Тот, кто всегда рядом

      В последующие дни я начал замечать странности. Сначала списывал всё на паранойю. Мол, нервы расшатались после всего случившегося, вот и мерещится всякое. Только вот странное чувство возвращалось снова и снова, и списать его на паранойю выходило всё тяжелее.       Иногда мне казалось, что за мной наблюдают. Не открыто, а исподтишка. Слишком долго и внимательно. Это было в школьном коридоре, когда никого не было рядом. В столовой, когда я сидел один за дальним столом и ковырялся в подносе. На заднем дворе, где я иногда прятался от всех, забившись в угол за спортинвентарём. Даже когда я плёлся домой через пустырь и старый храм, между лопаток пробегал неприятный холодок и я оборачивался, но видел только пустую улицу и покачивающиеся от ветра ветки.       «Паранойя», — упрямо твердил разум, но тело каждый раз напрягалось раньше, чем я успевал себя убедить. «Ты просто привык, что тебя постоянно бьют и теперь ждёшь нападения из-за каждого угла. Расслабься. Никто за тобой не следит. Ты не настолько важен».       И всё же, сколько бы я себя ни уговаривал, чувство не проходило. Иногда мне казалось, что я чувствую запах, он был смутным, древесным и тёплым. Чем-то напоминающий сандал. Он появлялся всего на секунду, а потом исчезал, будто мне просто мерещилось.       А потом в моём шкафчике начали появляться свёртки.       Первый раз это случилось в понедельник. Внутри моего ящика, поверх сменной обуви, лежал аккуратный бумажный свёрток. В нём были бинт и маленькая баночка с заживляющей мазью. Ни записки, ни подписи, обсалютно ничего, что могло бы указать на отправителя. Через два дня я нашёл ещё один свёрток с обеззараживающими салфетками. Я терялся в догадках, но внутри теплилась благодарность. Кто-то замечал то, что остальные предпочитали не видеть, и, похоже, этот человек хотел помочь, но не хотел показываться.       Любопытство разгоралось во мне всё больше. Я решил выяснить, кто это делает. На перемене, за обедом, я повернулся к тем, кто сидел ближе всего ко мне в классе, к паре девочек-бет, которые вечно что-то обсуждали, но хотя бы не насмехались надо мной в открытую.       — Слушайте, вы не видели, подходил ли кто-нибудь к моему шкафчику? — тихо спросил я. — Мне подложили кое-что, а я хочу понять, кто.       Они переглянулись. Одна из них, с короткой стрижкой, отрицательно покачала головой.       — Нет, не видели. А что подложили-то?       — Да так, — я пожал плечами. — Просто кое-какие вещи.       — Вещи? — она прищурилась. — Какие ещё вещи?       — Неважно, — я отвёл взгляд. — Просто спросил.       Разговор рассосался сам собой, но я заметил, что мой сосед по парте, Танака, внимательно прислушивался. Он ничего не сказал, только хмыкнул.       На следующей перемене ко мне неожиданно подошёл Миядзаки. Он остановился прямо перед моей партой, скрестив руки на груди и оглядел меня с головы до ног.       — Слышал, ты тут вопросы задаёшь, — протянул он. — Интересуешься, кто тебе что-то подкидывает?       Я тут же напрягся после его слов.       — А тебе какое дело?       — Такое, — он ухмыльнулся. — Может, там наркотики? Или запрещёнка? В таком случае надо доложить дисциплинарному комитету!       Вокруг нас начали собираться ученики и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Там нет никаких наркотиков, — сказал я ровно. — Просто бинты.       — Бинты? — переспросил Миядзаки с насмешливым удивлением. — Слышали? Ему бинты подкидывают! Сам себе небось. Да кому ты вообще такой нужен?       По классу прокатилась волна смеха — лёгкая, привычная, будто происходящее было чем-то совершенно нормальным. Я почувствовал, как краска заливает лицо. Мои пальцы, сжимавшие край парты, побелели.       — Может, поклонник завёлся? — хмыкнул Танака. — Хотя кто на тебя посмотрит.       — Заткнись, — процедил я. — Ты ничего не знаешь.       — Ой, да что там знать, — Миядзаки шагнул ближе и заглянул мне в глаза. — От тебя кислятиной несёт. Вечно побитый ходишь. Если кто тебе бинты и кидает, так это либо ты сам, либо псих какой-то. Неужели есть кому о тебе беспокоиться?       