Устойчивое равновесие

      До винодельни они добрались на рассвете, когда луна уже свалилась за холмы, а солнце еще не решило, стоит ли вообще вставать. Самое серое время: ночь вроде кончилась, день еще не начался, и всякая беда, дотянувшая до этого часа, выглядит уже не кошмаром, а фактом.       Ламберт вел коня шагом по подъездной аллее, между кипарисов, черных и ровных, как свечи на похоронах, и думал о том, что в последний раз приезжал сюда летом, днем, в стельку пьяный и в очень хорошем настроении. Геральт тогда сказал ему: «Приезжай когда хочешь, только не как сейчас».       Ну вот, не как тогда. Хуже.       Кейра спала у него на руках. Точнее, он надеялся, что спала: ее дыхание было ровным и мелким, жар уже почти ушел, но несколько раз за последний час она вздрагивала всем телом, как вздрагивают собаки, которым снится погоня. Кто за ней гнался там, внутри, Ламберт не догадывался.              Хватало того, что снаружи пока никто не гнался. Или гнался, но отстал.       Корво Бьянко спало.       Спали виноградники, ряды лоз уходили в серую предутреннюю муть по обе стороны аллеи; спал большой дом с башенкой, спала конюшня, спали сараи и давильня, спали даже эти проклятые ровно подстриженные кусты, которым, похоже, снилась хорошая погода и чтобы никто никогда не приходил на крыльцо с чужой бедой. Только где-то на задах лениво, для порядка, гавкнула собака — и тут же замолчала, учуяв, видимо, что от гостя пахнет такой дрянью, с которой приличной собаке связываться не след.       Ламберт спешился у крыльца, не выпуская Кейру из рук, и постучал в дверь сапогом.       Подождал.       Постучал еще раз, уже от души.       За дверью завозились. Зашлепали босые ноги, звякнуло что-то металлическое, и недовольный, заспанный, до отвращения знакомый голос произнес:       — Корво Бьянко не принимает посетителей до одиннадцати утра! Дегустации по записи, поставки через задний двор, дуэли и исповеди — строго после завтрака!       — Лютик, — сказал Ламберт дверному замку. — Открывай, или я вынесу дверь.       Пауза за дверью получилась выразительная.       — Ламберт? — Голос сменил тональность с недовольной на настороженную. — Ламберт из Каэр Морхена?       — Нет, Ламберт из хора мальчиков. Нас тут целый хор, стоим под дверью, мерзнем, сейчас петь начнем. Открывай, пока я не снес ее к чертям собачьим.       Загремел засов.       — Знаю я эту вашу ведьмачью доброту. Она кончается ровно на втором засове, а двери потом чинить приличным людям.       Дверь приоткрылась, и в щель высунулась голова в ночном колпаке, а следом рука с канделябром на три свечи, которым, судя по хвату, собирались при случае обороняться. Лютик был в халате поверх ночной рубахи, помятый, со следом подушки на щеке, и щурился на рассветную серость так оскорбленно, будто это она лично пришла к нему без приглашения.       Потом он разглядел, что у ведьмака на руках, и глаза у него сделались круглыми.       — Это ребенок, — сообщил Лютик.       — Надо же. А я думал, мешок репы.       — Ламберт. — Бард отступил на шаг, и пламя свечей качнулось. — Это ребенок. У тебя на руках ребенок. Ты приехал на рассвете с ребенком. Я знаю тебя, дай боги памяти, лет пятнадцать, и за пятнадцать лет ты ни разу не приезжал ни с чем хорошим: однажды с утопцем в мешке, который оказался не совсем дохлым, дважды с долгами, трижды с мордобоем, один раз с Эскелем, что было почти приятно, — но ребенка не случалось даже в худшие твои годы. Ты его украл? Скажи мне, что ты его не украл. Хотя нет, погоди, не говори ничего, я сперва сяду.       — Лютик, — сказал Ламберт, чувствуя, как у него дергается веко. — Буди Геральта. Быстро.       И тут Кейра пошевелилась у него на руках. Высвободила голову из куртки, поморгала на свечи, посмотрела на барда долгим, мутным со сна взглядом и произнесла отчетливо, устало и с таким количеством яда, что Ламберт почти обрадовался:       — А, это ты. Бездарный павлин с лютней. Сделай милость, перестань верещать. У меня от твоего голоса болит голова даже сейчас, а сейчас, поверь, ей есть от чего болеть и без тебя.       Лютик открыл рот.       Закрыл.       Канделябр в его руке поехал куда-то вбок, и Ламберт на всякий случай прикинул, успеет ли подхватить, если бард грохнется вместе со свечами.       — Только один человек на всем белом свете, — проговорил Лютик медленно, — произносит слово «павлин» с таким количеством яда на слог. Я слышал это трижды, и все три раза запомнил дословно, потому что поэт обязан запоминать, когда его оскорбляют талантливо, — из этого потом выходят лучшие строфы. Один раз в Венгерберге, где мне в один вечер разбили сердце и лютню, именно в таком порядке. Второй — в Лан Эксетере, на банкете, с которого меня выносили. И третий — на приеме у Фольтеста, от чародейки в зеленом платье, которая потом вылила мне за шиворот…       — Подогретое вино с гвоздикой, — сказала Кейра. — И ты его заслужил, Юлиан. Трижды: за балладу, за руки и за то, что посмел удивиться. Здравствуй.       Канделябр все-таки накренился, и воск капнул барду на босую ногу. Лютик этого не заметил.       — Геральт! — заорал он в глубину дома, не сводя глаз с девочки. — ГЕРАЛЬТ!       Геральт появился через четверть минуты — босой, в одних штанах, с мечом в опущенной руке, и по тому, как он появился, неслышно и сразу весь, Ламберт в очередной раз подумал, что отставка отставкой, а волка хоть в шелка одень.       Белый Волк остановился в дверях и окинул взглядом картину: Лютик с канделябром, Ламберт, ребенок на руках у Ламберта. Взгляд у него был быстрый и цепкий, и задержался он не на лице девочки, а на остатках зеленого шелка, выглядывавших из-под ламбертовой куртки.       — Кейра, — сказал Геральт. Не спросил.       — И я рада тебя видеть, Геральт, — отозвалась девочка с его рук. — Прости, что без приглашения. У нас, видишь ли, случилась небольшая неприятность.       — Небольшая неприятность — это когда у соседа сгорела давильня. — Геральт посторонился, освобождая проход. — А когда Ламберт приезжает на рассвете и от него за версту несет ласточкой, эльфской магией и бедой, я начинаю прикидывать, во сколько мне это обойдется. Заходите.       — Воду, — повторил Лютик несколько отрешенно. — Да. Воду. Сейчас. Воду… воду.       Он ушел в глубину дома, дважды обернувшись по дороге, и Ламберт услышал, как он бормочет себе под нос: «Подогретое вино с гвоздикой… нет, ну надо же… подогретое вино…»       В доме было тепло и пахло так, как пахнет в домах, где живут давно и хорошо: воском, сухими травами, вчерашним хлебом и немного — псиной, хотя собаки Ламберт так и не увидел. Геральт провел их в большую комнату с камином, кивнул на кресла, сам присел на корточки у очага и принялся ворошить угли. Делал он это спокойно, обстоятельно, и Ламберт знал эту его манеру: руки заняты простым, чтобы голова работала над сложным.       — Рассказывай, — сказал Геральт углям.       Ламберт усадил в кресло Кейру поближе к разгорающемуся огню, и она утонула в этом кресле, маленькая, закутанная в его куртку, только глаза блестели. Рассказывал Ламберт коротко, по-ведьмачьи, как докладывают о заказе: эльфский погреб, который оказался совсем не погребом, взрыв, Петля Хорса, слои. Когда он добрался до слоев, Геральт перестал ворошить угли. Когда сказал про имя — поднялся и повернулся.       — Сколько у нас времени? — спросил он у Кейры. Сразу у нее, не у Ламберта, и Ламберт оценил: Геральт говорил с ней как с Кейрой Мец, а не как с больным ребенком, и она это тоже оценила — подобралась в кресле, и сразу выпрямила спину.       — Если динамика сохранится, недель семь, может быть, девять, — ответила она ровно, тем самым докладным тоном, каким когда-то, надо думать, говорила на королевских советах. — Точнее сказать не могу, прецедентов не существует, я первая. Такая честь! Первый слой идет сейчас: профессиональная память, формулы, языки, фактология. Я теряю примерно… — она запнулась, но не провалом, а просто подбирая слово, — примерно по нескольку фрагментов в день, и пока это фрагменты, без которых можно жить. Дальше будет хуже, и дальше будет быстрее: каждый снятый слой ослабляет связность всех остальных, это каскадный процесс. Лавина тоже начинается с трех камешков, Геральт.       — Проверим сначала очевидное, — сказал Геральт. — Не обижайся.       — Я бы оскорбилась, если бы ты не проверил. Давай, ведьмак, по полному обряду: серебро, соль, порог, что там еще у вас в арсенале. Только избавь меня от иглы под ноготь — эту часть фольклора я предпочитаю считать клеветой.       — Это не наше. Это реданское.       — Знаю. Я и говорю: клеветой.       Проверял он старыми способами, дедовскими, и Ламберт следил за этим с мрачным одобрением. Серебро — Геральт снял с шеи медальон и вложил Кейре в ладони: ничего, только волчья морда смотрела из детских рук сердито и бессильно. Соль, хлеб, порог, наговор на допплера, который Весемир заставлял их зубрить еще сопляками и который, по правде говоря, не работал, но порядок есть порядок. Потом пошли вопросы.       — Велен, — сказал Геральт. — Три года назад. Что ты искала на болотах, когда я тебя нашел в эльфских развалинах?       — Нашел ты меня не в развалинах, а в моей прекрасной купели, — сказала Кейра. — Раз уж мы сегодня особенно точны.       Она усмехнулась краем рта. На детском лице эта усмешка смотрелась неправильно — слишком взрослая и ядовитая.       — Искала я лабораторию Александэра. А если тебе нужна правда, а не та милая ложь, которой я тогда кормила тебя между просьбами не трогать мои вещи, — я искала выход. Из Велена, нищеты, и этой восхитительной роли «бывшей советницы покойного короля, ныне ведьмы при болотах». Записи о чуме были товаром. Очень дорогим товаром. Я собиралась продать их Радовиду.       Она чуть наклонила голову.       — Ты меня отговорил. Грубо, невежливо, с обычным твоим талантом портить людям тщательно продуманные планы. И спас мне жизнь, между прочим. Тогда я, конечно, была уверена в обратном и желала тебе смерти примерно неделю. Может быть, две. Не помню, у меня был насыщенный график.       Кейра перевела взгляд с Геральта на Ламберта и обратно.       — Еще вопросы? Только выбери что-нибудь приличное. То, что не могла подслушать служанка, вынюхать шпион или напеть Юлиан после третьего бокала.       — Башня мышей. Что ты сказала, когда сняла проклятие с Анабелль?       — Ничего я не сказала, я солгала. — Голос у нее не дрогнул. — Я сказала тебе, что душа упокоилась, а сама отдала чуму в руки мальчишке-рыбаку, и если бы ты не вернулся и не вытряс из меня правду, пол-Велена вымерло бы к зиме. Довольно, Геральт? Или мне перечислить, что ты пил у меня в хате и чем кончился вечер? Лютик сейчас вернется, и ему будет интересно, он давно ничего нового не сочинял.       — Остановимся, пожалуй, — сказал Геральт, и уголок рта у него дернулся. — Это ты.       — Это я, — согласилась Кейра. — Пока еще.       И вот тут, на этих двух словах, ее голос впервые за разговор сел, и в комнате стало очень тихо, только дрова стреляли в камине, и где-то в кухне Лютик гремел котлом, нарочито громко, как гремят, когда не хотят слышать, о чем говорят в соседней комнате.       