что не смог разобрать мой почерк.       Только учёба была не самой большой проблемой. Самой большой проблемой были другие альфы. Пусть Миядзаки исчез, его место быстро заняли новые желающие поразвлечься за мой счёт.       В среду, когда я возвращался из библиотеки, меня перехватили в коридоре у мужского крыла раздевалок. Четверо альф из параллельного класса были крепкие, с наглыми ухмылками и тяжёлым мускусным запахом, который привычно ударил в нос за секунду до того, как я их увидел.       — Смотрите, тот самый омежка, — протянул один, высокий, с выбритыми висками. — Про которого Такахаси говорил. Действительно хорошенький.       Я попытался обойти их, но дорогу перекрыли мгновенно. Один встал слева, другой справа, третий загородил проход за спиной. Я оказался в кольце.       — Дай пройти, — бросил я.       — Подожди, не спеши, — высокий приблизился, разглядывая меня с откровенным, грязным интересом. Его взгляд скользнул по моему лицу, по худым плечам, по тонкой шее и задержался там. — О, гляньте. У него даже ошейника нет.       Я нахмурился.       — Чего?       — Ошейника, — повторил он громче и остальные загоготали. — Совсем пустая шея. Ни ошейника, ни метки, ни единого укуса. Ты что, совсем дикий? Или просто никому не нужен?       Я не знал, что ответить. В книге упоминались ошейники, но говорилось, что это добровольный выбор некоторых омег. Я не думал, что их отсутствие может что-то значить.       — Смотрите, он даже не понимает, — протянул второй, приземистый, с кривым носом. — Омега без ошейника — это же приглашение. Так и говорит: «Я свободен, подходите, кто хочет». Ты поэтому так воняешь на всю школу? Чтобы привлечь альф?       — Я не привлекаю альф. Я просто иду домой. Отвалите.       — Нет, ты послушай, — высокий шагнул вплотную и его запах резкий, альфий тут же ударил в нос, заставляя мою железу предательски пульсировать.       Я отступил, но упёрся спиной в грудь того, что стоял сзади. Его руки тут же легли мне на плечи, фиксируя. Я дёрнулся, но хватка была крепкой.       — Отпусти.       — Не дёргайся, — прошептал высокий, наклоняясь ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моей шеи. — Раз ты без ошейника, любой альфа имеет право попробовать. Оставить метку. Укусить. Это закон, сладкий. Неужели не знал?       Я не знал. Понятия не имел, правда ли это. Может, он врал просто для того, чтобы запугать меня, чтобы я поверил в его власть надо мной. А может, и нет. Может, в этом мире действительно существовал такой закон, и я, сам того не ведая, нарушал его каждую секунду, пока ходил с голой шеей. Проверить я не мог. У меня не было никого, кому я мог бы задать такой вопрос. Я не понимал, врут они или нет и именно это пугало сильнее всего.       Поэтому я промолчал.       Моё сердце колотилось где-то в горле. Я снова дёрнулся, но держали меня крепко.       — У меня нет ошейника, потому что я не чья-то собственность, — процедил я. — И становиться ею не собираюсь. Отвали. Или ты хочешь, чтобы о твоих методах узнал Хибари-сан?       Я надеялся, что угроза подействует, но высокий только расхохотался.       — Хибари-сан? — переспросил он издевательски. — Думаешь, ему есть до тебя дело? Ты для него пустое место. Очередной омежка, который не может сам за себя постоять. Думаешь, он бросится тебя спасать?       Он снова наклонился к моей шее и я почувствовал его горячее дыхание на коже. Его зубы почти коснулись железы.       — Я укушу тебя прямо сейчас. Оставлю метку. И за это мне ничего не будет. Потому что ты никто.       Остальные засмеялись низко, хрипло, почти довольно. От этого звука по спине пробежал холод. Они смотрели не как люди, а как стая, загнавшая добычу в угол.       Я задёргался сильнее, пытаясь вырваться, но хватка на плечах стала только крепче. Тот, что держал мои руки, вдруг замер. Хватка неожиданно ослабла, и я, увидев возможность, дёрнулся, пытаясь вырваться. Рядом стоявший пацан неожиданно тихо выругался. Я ещё не понимал почему, а после раздался спокойный голос:       — Ха-ха, вы чего такие серьёзные? — раздался спокойный голос. — Отпустите его уже.       