Класс взвыл от смеха. Кто-то присвистнул. Я сидел, окружённый ухмыляющимися лицами и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, горячий ком. Слёзы стояли в глазах, но я не дал им пролиться. Не при них.       — Закончил? — спросил я, глядя Миядзаки прямо в глаза. Голос дрогнул, но я не отвёл взгляда. — Или ещё что скажешь?       — А то что? — он наклонился ближе. — Пожалуешься своему тайному поклоннику? Попросишь его заступиться?       — Может, и попрошу. И тогда тебе не поздоровится.       Слова вырвались сами. Я сам не знал, зачем это сказал, но на лице Миядзаки что-то промелькнуло. Это был не страх, а удивление, и он расхохотался во весь голос.       — Ну давай, зови его! Зови своего поклонника-извращенца! Посмотрим, придёт ли он!       Я молчал. Учитель, который всё это время делал вид, что проверяет тетради, наконец поднял голову.       — Миядзаки, сядь на место. Перемена закончилась.       Миядзаки бросил на меня последний насмешливый взгляд и неспешно удалился. Класс постепенно затих. Я остался сидеть за своей партой, чувствуя, как горят щёки.       Они не помогли. Они просто высмеяли меня перед всеми, но даже так я всё равно не мог перестать думать о том, кто это делает. Кто-то знал о моих синяках и хотел помочь мне — это было важнее их насмешек.       Я терялся в догадках, но внутри теплилась благодарность за то, что хоть кто-то мне помог, даже если это было втихую.       Издевательства в школе не прекращались. Напротив, они стали изощрённее. Будто моя стойкость, моё нежелание сломаться подстёгивали их ещё больше. Каждый день превращался в изматывающую войну за право просто существовать.       В понедельник я обнаружил свой учебник по математике в ведре с грязной водой. Страницы все разбухли, а чернила поплыли, так что даже если его подсушить, воспользоваться им уже вряд ли получится. Похоже, кто-то вытащил его из моего рюкзака на перемене. Я стоял над ведром, сжимая кулаки, услышал за спиной насмешливый голос.       — Глянь, щас заплачет.       Это были Миядзаки, Танака и Сато — трое из моего класса и чаще всего именно они меня постоянно доставали. Миядзаки был альфой, из тех, кто никогда не лез в драку первым, но всегда держался рядом с сильными. Танака и Сато были бетами, его верные собачки, и всё, что они умеют — это только тявкать.       — Ты, что ли? — спросил я ровно.       — А хоть бы и я. Что ты мне сделаешь, омежка? Пожалуешься учителю? Да ему плевать. Или, может, в дисциплинарный комитет? Так у них своих дел хватает.       — Серьёзно? — я вытер мокрые пальцы о его рубашку. — Учебник в ведре. Очень умно. Долго думал?       Он схватил меня за воротник, но я продолжал смотреть ему в глаза. Я смотрел на него так долго, что челюсть начала болеть от напряжения, но взгляда не отвёл. После того, что было в туалете с Такахаси, страх никуда не делся, он скручивал внутренности в тугой узел каждый раз, когда на меня нападали. Но я научился прятать его за словами.       — Надолго тебя хватит, омежка? — процедил он и толкнул меня обратно к ведру.       — На дольше, чем ты думаешь, — ответил я, поправляя воротник.       Он ушёл, пообещав продолжить завтра. Я вытащил мокрый учебник и прижал к груди. Руки дрожали, но я всё ещё стоял.       Во вторник мне подставили подножку на лестнице. Я пролетел три ступени и разбил локоть в кровь. Боль была мгновенной, острой, но хуже неё было другое: слёзы. Они подступили сразу же — горячие, предательские, готовые пролиться в любую секунду. Моя кожа всегда была слишком тонкой, слишком чувствительной для этого мира. Любая царапина отдавалась болью вдвое сильнее, чем у других, любой ушиб заставлял глаза наполняться влагой, и я ненавидел это. Ненавидел эту слабость, которую не мог контролировать. Я сжал зубы, загоняя слёзы обратно и заставил себя подняться. Наверху стояли те же трое.       — И это всё? — съязвил я, потирая ушибленный локоть. Голос дрогнул, но я надеялся, что они не заметили. — Серьёзно? С подножкой только придумали?       — Заткнись, — бросил Миядзаки.       Я шагнул вперёд, глядя на них снизу вверх. Слёзы всё ещё жгли глаза, но я не дал им пролиться.       — Ладно. Бывает.       Он грубо толкнул меня. Я, всё ещё в шоке от падения, не удержался на ногах. Дверь туалета за моей спиной подалась и я ввалился внутрь, не сумев сохранить равновесие. Ноги не слушались, колени дрожали из-за шока. Я тут же рухнул на кафельный пол, ободрав ладони.       — Тащи его внутрь! — рявкнул Миядзаки.       Меня схватили за шиворот и поволокли дальше в туалет. Я попытался брыкаться, но тело всё ещё не отошло от падения. Один из них, который Сато, остался у двери, чтобы никто не вошёл.       — Вот теперь поговорим без спешки, — протянул Миядзаки, нависая надо мной.       Я попытался подняться, но руки дрожали, колени подгибались. Шок от падения всё ещё сковывал движения.       И тут дверь туалета резко распахнулась. Сато, стоявший на стрёме, влетел внутрь с выпученными глазами.       — ДК! — выдохнул он. — Сюда идут!       — Чёрт, дисциплинарный комитет! — выдохнул Миядзаки. — Валим через пожарную лестницу!       Они бросили меня на полу. Через секунду в туалете что-то загрохотало — кажется, они спешно полезли в окно. Их голоса стихли так же резко, как и появились.       Я не стал дожидаться, пока шаги приблизятся. Мой вид сейчас явно нарушал все возможные правила школьного устава: порванный воротник, мятая форма, разбитая губа. Попадаться на глаза Дисциплинарному комитету в таком состоянии, это как добровольно подписаться на отработку до конца учебного года. А то и на что похуже. Я резко поднялся с колен и придерживаясь за стену, торопливо зашагал прочь, стараясь не хромать слишком заметно. Шаги за спиной становились громче, но я не оборачивался. Свернул за угол, потом ещё за один, и только там позволил себе остановиться и перевести дух.       Несколько секунд я просто стоял, прижимая руку к ноющему животу. Тело трясло мелкой, унизительной дрожью. В ушах звенело. Перед глазами плавали тёмные пятна. Железа на шее пульсировала и я знал: запах страха сейчас разносится по всему этажу, привлекая внимание всех альф поблизости.       Медленно, цепляясь за стену, я заставил себя выпрямиться. Колени дрожали. Во рту стоял металлический привкус крови из прокушенной губы. Рубашка была смята, воротник порван. Я поднял голову и увидел своё отражение в стеклянной двери напротив: бледный, взъерошенный, с красными пятнами на щеках и мокрыми дорожками слёз. Жалкое зрелище.       Опять. Опять я не смог ничего сделать. Взрослый, двадцатишестилетний мужчина внутри меня кричал от ярости, а тело тощее, слабое, чужое, только дрожало и всхлипывало. Меня мутило от собственной беспомощности.       Но где-то под этой тошнотой, под слоем страха и унижения, зрело холодное, трезвое понимание: это не конец. Такахаси и его шайка не остановятся. Сегодня им помешал Дисциплинарный комитет. Завтра или послезавтра они подкараулят меня снова в коридоре, за школой, на пустыре. И тогда случайные обстоятельства не спасут мою шкуру.       Я оттолкнулся от стены и заставил себя идти. Ноги всё ещё дрожали, но шаг за шагом становились твёрже. Я понятия не имел, что буду делать, когда они придут снова. Но я знал одно: вечно бегать не получится. Рано или поздно придётся дать отпор.       И я должен быть к этому готов.       В среду, скрываясь от той шайки, я впервые увидел то, что заставило меня бояться по-настоящему.       Я возвращался после уроков через задний двор, когда услышал крик. Я всегда знал, что когда-нибудь моё любопытство меня сгубит, но оно меня не оставило и я заглянул за угол спортзала тут же застыл.       Двое старшеклассников лежали на земле ни живы ни мёртвы. А над ними возвышался Хибари Кёя с окровавленной тонфой в руке. Лицо у него было абсолютно спокойное, лишённое каких-либо эмоций. Пустые светлые глаза смотрели на избитых учеников так, будто те были не людьми, а сломанными манекенами.       — Вы нарушили дисциплину, — произнёс он ледяным голосом. — Я вас предупреждал.       Тонфа опустилась резко и буднично.       Раздался влажный хруст.       Кто-то закричал.       