Устойчивое равновесие

      В Туссенте даже дорога пахла вином.       Ламберт раньше считал это достоинством. Виноградники тянулись по холмам ровными рядами, низкие каменные стенки грелись на солнце, в лощинах стоял сладкий запах давленой ягоды, пыли и сухой травы. Если ехать не спеша, не думать о деньгах и не слушать местных, которые любое пятно на скатерти умели объяснить древней историей рода, можно было решить, что край этот и правда создан для праздников, дуэлей из-за пустяков и пьянства с видом на закат.       Теперь запах вина раздражал.       Он лез в ноздри в каждой деревне, из каждого двора, от каждой телеги, на которой везли бочки, лозу, корзины, кислый жмых и прочую полезную дрянь. Напоминал, что еще вчера у них был дом в Боклере, ключ в кармане, деньги в столе, горячая вода без просьб и еды больше, чем на один день дороги. Напоминал, что Кейра любила рассуждать о вине с таким видом, будто выбирала не напиток, а союзника в политическом заговоре. Напоминал, что Ламберт, идиот, совсем недавно думал, будто главная беда в их жизни заключается в том, что чародейка слишком поздно возвращается домой.       Дом остался за спиной. Боклер остался за спиной. Корво Бьянко тоже остался за спиной, хотя до сих пор казалось странным, что Геральт не едет рядом.       Белый Волк стоял на крыльце и молча смотрел им вслед, как умел смотреть только он: будто видел и дорогу, и погоню, и то, что случится через три дня, и то, чего уже нельзя исправить. С Лютиком простились еще с вечера, но бард все равно выполз на крыльцо, в халате, босиком, и не говорил ничего. Это было хуже всего. Когда Лютик молчал, у мира начинались действительно серьезные проблемы.       Ламберт тогда не обернулся. Не потому, что не хотел, а потому что Кейра сидела впереди него в седле, завернутая в серый дорожный плащ Марлены, и держалась нарочито прямо.       Плащ был хорошим, плотным, с подбитым воротником, но на Кейре висел как чужая жизнь. Рукава пришлось завернуть, полы подобрать и закрепить ремнем. Из-под капюшона выбивались светлые волосы, спутанные после ночи, совсем не похожие на ее обычную аккуратную прическу, из-за которой она могла полчаса язвить на тему мужского равнодушия к цивилизации. На ногах у нее были старые мягкие туфли Марлены, стянутые шнуром. До первого рынка, сказал Геральт. До первого рынка купишь нормальную одежду, лекарства и сменные рубахи. Не тяни.       Ламберт не тянул. Он вообще с утра делал все по инструкции, что само по себе было плохим знаком.       Ехали они не главным трактом. Главный тракт уходил к заставам, заставы любили бумаги, бумаги любили имена, а имена сейчас следовало произносить только тем, кому можно было потом сломать нос при необходимости. Геральт набросал им путь через виноградники Сансретурских холмов, дальше к северной кромке княжества, где старые контрабандные тропы уходили в Назаир и дальше к темерским землям. Путь выходил дольше и грязнее, зато на нем было меньше чиновников, меньше гербов и меньше людей, способных потом уверенно сказать: ведьмак вез девочку, девочка говорила как взрослая женщина, а на плечах у нее были обгоревшие остатки зеленого шелка.       Зеленый шелк Ламберт спрятал на дно сумки еще в Корво Бьянко.       Кейра заметила. Разумеется.       — Не выбрасывай, — сказала она тогда, когда он думал, что она спит.       — Я не выбрасываю.       — Ты так складываешь вещи, будто хоронишь.       — А ты так разговариваешь, будто у тебя сил больше, чем есть на самом деле.       Она помолчала. Потом сказала:       — Платье было дорогое.       — Я знаю.       — Ничего ты не знаешь. Ты все дорогие вещи считаешь одинаково бесполезными.       — Это потому, что они обычно одинаково бесполезные.       — Оно было из Вызимы. Фольтест однажды сказал, что в нем я похожа на яд, который подали в хрустале. Он считал, что делает комплимент.       — Делал?       — К сожалению, да.       Она отвернулась и больше не говорила до самого выезда.       Теперь, на дороге, она вообще говорила мало, но зато говорила почти как обычно. По крайней мере, Ламберт упрямо решил считать это «почти» достаточным. Она поправила его, когда он свернул на слишком открытую межу. Напомнила, что у старой маслобойни наверняка будет колодец.       Посоветовала не покупать овес у первого встречного крестьянина, потому что тот будет влажный, а влажным овсом кормят либо чужих лошадей, либо тех, которых собираются продать.       — Ты еще и в овсе разбираешься? — спросил Ламберт.       — Я разбираюсь в людях, которые продают овес.       — Большая разница.       — Огромная. Овес по крайней мере не пытается выглядеть честным.       К полудню они миновали две деревни и один придорожный столб, увешанный лентами. Ленты выцвели, кое-где почернели от дождей, и Кейра долго смотрела на них из-под капюшона. Ламберт хотел спросить, что она там увидела, но не стал. В последние часы он учился новой вещи: не трогать каждую тень. Ведьмаков учили наоборот. Если в кустах шевелится, проверь. Если пахнет падалью, иди туда. Если медальон дрожит, доставай меч. С людьми было хуже. С Кейрой теперь было совсем плохо. Не всякое молчание требовало ножа, и не всякая пауза была провалом.       Хотя иногда случались и они.       Первый произошел у ручья.       Ничего страшного. Так бы сказал Геральт. Так, наверное, сказала бы Нэннеке, если бы была рядом, поставила бы на землю свою корзину с травами и велела бы им обоим не делать трагедии из каждой сломанной ложки. Кейра наклонилась с седла, посмотрела на воду, на плоские камни, на мох у берега и уверенно сказала:       — Здесь не поить. Выше по течению стоит винокурня, вода будет кислая.       — Маслобойня.       — Я знаю.       — Винокурня была у прошлой деревни.       Она посмотрела на ручей, потом на темную крышу за деревьями. Долго посмотрела. На полвдоха дольше, чем смотрят, когда просто оговорились.       — Значит, у прошлой деревни вода была веселее, — сказала она наконец.       — Кейра.       — Что?       — Ты сказала «винокурня».       — Я слышала, что я сказала. — Голос у нее не изменился, и смотрела она по-прежнему на крышу. — Я хотела сказать «маслобойня». Я видела маслобойню, я знала, что это маслобойня, а изо рта вышла винокурня. Слово подменилось по дороге. Само. Понимаешь, что это значит?       — Нет.       — И я нет. И вот это мне нравится меньше всего.       Кейра выпрямилась. Лицо у нее осталось спокойным, даже скучающим. Она умела делать такие лица. Раньше Ламберт думал, что они предназначены для придворных идиотов и слишком самоуверенных магов. Теперь выяснилось, что их можно надевать и на себя.       — Можно поить, — сказала она. — Но ниже не бери. Там ил.       Он кивнул и повел лошадей к воде.       Пока лошади пили, Кейра сидела на камне и снова смотрела на свои ладони. Пальцы у нее были пухленькие, с цыпками возле ногтей. Детские пальцы, которые пытались записать формулу, от которой зависела ее жизнь. Ламберт отвернулся первым. Бывают вещи, на которые лучше смотреть искоса, иначе сорвешься, скажешь что-нибудь ненужное, а ненужные слова в дороге тяжелее лишнего железа.       К дорожной заставе они подъехали, когда солнце уже стояло высоко и припекало так, будто даже конец лета в этих краях не хотел признавать, что пора уступать место осени.       Пост был маленький, пыльный и скучный. Из таких мест редко начинается беда, зато часто начинается лишняя трата денег. Две будки, бревно вместо шлагбаума, навес для лошадей и облупившийся щит с гербом княжества. Возле навеса сидели трое стражников. Один чистил ногти ножом, второй ел лук с хлебом, третий спал, накрыв лицо шлемом. Старший стоял у бочки с водой и, судя по выражению лица, давно уже пришел к мысли, что служба на окраине Туссента есть наказание за грехи, которых он не помнит.       