Воду все-таки согрели. Геральт велел не будить Варнаву-Базиля, но в Корво Бьянко, как выяснилось, даже рассветный переполох умел распространяться чинно: сперва где-то наверху скрипнула дверь, потом по лестнице прошаркали осторожные шаги, и мажордом возник в коридоре в халате, с подсвечником и таким лицом, будто Белый Волк на рассвете, Ламберт с ребенком на руках и Лютик босиком у очага были делом не то чтобы привычным, но вполне предусмотренным внутренним распорядком поместья.       Он не стал задавать вопросов. Только посмотрел на Геральта, получил короткое: «Больна.», — и кивнул так чинно, что Ламберту сразу захотелось сказать какую-нибудь гадость. Но он не сказал. Сил не было, да и Кейра, которую он опять взял на руки, снова стала тяжелой — не весом, нет, весила она теперь с гулькин нос, — а тем, как безвольно лежала в куртке, уткнувшись лбом ему в грудь и тайком пытаясь уснуть.       Варнава-Базиль исчез и вернулся уже не один, а с Марленой. Та пришла с кухни, наспех заколов седые волосы, сухая, прямая, с руками человека, который будто всю жизнь резал, месил, отмывал, кормил и не делал из этого события. На Кейру она посмотрела без охов и причитаний. Просто окинула взглядом копоть, кровь у виска, обгоревший шелк, грязные детские пальцы, вцепившиеся в ламбертову куртку, и сказала:       — Воды побольше, полотенца и чистую рубаху. Мягкую, не парадную.       Говорила она так, что спорить с ней было бы так же уместно, как спорить с дверным косяком. Кейра, разумеется, попробовала.       — Я могу сама.       — Разумеется, можете, — сказала Марлена. — А я помогу смыть стеклянную пыль, пока она не въелась в кожу.       — Я сказала, что могу сама.       — Я слышала.       И на этом, по мнению Марлены, разговор был окончен. Кейра посмотрела на Ламберта так, будто это он лично придумал таз, рубаху, проклятие и всех кухарок Туссента в придачу.       — Выйди, — сказала она.       Он дернул плечом.       — А я что? Я и так не лезу.       — Вот и не начинай.       Марлена взяла кувшин.       — Мужчины за дверь.       Ламберт хотел сказать, что видел и похуже, и побольше, и вообще не вчера из яйца вылупился, но Геральт положил ему руку на плечо, поэтому пришлось выйти.       Пока ее отмывали и переодевали, он успел расседлать и обиходить коня, хотя рук почти не чувствовал, выпить кружку чего-то горячего, что сунул ему Лютик, и поймать себя на том, что все равно слушает дом. Не специально, а как-то само выходило. Слушал шаги наверху, плеск воды, приглушенные голоса за дверью, короткую тишину после каждого слова. Привычка была новая, суток-то толком не прожила, а уже въелась, как смола: где она, что с ней, дышит ли.       Один раз сверху донесся сдавленный вдох. Ламберт остановился посреди конюшни с щеткой в руке и какое-то время стоял, как идиот, пока из комнаты не донесся ровный голос Марлены:       — Дышите. Хуже будет, если задерживать.       — Вы не знаете, что со мной, — ответила Кейра. Голос у нее был слабый, но злость держалась, и Ламберт неожиданно понял, что рад этой злости почти до тошноты.       — Не знаю, — сказала Марлена. — И не спрашиваю.       После этого стало тихо. Даже Лютик, кажется, перестал греметь посудой внизу.       Потом вода плеснула снова, и Марлена добавила уже суше:       — Но знаю, каково это, когда на тебя смотрят и видят не то, что ты есть.       Кейра ничего не ответила.       — Руки поднимите, — сказала Марлена. — Вот так. И не шипите. Вы не змееныш, а я не враг.       — У меня сегодня с этим туго.       — Значит, сегодня начнете с одного человека.       Кейру уложили в гостевой комнате наверху. Вернее, она сама дошла до кровати — по стенке, упрямо, с таким видом, будто падать было уделом людей без воспитания и вообще дурным тоном. Добралась до подушки, села, попыталась что-то сказать, но вдруг уснула посреди вдоха. Просто выключилась, как в самом деле умеют только дети, маленькая в большой кровати, в чужой чистой рубахе, из которой торчала одна голова.       Марлена поправила одеяло и вышла, прикрыв дверь без лишнего скрипа.       Ламберт поднялся посмотреть и задержался на пороге. Кейра спала посреди большой кровати, бледная, почти потерявшаяся между подушками и тяжелым одеялом. Пробивающийся жидкий свет из окна плясал у нее в изголовье, высвечивал тонкую щеку, спутанные светлые волосы, руку поверх одеяла — не ту руку, к которой он привык. Слишком короткие пухлые пальцы и узкое запястье.       Он слушал, как она дышит. Ровно и очень тихо.       И от этого становилось хуже всего.       Кровь можно было смыть. Копоть, впрочем, тоже. Обгоревший шелк выбросить к чертям, коня сменить, дорогу выбрать другую, следы запутать. А с этим тихим дыханием ничего нельзя было сделать. Оно лежало в комнате вместо Кейры Мец — настоящей, взрослой, живой, — и Ламберт вдруг понял, что если постоит еще немного, то либо что-нибудь сломает, либо скажет вслух такую дрянь, которую потом уже не загонишь обратно. Поэтому он торопливо спустился вниз.       У камина его ждали Геральт и бутылка. Лютик сидел в углу, непривычно тихий, и смотрел в огонь.       — Она спит, — сказал Ламберт, садясь. — Наливай.       Геральт налил. Не вина, а чего-то прозрачного, крепкого и такого злого, что от одного запаха у Ламберта прочистило нос и голову. Виноградная водка, из тех, которыми приличные люди лечат желудок, а неприличные — память. Первую выпили молча.       — Теперь рассказывай то, что не рассказал при ней, — сказал Геральт.       — Я все рассказал.       — Ламберт.       — Что — Ламберт? Что ты хочешь услышать? — Он повертел кубок в руках. — Что я знал, что она туда ездит? Знал. Что видел, что с ней творится неладное? Видел. Третью неделю видел. Что надо было поехать с ней, или запретить, или хоть спросить толком, что она там копает, — а я вместо этого сидел в корчме и ждал, пока само рассосется? — Он выпил до дна и стукнул кубком о стол. — Вот, услышал. Доволен?       