Все замерли. В нескольких шагах от нас стоял Ямамото Такеши с бейсбольной битой на плече. Его лицо было необычно серьёзным, а улыбка всё ещё играла на губах, но глаза стали совсем другими. Холодными. Оценивающими. Так смотрит человек, который точно знает, на что способен и не боится это продемонстрировать.       — Ямамото, — высокий скривился. — Не лезь. Это явно не твоё дело.       — Ну, теперь уже моё, — легко ответил он. Он всё ещё улыбался, но бита на его плече чуть качнулась вниз, и жест этот был красноречивее любых угроз. — Отпустите его. Правда. Не заставляйте меня повторять.       Ямамото сделал ещё один шаг и его запах свежий, с оттенком травы и летнего дождя, разлился по коридору, перебивая мускусную вонь альф. Один из них даже инстинктивно сделал шаг назад. Совсем маленький, почти незаметный, но я увидел. И понял: они действительно его опасаются. Связываться с Ямамото Такеши, лучшим бейсболистом школы, не хотелось никому.       — Ладно, — высокий отпустил меня и отступил. — Мы просто хотели позабавиться. Не нужно так серьёзно.       — Проваливайте.       Они ушли, бросив на меня напоследок презрительные взгляды, в которых, впрочем, читалось обещание: мы ещё встретимся.       Ямамото подошёл ближе.       — Ты как? Они тебя не задели?       — Нет, — выдавил я. — Ты опять вовремя. Спасибо.       Он пожал плечами и улыбнулся своей обычной лёгкой улыбкой. В этот момент я почувствовал снова его запах. Травяной. Свежий. И одновременно чужой. Мой омежий нюх улавливал его, но не принимал. Этот запах не успокаивал, не вызывал желания вдохнуть глубже. Он просто был и всё.       Ямамото был хорошим парнем, очень добрым, прямым и слишком открытым для подобных игр. Если бы он хотел помочь, то сделал бы это в лицо, не прячась в тенях и не подкидывая бинты тайком. Он бы точно не стал бы следить за мной из-за угла. Это было не в его характере. Он действовал открыто, выходил вперёд, закрывал собой, говорил прямо. В этом был весь он. Прямой, как его бейсбольная подача.       Нет. Это был явно не он.       — Точно в порядке? — переспросил Ямамото. — Ты дрожишь.       — Всё нормально, — ответил я, возможно, резче, чем следовало. Но я ничего не мог с этим поделать. — Спасибо за помощь. Я пойду.       Я быстро пошёл прочь. В голове крутились обрывки мыслей и по мере того как шаги уносили меня всё дальше от места стычки, они наконец начали складываться в ясную картину. Ямамото не мог быть тем, кто подкидывал мне бинты. Рядом с ним было спокойно, но моё тело почему-то не воспринимало это как безопасность. А тайный покровитель не вмешивался лично, он просто оставлял подарки и исчезал.       Так кто же? Этот вопрос теперь звучал в голове иначе. Не с надеждой, а с холодным, почти пугающим интересом. Кто-то наблюдал за мной так пристально, что знал о каждом синяке, но не решался выйти на свет.       На следующий день в шкафчике меня ждал очередной свёрток. Я развернул его и замер. Там были бинты, мазь и пластырь. Пластырь был широкий, длинный, явно рассчитанный на серьёзные раны, а не на мои сбитые колени и ссадины. Я повертел его в руках, недоумевая.       — Зачем мне такой огромный? — пробормотал я, оглядываясь по сторонам. Коридор был пуст. — Я что, по-твоему, зашивать себя собрался после ампутации?       Ответа, разумеется, не последовало.       Я ещё раз посмотрел на пластырь, потом на свои колени, потом снова на пластырь. Нет, это определённо был перебор. Но выбрасывать его было бы глупо. В конце концов, кто сказал, что пластырь нельзя разрезать на куски поменьше? Я сунул свёрток в сумку, решив, что вечером разрежу его пополам и тогда у меня будет запас на несколько дней вперёд.       И всё же этот широкий пластырь не давал покоя. Словно тот, кто его подкинул, думал не о конкретной ране, а о любых возможных ранениях, которые со мной могут случиться. Словно он готовился к худшему и от этой мысли становилось не по себе.       После этого случая я стал намного осторожнее. Перестал выходить из школы через главный вход, теперь пользовался чёрным ходом у спортзала, где редко кто ходил. В коридорах я держался людных мест, прижимался к стенам и старался не ходить один, если можно было, пристраивался за группой людей из класса и следовал за ними.       