Меня затрясло. Я вжался в стену и зажал рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Железа на шее запульсировала в бешеном ритме, выбрасывая в воздух запах ужаса. Я смотрел и не мог оторваться. Хибари Кёя не просто наказывал. Он уничтожал. Методично, холодно, без тени сомнения.       Он выпрямился и оглядел двор. Я замер, молясь, чтобы он меня не заметил. Его взгляд скользнул в мою сторону и тут мне показалось, что он задержался на секунду дольше, но затем он отвернулся и пошёл прочь.       Я остался стоять, дрожа от ужаса. В тот момент я понял: Хибари Кёя явно последний человек в этой школе, чьё внимание я хотел бы привлечь. Мне точно не хотелось оказываться на пути его тонфы.       В четверг, а у нашего класса физкультура проходила совместно с параллелью, где учился Ямамото Такеши. От него я тоже держался подальше, внимания мне уж точно не хотелось. Я пропустил своих одноклассников вперёд, чтобы не было столь интересных ситуаций, как в прошлый раз, и пошёл переодеваться самым последним. Когда в раздевалке наконец стало тихо, я подошёл к своему шкафчику и открыл дверцу, но тут же замер.       Пусто. Ни формы, ни рубашки, ни брюк, ни носков.       Я начал искать. Сначала спокойно, потом отчаяннее. Ничего. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Я не мог выйти из раздевалки в спортивной форме — это было нарушение. Меня бы остановил первый же член Дисциплинарного комитета. А самое ужасное, а если бы мне повезло наткнуться на демона Намимори. После того, что я видел вчера, меня передёрнуло от одной мысли. Я стоял перед пустым шкафчиком, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. Железа на шее запульсировала быстрее, и я знал — ещё немного, и запах страха разнесётся по всей раздевалке. Я стиснул зубы, пытаясь унять дрожь в пальцах.       — Эй, Наоми, что случилось? — в дверях появился Ямамото Такеши с битой на плече.       Я вздрогнул от неожиданности, но, обернувшись, почувствовал странное облегчение. Ямамото. Хоть кто-то, кто не смотрит на меня как на грязь под ногтями. Я выдохнул, пытаясь придать голосу привычную небрежность.       — Да вот, решил домой в спортивной форме пойти. Или кто-то же решил, что мне не нужна одежда.       Ямамото нахмурился. Не насмешливо, а искренне и от этого мне стало почти неловко. Как будто я не знал, что делать с чужой заботой, когда она не была смешана с презрением.       — Вещи украли?       — Ага. Прямо из шкафчика. Решили устроить сюрприз.       Я попытался усмехнуться, но вышло криво. Голос дрогнул на последнем слове и я понадеялся, что он не заметил. Но он заметил и я видел, как его взгляд скользнул по моим пальцам, всё ещё сжимавшим край шкафчика слишком крепко.       — Подожди здесь, — сказал он.       Я остался один в раздевалке. Тишина давила на уши, но паника понемногу отступала. Он пошёл искать мои вещи. Просто пошёл искать. Без насмешки, без требования благодарности. Я прислонился спиной к холодной стенке шкафчика и прикрыл глаза. Железа всё ещё пульсировала, но уже не так отчаянно.       Он вернулся через минут пятнадцать с моей формой — мокрой, грязной, в каких-то белых разводах, но целой.       — Нашёл в уборной на первом этаже, — сказал он. — Кто-то закинул за батарею. Кто это сделал?       — Кто-то очень тупой. У меня есть список подозреваемых и он очень длинный.       Ямамото посмотрел на меня долгим взглядом. Слишком долгим. Как будто ждал, что я скажу что-то другое. Или, может быть, ждал, что попрошу о помощи. Но я не попросил. Не умел.       — Может, тебе обратиться в Дисциплинарный комитет? Хибари-сан, конечно, строгий, но он не потерпит такого беспредела.       Перед глазами снова встала вчерашняя картина: изогнутая рука, лужа крови, ледяной взгляд. Меня передёрнуло и на этот раз не от холода мокрой ткани, а от ледяного ужаса, который всё ещё жил где-то под рёбрами. Нет. Только не он. Я скорее выйду голым под снег, чем окажусь у него в долгу.       — Нет. Не надо. Я сам разберусь.       — Ты боишься его? — спросил Ямамото.       Я усмехнулся.       — Я похож на самоубийцу? Конечно, боюсь. Но дело не в этом. Просто не хочу, чтобы он разбирался с моими проблемами. У него свои методы, и мне они не нравятся.       