Геральт не ответил. Он вообще не умел утешать, и Ламберт был ему за это благодарен: от «ты не виноват» его бы сейчас стошнило на дорогой ковер, потому что виноват, и оба это знали, и нечего тратить слова.       — Везти ее надо в Элландер, — сказал наконец Геральт. — К Нэннеке.       Ламберт поднял глаза.       — К жрице?       — К Нэннеке, — повторил тот.       — Геральт, я тебя умоляю! Травки, припарки, молитвы Мелитэле, свечки за здравие и кружка отвара на ночь. Кейру Мец разбирает на куски эльфская формула, в которой она сама понимает уже не все, — а ты предлагаешь везти ее за пол-Континента через три границы к храмовой бабке с кадилом? Она такое не развяжет.       — Может, и не развяжет. — Геральт не повысил голоса, и от этого выходило только весомее. — А теперь послушай меня, и послушай внимательно. Я знаю Нэннеке тридцать лет. Я приезжал к ней с дырами, от которых по всем ведьмачьим правилам положено подыхать в канаве, и не один раз. Я видел, как она вытаскивала рожениц, которых уже отпели, солдат, которых уже обмыли, и одного чародея, которого собственные коллеги довели до того, что он забыл, как дышать. Тело, горячка, кровь, память, то, как человек держится в собственной шкуре, — это все к ней. Просто она не пишет трактатов, поэтому в столицах считается бабкой с кадилом.              — Угу. А формула?       — А формулы больше нет, ты сам сказал. Значит, лечить надо не формулу. Формулу пусть лечат те, кому интересны формулы. Ей нужен кто-то, кому интересна она. К тому же выбор у тебя невелик.       — Запретить Кейре Мец, — вдруг подал голос Лютик из своего угла. — Ламберт, я знаком с этой женщиной двадцать лет. Ей нельзя ничего запретить. Ей можно только успеть помешать. Это разные вещи, и второе не лечится сидением рядом.       — Тебя не спрашивали.       — Не спрашивали, — согласился Лютик. — Но я все равно скажу, потому что ты сейчас выглядишь как человек, который собирается тащить через пол-Континента два груза разом: ее и собственную вину. Так вот, послушай человека, который таскал вину профессионально и с гастролями: брось второй груз здесь. Он не лезет в седельную сумку, а жрет, как гуль, и в дороге от него никакого проку.       Ламберт хотел огрызнуться, но Геральт сказал:       — Он прав. Хоть и бывает это редко.       — Спасибо, Геральт. Твоя поддержка, как всегда, согревает.       Они помолчали. Огонь догорал, за окнами разгоралось утро.       — Чародейки, — сказал Геральт. — Прежде чем везти ее через полмира к жрице, надо все же спросить у чародеек. Я знаю, что она сказала. И я с ней даже согласен. Но спросить надо: вдруг есть короткий путь, а мы погоним ее длинным. С утра съезжу в Боклер, у меня там есть с кем отправить весточку. К вечеру, край к завтрашнему утру, будут ответы.       — Она сказала — никому из них.       — Она сказала — не отдавать, — ответил Геральт. — Я и не собираюсь отдавать. Я собираюсь спросить. Это разные вещи, Ламберт.       Он поднялся, взял со стола пустые стопки и отставил их подальше, будто именно они были сейчас главной опасностью в доме.       — Иди спать.       — Обойдусь.       — Не обойдешься. Ты устал, от тебя несет кровью, гарью и дорогой, и если ты свалишься, ее придется везти мне. А это будет неправильно.       Ламберт уже встал, но на этом месте остановился.       — Почему это?       — Потому что она доверилась тебе.       Вот тут сказать было нечего.       Хмыкнуть он еще сумел. За стопкой потянулся машинально, но стопок на столе уже не было: Геральт убрал их заранее, предусмотрительная зараза. Ламберт зло потер лицо ладонью.       Спорить хотелось просто из привычки. Сказать, что доверилась она не ему, а единственной возможности не попасть на стол к чародейкам. Что выбора у Кейры сейчас не больше, чем у котенка в мешке: куда несут, туда и едет. Что вся эта мудрость годится только для теплой кухни, сухих сапог и чужой беды.       Сказать можно было много чего. Ламберт даже почти выбрал самое поганое.       Потом вспомнил лабораторию. Детские пальцы, сжимавшие листы с формулой. Голос, который велел не слушать, если она начнет проситься назад. Взгляд, злой и взрослый, когда она сказала: к Геральту.       Не к кому-нибудь. К Геральту. Через него.       А везти велела Ламберту.       Вот это и было самое мерзкое: Геральт не утешал, не лез в душу, не делал вид, что понимает больше всех. Просто назвал вещь по имени и оставил ее лежать на столе между ними.       — Ладно, — буркнул Ламберт. — Только не командуй так, будто я тебе младший.       — Ты и есть младший.       — На пару лет.       — Этого достаточно.       Ламберт отмахнулся, выругался крепко под нос и пошел наверх.       Спал он без снов, тяжело и сразу, как спят после заказа, когда тело наконец понимает, что его пока не собираются снова поднимать на ноги. Проснулся за полдень от запаха еды и от того, что под окном кто-то по-туссентски певуче распекал кого-то за криво сложенные ящики.       Он некоторое время лежал и слушал.       Голова была пустая, неприятно ясная. Во рту пересохло. В плече ныло там, где ночью он отшвырнул шкаф в лаборатории. Под ребрами саднила старая тупая злость, еще не нашедшая, во что вцепиться. Ламберт сел, потер лицо, вспомнил все сразу и тихо выругался.       Потом подошел к окну.       