Это было унизительно. Каждый день превратился в военную операцию: продумать маршрут, просчитать время, обойти опасные участки. Я чувствовал себя загнанным зверем, который мечется по лесу, зная, что хищники где-то рядом. Но я знал, что они где-то там. Всегда.       В четверг я видел их издалека. Такахаси стоял у главного входа со своими подпевалами, лениво поглядывая на проходящих учеников. Я успел свернуть в боковой коридор до того, как он меня заметил. Сердце колотилось где-то в горле, пока я шёл к чёрному ходу.       Только как бы я ни прятался, школа это не бесконечный лабиринт. В ней конечное число коридоров, конечное число выходов, рано или поздно это бы произошло.       В пятницу, когда я в очередной раз задержался в библиотеке допоздна, они меня всё-таки поймали.       Я вышел из библиотеки, когда за окнами уже сгустились сумерки. Коридоры были пусты, только эхо моих шагов разносилось под сводчатыми потолками. Осенний ветер пробирал до костей, забираясь под форменную куртку ледяными пальцами. Я зябко кутался и шагал через пустырь за школой. Фонари здесь горели через один, а после поворота у складов и вовсе заканчивались. Мрак впереди казался густым, почти осязаемым.       Я не заметил их сразу. Только почувствовал, как воздух стал густым и тяжёлым. Запах ударил в нос прежде, чем я увидел лица. Мускусный, агрессивный, альфий. Он давил на виски, заставлял сердце биться быстрее, а железу на шее пульсировать в тревожном ритме.       Ненависть во мне вспыхнула мгновенно и даже раньше, чем страх. Я ненавидел этот запах. Ненавидел их самодовольные ухмылки, их грязные руки и их голоса. Ненавидел каждого из них по отдельности и всех вместе так, что эта ненависть перехватывала горло и мешала дышать не хуже их феромонов.       Из-за ржавых контейнеров вышли они. Такахаси и трое его подпевал. Но сегодня с ними были ещё четверо, те самые, что приставали ко мне в прошлый раз из-за ошейника. Высокий с выбритыми висками и его дружки. Видать они объединились. Видать, на одного омегу теперь модно ходить всемером, а не по одиночке.       — О, гляньте, кто тут у нас, — протянул Такахаси. — Та самая сладкая омежка. В прошлый раз тебе повезло, тот бейсболист вмешался, но сегодня Ямамото нет и мы закончим то, что начали.       Их феромоны накатили резкой волной на меня, густые, удушающие, как горячий кисель. Я тут же попытался отступить, но ноги не слушались. Мышцы налились свинцовой слабостью, колени подогнулись, а пальцы рук начали подрагивать мелкой, унизительной дрожью. Семь альф давили запахом одновременно, и мой собственный молочный запах начал меняться. Кислая нота страха просочилась в воздух и один из них шумно втянул воздух.       — О, уже течёт. Молочко прокисло. Боишься, омежка?       — Отвалите, — выдавил я, но голос прозвучал жалко. Я пытался сопротивляться. Я дёрнулся влево, ударив локтем того, что стоял ближе всех, но удар вышел слабым, почти невесомым. Тело не слушалось. Руки, тонкие и хрупкие, не могли выдать и половины той силы, что была у меня в прошлой жизни. Меня трясло от ярости. Если бы я мог, я бы убил их всех. Прямо здесь. Голыми руками, но мои руки были слишком слабы, а их смех становился только громче.       — Ты что, меня пощекотать решил? — хохотнул тот, в кого я попал. — Я думал, ты серьёзно.       — Омежка дерётся как девчонка, — подхватил другой. — Ещё разок ударь, может, я засмеюсь до слёз.       Я рванулся вперёд и почти вырвался, но следующий альфа перехватил меня за шиворот и швырнул спиной о стену склада. Бетон врезался в лопатки, выбивая воздух из лёгких, а из глаз тут же брызнули слёзы.       Они навалились сразу. Двое прижали руки к холодной стене, третий навалился на плечи. Я брыкался, отчаянно, бестолково, пытаясь попасть хоть кому-то ногой. На мгновение мне это удалось: носок моего ботинка врезался в бедро того, кто держал меня за правую руку.       Но удар вышел слабым... Омежье тело, тощее и лёгкое, просто не могло выдать достаточно силы.       — О, лягнулся! — заржал тот, кого я ударил. — Как котёнок. Слышь, Такахаси, он думает, что это больно!       — Пни его ещё раз, — хохотнул кто-то. — Может, на третий раз я хотя бы почувствую.       Я ударил снова. Изо всех сил. Вложил в этот удар всю ярость, весь страх, всю ненависть, что копились во мне с самого первого дня в этом теле. Носок ботинка врезался в чужое бедро и снова ничего. Альфа даже не поморщился. Только перехватил мою ногу удобнее, выкрутил её в сторону так резко, что в колене что-то хрустнуло, а перед глазами вспыхнули белые искры. Острая, пронзительная боль прострелила от колена до самого бедра. Но даже эта боль не заглушила ненависть. Она пульсировала где-то под рёбрами, горячая и тёмная, смешиваясь с запахом страха и чужого мускуса.       — Дёрнешься ещё раз – сломаю, — пообещал он. Голос был спокойным, почти ленивым. — И будешь ползать до конца года. Понял, омежка?       Я замер. Боль пульсировала в колене, руку всё ещё выкручивали за спину. Дышать становилось всё труднее, но уже не только от боли, но и от запаха. Семь альфийских запахов смешивались в один удушающий коктейль, который вытеснял из лёгких кислород. Я чувствовал, как горло сжимается в спазме, как железа пульсирует в паническом ритме, выбрасывая в воздух всё новые волны кислого страха. Я задыхался. Не только от хватки на горле, но и от того, что сам воздух вокруг меня превратился в яд.       Такахаси схватил меня за шиворот, развернул и прижал лицом к стене. Чьи-то пальцы сомкнулись на моём горле и сжали, стиснули так, что я захрипел. Он развернул мою голову в сторону, выставляя омежью железу на всеобщее обозрение.       — О, гляньте! Какая аппетитная. Прямо светится.       — И без ошейника. Совсем пустая. Так и просится, чтобы её пометили.       Такахаси рванул мою рубашку. Пуговицы брызнули по асфальту с тихим стуком. Холодный ветер коснулся обнажённой груди. Я зажмурился, как тут же проклятые слёзы с новой силой брызнули из-под век, они были горячие и неконтролируемые, что обжигали мне кожу. Но даже сквозь слёзы я чувствовал, как внутри что-то закипает. Это был явно не страх – страх был, но он отступил на второй план, заслонённый чем-то более сильным. Чем-то, что заставляло меня сжимать кулаки, хотя руки были выкручены за спину.       И тогда я почувствовал это. Железа на шее запульсировала с такой силой, что по телу прошла горячая волна. Сладкий молочный запах потянулся в воздух и почти сразу же к нему примешалась кисловатая нота. Запах страха. Это был не нежный запах омеги, а запах страх.       — О, плачет! И пахнет! — голос Такахаси прозвучал почти довольно. — Кислятина твоя на всю округу разит. Слышите, пацаны? Омежка боится. Это хорошо. Омега должен бояться.       Рука Такахаси потянулась к моему ремню. Его пальцы коснулись пряжки, начали расстёгивать. Ещё секунда, и он стянет с меня штаны. Прямо здесь. На глазах у всех этих голодных шакалов.       И тогда что-то во мне щёлкнуло.       Я не думал. Не размышлял. Тело сработало само, я рванулся вперёд, выгнулся, насколько позволяла выкрученная за спину рука и хватка на ноге,и вцепился зубами в его руку. Ту самую, что тянулась к моему ремню. Я вцепился в него не от отчаяния, а от ненависти. Такой чистой, что она перехватила горло. Я хотел, чтобы ему было больно. Хотел, чтобы он кричал. Челюсти сомкнулись на грязной коже, прорывая её до крови. И когда его кровь хлынула мне в рот, я почувствовал не отвращение, в этот момент я почувствовал тёмное, мрачное удовлетворение.       Такахаси взревел. От неожиданности и боли он разжал пальцы на моём горле и отшатнулся, зажимая прокушенную руку. Его глаза расширились от ярости и неверия.       Вот оно... Так не ногами, так зубами, я загрызу тебя!       — Ах ты тварь! — заорал он и замахнулся для удара.       Я тут же зажмурился и весь сжался в комок, ожидая боли.       Время в этот момент замедлилось и я приготовился.       Но я так ничего не почувствовал.       Вместо этого раздался крик, но не мой. А чужой. Хруст костей, такой громкий, что меня передёрнуло. А затем начали раздаваться глухие звуки ударов и новые крики...       Я медленно разлепил глаза.       Посреди пустыря, там, где только что стоял Такахаси, теперь возвышался он.        Тот... Кого бы я хотел меньше всего видеть.