Ямамото помолчал, потом кивнул.       — Ну смотри, — он хлопнул меня по плечу и убежал на тренировку.       Я остался в раздевалке один. Тишина давила на уши. Я натянул влажную рубашку, ткань неприятно липла к коже, пахла ржавчиной от батареи и чем-то затхлым. Мокрые брюки были холодными и меня передёрнуло. Я кое-как оделся, закинул сумку на плечо и вышел из раздевалки. Нужно было ещё забрать учебники из класса, а заодно проверить свой шкафчик в коридоре.       Я подошёл к шкафчику, сунул ключ в замок и потянул дверцу на себя. Я делал это машинально, без всякой мысли, просто потому, что привык забирать учебники перед уходом. Мысли витали где-то далеко, оставив тело выполнять привычные действия на автопилоте. Мокрая ткань всё ещё неприятно липла к коже, холод пробирал до костей, но я почти не замечал этого. В голове была пустота глубокая, вязкая, наполненная только эхом сегодняшних унижений и усталостью, которая накопилась за неделю.       Я уже почти захлопнул дверцу, когда мой взгляд упал на полку.       Внутри лежал аккуратно сложенный комплект чистой одежды. Не просто брошенный, а заботливо разложенный. Белая рубашка, выглаженная так, что на ней не было ни единой складочки и чистые новые брюки, чуть великоватые, но целые. Даже носки новые, в упаковке.       Я замер. Пустота в голове схлопнулась в одну точку. Сердце пропустило удар. Тот, кто украл мою форму, не мог оставить мне это. Это был кто-то другой. Тот, кто подкидывал бинты и мази. Человек, после которого оставался едва уловимый запах сандала.       Я взял рубашку в руки. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Слабый запах сандала всё ещё держался на ней — тёплый, спокойный, почти успокаивающий. Я прижал её к лицу и вдохнул глубже. Этот запах преследовал меня уже несколько дней в коридорах, у шкафчика, на заднем дворе. Теперь он был здесь, на ткани, которую кто-то оставил именно для меня.       Я быстро переоделся. Ткань приятно легла на кожу, она была мягкой, тёплой, пахнущая сандалом. Но рубашка была мне великовата: рукава свисали почти до костяшек пальцев, и мне пришлось дважды подвернуть их, чтобы освободить кисти. Брюки тоже оказались длинноваты, а штанины сползали и я придерживал их, пока застёгивал пуговицу. Я выглядел в этом как ребёнок, который надел одежду старшего брата. Или как человек, которого одели в чужие вещи, даже не спросив размера. Но одежда была чистой, сухой и пахла чужой тихой заботой.       В горле встал ком. К глазам подступили слёзы, те самые, которые я так старательно подавлял весь день. И на этот раз я не стал их сдерживать. Одна слеза скатилась по щеке, за ней другая.       — Спасибо, — прошептал я в пустоту. — Кто бы ты ни был.       Я закинул сумку на плечо и вышел из школы.       На улице было холодно зима во всю уже вступила в свои права и ветер пробирал до костей. Небо затянуло серыми тучами и последние листья срывались с деревьев, кружась в воздухе, прежде чем упасть на мокрый асфальт. Я шёл через пустырь, которым обычно сокращал путь. Вокруг ни души. Только ветер, только голые ветки, только моя маленькая, дрожащая фигурка посреди этого огромного, равнодушного мира. Великоватые штаны сползали при каждом шаге, что я постоянно поддёргивал их, чувствуя себя ещё более нелепым.       Грусть не отпускала. Она сидела где-то в груди, тяжёлая и липкая. Я думал о том, как всё неправильно. Как я оказался здесь совершенно в чужом мире, в чужом теле, один на один с жестокостью, которую не заслужил. Только где-то в глубине сознания, едва заметная, но упрямая, теплилась мысль о свёртках в моём шкафчике. О чистой рубашке, которая сейчас согревала меня лучше любой куртки. Кто-то следил за мной. Кто-то знал о моих синяках и этот кто-то хотел помочь. Я не знал, кто он. Но сама мысль о том, что в этом огромном, холодном мире есть кто-то, кому не всё равно, неожиданно согревала.       Я поплёлся дальше, всё ещё прихрамывая. Завтра будет новый день. Возможно, меня снова будут бить. Возможно, снова унижать. Но у меня была эта мысль и она грела лучше любой одежды.