Во дворе Корво Бьянко жизнь шла своим чередом. Мажордом, наряженный так, будто собирался не ругаться с работником, а принимать послов, стоял возле сарая и объяснял молодому парню, что ящики с пустыми бутылками складывают не «как бог на душу положит», а ровно и не у стены. Парень кивал. На солнце сушились простыни. У конюшни лениво фыркала лошадь. Где-то на кухне стучали ножом по доске, пахло хлебом, луком, жареным мясом и тем спокойным достатком, от которого у Ламберта всегда чесались зубы.       Корво Бьянко было сытым, чистым и таким бессовестно безмятежным, будто мир на самом деле устроен просто: ящики сложить ровно, бочки поставить в тень, простыни снять до полудня, гостей накормить, лошадей вычистить. Ламберт постоял у окна еще немного, пока мажордом не закончил с ящиками и не принялся за бочки, потом оделся и пошел искать Геральта.       Кейра, как выяснилось, тоже проспала до полудня и встала только к обеду.       К столу она вышла в платьице, которое Лютик с утра успел добыть в ближайшем городке. Добыл сам: никого не послал, не шумел, не рассказывал потом, как героически спасал приличие и портного от скуки. Просто съездил, привез, отдал Марлене и исчез куда-то на кухню мешаться под ногами. Ламберт это отметил. Молча отметил, потому что благодарить Лютика вслух было делом опасным: тот мог ожить.       Платьице было простое, серое, дорожное, с плотным лифом, длинными рукавами и подолом без всяких бантиков, ленточек и прочей дряни, которую взрослые почему-то считали обязательной для маленьких девочек. На нем не было ни вышивки, ни кружева, ни цвета. Хорошая одежда для дороги: не жалко испачкать, трудно зацепиться, легко забыть лицо той, кто ее носит.       Кейра оглядела себя в нем с таким лицом, с каким, наверное, когда-то читала приговор Капитула.       — Серый, — сказала она. — Юлиан. Двадцать лет знакомства. Ты видел меня на приемах. Ты посвятил моему декольте балладу, которую, хвала богам, никто не запомнил, включая, надеюсь, тебя самого. И после всего этого ты пошел в лавку и купил мне серое.       — Оно немаркое, — кротко ответил Лютик. — И в нем тебя не запомнит ни одна живая душа от Боклера до Элландера. Я, видишь ли, имею некоторый опыт в том, как путешествовать незаметно, поскольку имею еще больший опыт в том, чем кончается дело, когда путешествуешь заметно. Балладу, кстати, помню всю. Могу исполнить.       — Попробуй только. Впрочем, логика подлая, но безупречная. — Кейра уселась за стол, на стопку подушек, которую без слов соорудила Марлена. — Ненавижу, когда ты бываешь прав. Это разрушает мою картину мира.       Обед вышел почти нормальный. Почти. Лютик рассказывал боклерские сплетни, Кейра язвила, Геральт молчал и ел, Ламберт молчал и смотрел. Он теперь все время смотрел — выучился за это время: не пялиться, а держать ее лицо краем глаза, как держат на болоте дальний край тропы. И поэтому он увидел сразу, раньше всех.       Кейра рассказывала про связь. Про то, как можно было бы, будь у нее доступ к нормальному оборудованию, выяснить, не сохранилось ли у эльфских лабораторий близнецов в других местах, и рука ее, чертившая в воздухе схему, остановилась.       — … для этого довольно было бы пары зеркал и устойчивого канала, любая чародейка средней руки умеет… умеет связаться через… — она пощелкала пальцами, нетерпеливо, как щелкают, когда слово вертится на языке, — через этот… прибор. Зеркало в раме, настройка по кристаллу. Им еще Филиппа вечно подслушивала пол-Севера. Ну. Как его.       За столом стало тихо. Лютик замер с вилкой на полпути.       — Мегаскоп, — сказал Геральт ровно.       — Мегаскоп, — повторила Кейра. И Ламберт увидел, как она это делает: как пробует слово на вкус, как ищет его внутри себя — и не находит. Слово было правильное, она видела это по их лицам, но внутри, там, где оно должно было лежать среди тысячи других слов ее ремесла, было… — Пусто, — сказала она тихо. — Надо же. Мегаскоп. Я собирала его сама в шестнадцать лет, быстрее всех на курсе, Тиссая ставила меня всем в пример. Я помню, как его собирала. Помню стол, помню кристалл, помню, как горда была. А что это такое и как оно устроено — не помню. Вещь есть, а слова для нее нет.       Она аккуратно положила ложку. Посмотрела на свои руки. Потом подняла голову, и лицо у нее было спокойное, светское, страшное.       — Прошу прощения, — сказала она. — Продолжим. Юлиан, ты, кажется, рассказывал что-то восхитительно глупое про графиню и павлинов. Доскажи. Мне сейчас очень нужно что-нибудь в этом роде.       И Лютик — вот за это, подумал Ламберт, ему можно простить половину его песен — Лютик кивнул, как ни в чем не бывало, и досказал. И даже смешно.       После обеда Геральт уехал в Боклер и вернулся затемно, привезя с собой запах города, пыли и плохих новостей. Но плохие новости подождали до утра, потому что вечером случилось другое.       Случилось это в сумерках, на террасе, где Кейра сидела с книгой из библиотеки — она весь день методично, со злым упорством читала, проверяя, что еще держится, а что поплыло, и делала пометки на листе: помню, помню, пусто, помню частично. Ламберт чистил мечи за соседним столом, не потому что мечи нуждались, а потому что руки должны быть заняты. Лютик где-то в доме тихо перебирал струны, не складывая их в мелодию.       Ламберт почуял неладное по звуку. Страница перестала шелестеть.       Он поднял голову. Кейра сидела над книгой неподвижно, и плечи у нее были не те. Не ее плечи, не та посадка, не та спина. Спина была детская, ссутуленная, испуганная.       — Кейра, — позвал он негромко.       Девочка вздрогнула и обернулась. И посмотрела на него детскими, чужими, наполняющимися слезами глазами.       — Я не знаю, где я, — сказала она тонким голосом. — Простите. Я не знаю, где я, и не знаю, как тут оказалась, и тут темно уже, а мне домой надо, мама заругает… — тонкий голосок сорвался. — Вы не знаете, где моя мама?       Все, что Ламберт знал о чудовищах, не годилось. Все, что он умел, — меч, знак, бомба, эликсир, — было бесполезно, как кулак против тумана. Он отложил меч, медленно, чтобы не напугать, и сделал то единственное, что велела она сама, та, настоящая, еще в подземелье: не спорить с дырой. Не торговаться. Повторять то, что есть.       — Тебя зовут Кейра, — сказал он ровно, спокойно, как говорил всегда с испуганной лошадью. — Ты болеешь. Поэтому ты иногда забываешь. Это пройдет. Меня зовут Ламберт, я тебя везу к лекарке, она тебя вылечит. Тут безопасно. Это дом друзей. Тебя зовут Кейра.       — Я хочу к маме, — прошептала девочка, и слезы пошли по щекам, крупные и тихие, и от этой тихости было в сто раз хуже. — Пожалуйста, пан. Я домой хочу.       Она всхлипнула и потерла лицо кулаком. Совсем по-детски, грязно размазывая слезы.       — Я знаю, — сказал Ламберт. Горло у него было как наждак. — Я знаю, мелкая. Потерпи. Тебя зовут Кейра. Ты не одна. Я рядом и никуда не денусь. Тебя зовут Кейра.       Он говорил это, наверное, четверть часа — ровным, мерным голосом, по кругу, имя, безопасно, рядом, имя, — и где-то на десятом круге заметил, что в дверях террасы стоит Лютик с лютней в опущенной руке. Бард развернулся и ушел в дом, очень тихо. А еще через пару минут девочка моргнула, задышала чаще, зрачки у нее дрогнули — и из детских глаз, с глубины, поднялась Кейра. Ламберт уже знал, как это выглядит. Он уже начинал ненавидеть то, как это выглядит, потому что вместе с ней каждый раз поднимался ужас, и каждый раз ужаса было больше.       Она выпрямила спину. Вытерла щеки ладонью, брезгливо, как стирают чужую грязь. Посмотрела на сумерки, на книгу, на него.       — Долго? — спросила она.       — Четверть часа, или вроде того.       — Утром было четыре минуты, я засекала по водяным часам в столовой. — Она сказала это без выражения, и сама себе кивнула. — Каскад. Я говорила. Что я… — короткая заминка, — что она говорила? Та.       — Звала маму.       Кейра помолчала.       — У меня не было мамы, которую стоило бы звать, — сказала она наконец. — Мать сдала меня в Аретузу за пятнадцать крон и тут же, при мне, пересчитала деньги. Дважды. Я это помню, представь себе, до сих пор, ясно, как вчера. Какая ирония, Ламберт: я уже не помню, как устроен мегаскоп, но прекрасно помню, как слюнявят пальцы, когда считают кроны. Видимо, это лежит глубже. Видимо, это и есть я. Прекрасное открытие, всю жизнь мечтала.       — Кейра.       — Не надо, — сказала она. — Не делай такое лицо, я тебя просила. И не вздумай меня жалеть, это единственное, чего я не переживу, остальное переживу, а это нет. Лучше скажи мне, что Геральт привез из Боклера. Я слышала коня. И судя по тому, что он до сих пор не поднялся ко мне с ответами, ответы дрянь.       Ответы и правда были дрянь.       Геральт разложил их на столе наутро — буквально разложил: три письма, одна записка, один пустой лист. Кейра сидела во главе стола, на своих подушках, очень прямая. Утро было яркое, наглое, туссентское, в окна ломилось солнце, и от этого все было еще хуже: такие разговоры надо вести в дождь.       — Я писал пятерым, — сказал Геральт. — Тем, кому хоть как-то верю, что само по себе смешно сказать про чародеек, не обижайся, Кейра. Имен называть не буду даже здесь. Отвечу за каждое слово, читал сам и жег тоже сам.       — Имена я и так вычислю по стилю ответов, — пожала плечами Кейра. — Но изволь, играем в конспирацию. Что в письмах?       — Первая ответила честно. — Геральт тронул первое письмо. — Она знает, что такое Петля, по архивам, и пишет прямо: вслепую не возьмется, нужно видеть пациента, нужны месяцы расчетов и нужна исходная формула. Формулы нет, месяцев нет. Она пишет: «Если разрывать петлю силой, без точки отсчета, вы получите тело. Я не могу обещать, что в теле кто-то будет». Конец цитаты.       — Узнаю руку, — спокойно сказала Кейра. — Она всегда была лучшей из нас по части честности. Поэтому и сидит сейчас далеко на севере, а не в столицах. Дальше.       — Вторая и третья ответили одинаково, разными словами. — Геральт тронул следующие письма, и голос у него стал суше. — «Немедленно привезите ее. Мы обеспечим наилучший уход, наилучшие условия и привлечем лучших специалистов». Вторая добавила список вопросов на две страницы. Хорошие вопросы, грамотные. Частота провалов. Порядок стирания. Сохраняется ли способность к магии. Реагирует ли процесс на лунные фазы. — Он поднял глаза. — Ни в одном из сорока вопросов не было слова «спасти». Я считал.       — Сорок вопросов, — сказал Ламберт. — Заботливые какие. У реданских дознавателей опросные листы короче, я видел.       — Конечно, не было, — сказала Кейра почти ласково. — Зачем спасать курицу, несущую золотые яйца? Ее надо обеспечить наилучшим уходом и наилучшими условиями. Петля Хорса, Геральт, это обратное омоложение, и где-то в его механике лежит прямое, настоящее, то, за которое любая из нас, не торгуясь, отдаст душу, обе почки и родную сестру. Я знаю, о чем говорю. Я сама была такая три недели назад. Дальше.       — Четвертая не ответила. — Геральт тронул пустой лист. — Вообще. И вот это меня беспокоит больше всего, потому что молчание этой особы всегда означает, что она уже действует. Если она поняла из моего письма хотя бы половину, то сейчас она поднимает свои связи и ищет, где мы. Не для того, чтобы навредить. Для того, чтобы успеть первой к феномену.       — Сова, — сказала Кейра. Геральт не ответил, и это был ответ. — Что ж. Значит, у нас стало одним противником больше, и это противник наихудшего сорта: умный, терпеливый и искренне уверенный, что желает мне добра. Что в записке?       — Записка от пятой. — Геральт взял ее в руки. — Самая короткая и самая полезная. Она тоже не возьмется. Но она единственная подумала не о петле, а о тебе. Тут практические советы. — Он развернул. — Читаю как есть. «Не позволяйте ей колдовать, даже по мелочи, каждое усилие рвет каналы и ускоряет распад. Память держится на боли и узнаваниях: знакомые вещи, лица, запахи, повторяющиеся ритуалы замедляют стирание, новизна и потрясения ускоряют. Не спорьте с ней о прошлом, никогда, даже если она ошибается: спор заставляет ее ворошить рвущуюся ткань. Повторяйте факты, спокойно и одинаково, одними и теми же словами. Сделайте ей якоря». Подпись… подписи нет. Но в конце приписка: «Передайте ей, что зеленое ей всегда шло больше, чем она думала».       Ламберт увидел, как Кейра на мгновение прикрыла глаза.       — Передал, — сказала она. — Спасибо. Всем спасибо, господа, картина исчерпывающая, и она в точности совпадает с тем, что я сказала Ламберту еще в подземелье, пока вокруг догорали мои записи, что приятно: значит, тогда я еще соображала. Подведем итог. Чародейки предлагают мне на выбор смерть личности, клетку с золотыми прутьями или ничего. Остается то, что вы двое уже решили между собой, пока я спала, и не делайте такие лица, я слышала вас через потолок. Элландер.       — Остается Элландер, — согласился Геральт. — Что я думаю о Нэннеке, Ламберт уже слышал ночью и даже почти не спорил, повторяться не стану. Скажу главное, чего не говорил. Она знает о теле, крови и о том, как в теле держится человек, больше, чем все, кого я встречал, включая чародеек, эльфов и одну ведьму с болот, про которую не будем за столом. Но главное другое. Главное, что она будет лечить Кейру Мец. Не изучать Петлю Хорса.       — Жрица, — сказал Ламберт. То же самое, что у камина, только теперь без вопроса. Так, проговорил вслух последнее сомнение, чтобы его наконец добили.       — Вот именно, — сказал Геральт.       И его добили.       Дальше говорили о дороге, и это была уже нормальная тема, понятная: карта на столе, кружки прижимают углы. Геральт водил пальцем по коротким путям, которые не снились ни одному купцу: тут перевал, проходимый до осени, тут брод, тут можно срезать через лес, если не пугаться слухов о лесе, тут — Ламберт хмыкнул — корчма «На распутье», где наливают в долг ведьмакам, потому что хозяин должен Геральту жизнь, а Геральт великодушно перевел долг в выпивку. Маршрут выходил недель на пять, если без бед. Но без бед не бывает, это вписали молча, между строк.       — Теперь о том, почему я не еду, — сказал Геральт, когда карта была исчерпана.       — Я не просил…       — Не просил. Я сам скажу, чтобы ты не вез еще и это. — Геральт сел напротив, и взгляд у него был тяжелый и прямой. — Во-первых: один ведьмак с ребенком — это путник. Два ведьмака с ребенком — это отряд, и отряд приметный, нас опишет каждый корчмарь отсюда до Яруги. Во-вторых: кто-то должен остаться здесь и кормить ищеек враньем. Погреб, следствие, двор, слухи. Я знаю княгиню, я знаю капитана гвардии, мне поверят. К концу недели здесь будет официальная версия: чародейка Мец погибла при магическом несчастном случае, тело уничтожено выбросом Силы, ведьмак Ламберт, потрясенный горем, отбыл в неизвестном направлении, предположительно пить. В последнее, кстати, поверят легче всего.       — Иди ты.       — Я совершенно серьезен. Капитан гвардии лично выразит соболезнования и, зная здешние нравы, пришлет бочонок — за счет княжества, в память о трагически погибшей даме. Я его выпью за твое здоровье. Считай это моим вкладом.       — Твоя самоотверженность не знает границ.       — Не знает, — согласился Геральт. — И в-третьих. С тобой она приехала. Не ко мне — ко мне ее привезли. Я в этой истории был бы лишним, и ты это знаешь, просто тебе спокойнее было бы с прикрытым тылом. Так вот, тыл я тебе и прикрываю. Отсюда.       Ламберт посидел, глядя на карту. Потом сложил ее, аккуратно, по старым сгибам.       — Спасибо, — сказал он. Слово вышло из него с трудом, как заноза, но вышло.       — Сочтемся, — сказал Геральт. — С тебя бутылка и живая Кейра. В любом порядке.       Выезжать решили назавтра, тем же глухим предрассветным часом, каким приехали. День ушел на сборы, и сборы эти Ламберт запомнил надолго, потому что раньше не собирал его в дорогу никто и никогда, а тут собирали всем домом. Марлена тащила корзины с таким количеством снеди, что хватило бы на хоругвь. Мажордом, посвященный ровно в то, что «милсдарь ведьмак увозит больную воспитанницу на воды», лично перебрал и сменил всю упряжь и подковы, бурча, что в таком виде, в каком приехал милсдарь ведьмак, ездят только разбойники и поэты. Геральт вывел из конюшни вторую лошадь — смирную и выносливую гнедую кобылу, — навьючил, проверил каждый ремень.       — Плотва, что ли? — спросил Ламберт, кивнув на кобылу.       — Все мои лошади Плотвы. Эта пока безымянная, не успел. Назовешь сам.       — Вот еще. Имя — это привязанность, а привязанность в дороге — это слабость.       — Угу, — сказал Геральт с непередаваемым выражением и посмотрел поверх его плеча, туда, где на крыльце сидела Кейра и придирчиво, по третьему разу, перебирала дорожную аптечку, которую собрала ей Марлена. — Конечно. Слабость. Кому ты рассказываешь, Ламберт.       Ламберт не нашелся. Бывает и такое.       Лютик подошел позже, когда стемнело и сборы кончились, а до выезда оставалась еще ночь, которую полагалось бы спать и которую, понятно, никто спать не будет. Бард был трезв, что само по себе настораживало, и держал в руках кошель. Кошель был тяжелый. Это Ламберт определил на слух, когда Лютик без церемоний положил его перед ним на стол.       — Это не милостыня, — сказал Лютик быстро, еще до того, как Ламберт успел открыть рот. — Даже не начинай. Я вас знаю: ведьмаки, гордость, кодексы, взгляд из-под бровей и вечная готовность умереть в канаве, лишь бы не взять у порядочного человека кошель. Так вот, это не подаяние. Это аванс.       — За что? — спросил Ламберт.       — За балладу, разумеется. За очень длинную, очень дорогую и, будем надеяться, совершенно ненужную балладу. Если все закончится как надо, я ее не напишу, мне никто не заплатит, публика ничего не услышит, и все останутся довольны. Особенно публика, хотя она об этом никогда не узнает.       Ламберт посмотрел на кошель, взвесил в руке. Было там сотни две, не меньше. Видимо, все авансы, что он получил за выступления в Боклере.       — А если не закончится?       Лютик на миг замолчал.       Всего на миг. У Лютика такие паузы были заметнее всего.       — Тогда я ее напишу, — сказал он уже тише. — Потому что я, к несчастью для окружающих, иначе не умею. Но петь буду бесплатно. И только трезвым.       — Трезвым ты поешь хуже.       — Наглая ложь. Трезвым я пою редко, а редкие вещи, как известно, стоят дороже.       Он сунул кошель Ламберту в руку и сразу отпустил, будто боялся, что тот передумает.       — Бери. Купишь овса, еды, лекарств, какую-нибудь приличную одежду для… — Лютик осекся, бросил быстрый взгляд туда, где наверху была Кейра, и закончил иначе: — Для дороги. И не делай такое лицо. Я уже видел его у Геральта, мне хватило.       — Напишешь — найду и сломаю лютню, — сказал Ламберт и взял кошель.       — Договорились, — серьезно кивнул Лютик. — Только об мою голову. Об что-нибудь другое жалко, а голова крепче лютни. Проверено разными мужьями.       Ночью Ламберт не спал. Лежал и слушал дом. Дом тоже не спал: внизу до третьей стражи тихо разговаривали Геральт с Лютиком, слов было не разобрать, да он и не вслушивался. Потом Лютик взял лютню. Перебрал струны — раз, другой, нащупывая, — и начала из-под пальцев выходить мелодия, медленная, простая, совсем не похожая на его обычные коленца. Четыре такта. На пятом мелодия оборвалась. Скрипнул стул, стукнула о дерево отставленная лютня, и голос Лютика — глухо, через два этажа, но ведьмачий слух взял — произнес: «Нет. Рано. Не смей». И больше в ту ночь музыки не было.       А за стеной, в гостевой комнате, под утро заскрипело перо. Кейра тоже не спала. Кейра писала — медленно, с долгими паузами, и Ламберт лежал и слушал это перо, и почему-то от его скрипа было спокойнее, чем от тишины. Пока пишет — помнит. Пока помнит — она остается Кейрой.       Выехали они за час до света. Геральт вышел проводить один — с Лютиком простились с вечера, и бард, обняв Кейру, держал ее на полсекунды дольше, чем держат чужого ребенка, и шепнул что-то, от чего она фыркнула почти весело. Утро стояло серое, холодное для Туссента, с гор отчего-то не по сезону тянуло осенью. Кейра сидела на гнедой впереди Ламберта, закутанная в не по росту большой дорожный плащ, маленькая и собранная, и смотрела вперед, на темную еще аллею.       — Письмо к Нэннеке в левой сумке, под овсом, — сказал Геральт. — И запомни на словах, на случай если бумага не доедет: скажешь ей, что Геральт передал, что она единственная. Нэннеке поймет и сделает вид, что сердится. Деньги раздели на три места, ты знаешь. На Сансретуре стой только у Марека. В Назаире не задерживайся вообще.       — Знаю. Говорили уже.       — Говорили. А я повторяю. — Геральт взялся за повод его коня, и голос у него стал другой. — И буду повторять, ровным голосом, одними и теми же словами, столько раз, сколько потребуется, и заметь — мне не надоест. Присмотрись, Ламберт, как это делается. Тебе это умение понадобится раньше, чем кончится Туссент. Повторяй факты. Ей — вслух. Себе — про себя. Это теперь твой главный знак, посильнее Игни. И последнее. — Он поднял глаза, желтые, спокойные, страшные в предрассветной серости. — Довези ее. Не довезти нельзя. Ты понял меня? Нельзя.       — Понял, — сказал Ламберт.       — Тогда езжай.       И они поехали — мимо кипарисов, черных и ровных, мимо спящих лоз, на север, в серый рассвет, и Корво Бьянко осталось за спиной, теплое, сытое, мирное, как чужой сон. Ламберт не оборачивался. Кейра обернулась один раз, у самого поворота, и долго смотрела назад, и он не спросил, что она хочет запомнить. Он уже знал ответ: все. Она теперь хотела запомнить все, потому что не знала, что из этого ей оставят.       — Ламберт, — сказала она, когда винодельня скрылась за холмом и копыта застучали по большому тракту, пустому в этот час до самого горизонта.       — Чего тебе.       — Запиши где-нибудь у себя, ты вечно все забываешь, а это важно. — Она смотрела вперед, на дорогу, и голос у нее был будничный, дорожный, только пальцы стиснули луку седла. — Когда все закончится и я снова стану собой, напомни мне, что я должна Лютику извинение за павлина, Геральту бутылку и письмо, а той, пятой, которая без подписи… — она помедлила, — а ей напомни, что зеленое носит она, а мне всегда шел изумрудный, и это разные цвета, сколько раз можно повторять. Запомнил?       — Извинение, бутылка, изумрудный. Запомнил.       — Вот и славно, — сказала Кейра Мец. — Поехали быстрее, ведьмак. У нас с тобой пять недель дороги и пол-Континента, а я, к твоему сведению, терпеть не могу опаздывать.       Ламберт тронул пятками коня, и гнедая пошла следом, и две лошади побежали по пустому тракту на север — туда, где за горами, за реками, за всем Назаиром и половиной Темерии лежал Элландер, и до него было еще целых пять недель.       Или всего пять недель. Это как считать.