Ламберт придержал коня.       Старший подошел. Он был плотный, усатый, в кольчуге, которую давно пора было чинить. Меч висел на нем честно, но без любви. Стражник окинул взглядом Ламберта, задержался на медальоне, на рукоятях мечей, потом на Кейре, укрытой плащом до подбородка.       — Куда путь держите?       — На север.       — Все на север, — сказал стражник. — С юга, значит, едут на север. Мудро. Бумаги есть?       — На ведьмака?       — На ведьмака мне бумаги не нужны. Ведьмак и так заметный. На девочку.       Кейра подняла голову.       — Я больна, — сказала она вежливо. — Ведьмак везет меня к родне. Бумаги сгорели. Если это место располагает лазаретом, писцом и человеком, который умеет читать не по слогам, мы можем задержаться и все оформить как положено.       Стражник не сразу понял, обидели его или нет. На всякий случай нахмурился.       — Порядок есть порядок.       — Порядок, — согласилась Кейра, — обычно начинается там, где кончается умение думать. Но я не против. Как вас зовут?       — Гийом.       — Гийом. Хорошо. Я запомню.       Ламберт усмехнулся, потому что Гийом слишком внимательно посмотрел на Кейру после слова «запомню». Люди не любят, когда дети говорят с ними как взрослые. Еще меньше они любят, когда взрослые рядом делают вид, будто так и надо.       — Больна, говоришь? — спросил Гийом уже у Ламберта.       — Говорю.              — А родня где?       — Далеко.       — Далеко, оно понятие растяжимое.       — На севере. Ты же сам заметил.       Гийом почесал ус. Его товарищи у навеса перестали заниматься своими делами и слушали. Один даже убрал лук. Видно, разговор обещал стать лучше обеда.       — Без бумаги нельзя, — сказал Гийом. — Разве что сбор дорожный. За срочный пропуск и ответственность поста.       — Ответственность у вас такая же дырявая, как кольчуга.       — Зато стоит дорого.       — Сколько?       Стражник посмотрел на лошадей, сумки и мечи. На Кейру больше не смотрел. За это Ламберт мысленно сбавил цену его будущего перелома руки.       — Сто пятьдесят крон.       — За сто пятьдесят я куплю этот пост, выгоню тебя и поставлю сюда собаку. Она будет умнее.       Гийом вздохнул.       — Сто сорок.       — Двадцать.       — Милсдарь ведьмак, я же при службе.       — Тогда веди себя как при службе. За пропуск берут десять.       — Это если с бумагами.       — Бумаг нет, потому и двадцать.       Кейра слушала их с видом человека, которому довелось присутствовать при споре двух лавочников о цене тухлой селедки. Наконец она устало сказала:       — Дай ему тридцать, Ламберт. Десять за пропуск и двадцать за то, чтобы у него вечером заболела совесть, но не слишком сильно.       Гийом снова посмотрел на нее. В этот раз осторожнее.       — Острая у вас воспитанница.       Слово получилось лучше, чем «дочка». Видно, у стражника все-таки имелся инстинкт самосохранения.       — Уж какая есть, — сказал Ламберт.       Тридцать крон перешли из рук в руки. Шлагбаум поднялся. Один из стражников у навеса проводил их взглядом и зачем-то сплюнул трижды через плечо, хотя в их сторону не тянуло ничем, кроме пыли.       Когда пост остался позади, Кейра спросила:       — Сколько?       — Сама же сказала. Тридцать.       — Не деньги, болван. Провал у ручья.       — А это. Секунды две.       — Ты уверен?       — Нет.       — Правильно. Не уверяй меня в том, чего не знаешь. Это раздражает сильнее, чем твое обычное невежество.       — Две или три.       — Так лучше.       Она помолчала. Солнце било ей в капюшон, и Ламберт наклонился, поправил край, чтобы тень легла на глаза. Кейра не отстранилась, только чуть повернула голову.       — Зато у поста провала не было, — сказала она.       — Не было.       — Ты тоже это заметил?       — Я заметил, что ты хотела его напугать именем.       — Я всегда хочу кого-нибудь напугать именем. Иначе зачем они вообще существуют?       Он фыркнул. Дорога пошла вверх, к рынку у старого моста. Там надо было купить одежду, лекарства, овес и новости. Новости Ламберт не любил. Обычно они стоили дешево, но обходились дорого.       Рынок занимал пыльную площадь между мостом, корчмой и маленьким храмом с кривой колокольней. Мост был каменный, старый, с выбитыми плитами. Под ним текла узкая речка, больше похожая на вертлявый ручей. На площади торговали всем, что можно было сложить на стол: сыром, луком, глиняными горшками, веревками, чулками, ножами, лекарственными травами, плохой солью и тухлыми сплетнями. Две бабы ругались из-за корзины слив так громко, что даже лошади косились. Мальчишка таскал воду от колодца и проливал половину. Пекарь на краю площади орал, что у него самый белый хлеб от Боклера до самой Метинны, хотя хлеб был серым и плотным.       Ламберт нашел лавку с одеждой. Лавка принадлежала круглолицей и остроглазой женщине с руками, которые умели быстро считать деньги. Над прилавком висели детские рубахи, женские чепцы, штаны для мальчишек, чулки, ленты, мешочки с пуговицами и какие-то кружевные тряпки, от которых Кейра отвернулась с явным отвращением.       — Надо одеть девочку, — сказала торговка раньше, чем Ламберт открыл рот. — Вижу. Плащ не ее, обувь не ее, рубаха чужая. С дороги?       — С дороги.       — Больная?       — Да.       — Тогда шерсть к телу не надо. Будет чесаться, жар поднимет. Холщовую рубаху, сверху суконную куртку, штаны мягкие, чулки поплотнее. Башмаки есть, но дорого.       Кейра подняла бровь.       — Неожиданно разумно.       Торговка посмотрела на нее без умиления, и Ламберт сразу немного ее зауважал.       — Я тридцать лет одеваю чужих детей, голубка.       — Не называйте меня голубкой.       — А как звать?       Кейра ответила не сразу.       Очень короткая пауза. Слишком короткая для торговки, зато достаточная для Ламберта.       — Кейра, — сказала она.       — Вот и хорошо, Кейра. Руки подними.       Кейра посмотрела на Ламберта так, будто он лично устроил ей это унижение. Ламберт сделал вид, что рассматривает веревки у соседнего стола.       — Ты останешься здесь, — сказала она.       — Еще чего.       — Я сказала, останешься здесь.              — А я сказал, еще чего. У нас с тобой доверия меньше, чем грязи под сапогами, а ты за занавеску хочешь.       — Ламберт.       Торговка кашлянула.       — У меня за занавеской я буду. Ему туда не надо. Если девочка упадет, я позову. Если сбежит, тоже позову, но громче.       — Я не девочка, — сказала Кейра.       — В моей лавке все, кому надо подшивать штаны на две ладони, девочки или мальчики. Остальное мне без разницы.       Кейра неожиданно замолчала. Видно, такой простой способ смотреть на мир был для нее слишком грубым.       Провозились долго. Ламберт стоял у прилавка, слушал, как за занавеской шуршит ткань, как торговка спокойно говорит: руку сюда, не дергайся, больно не будет, этот шов распустить, тут подогнуть. Кейра отвечала сначала колко, потом короче, потом устало. Один раз сказала, что зеленого у них нет не потому, что цвет редкий, а потому, что вкус у местных умер еще до рождения. Торговка посоветовала ей сперва дорасти до собственной талии, а потом уже судить чужой вкус. Ламберт тогда все-таки усмехнулся.       Кейра вышла в серой рубахе, темных штанах, короткой суконной куртке и новых башмаках. Вид у нее был такой, будто ее сослали в крестьянское сословие без права возврата. Зато одежда сидела нормально, не путалась в ногах и не привлекала лишнего внимания.       — Зеленое было бы лучше, — сказала она.                    — Зеленое всегда было бы лучше, — сказала торговка. — Но серое дешевле, не боится грязи и людей не дразнит.       — Людей иногда полезно дразнить.       — В дороге полезнее, чтобы люди забывали твое лицо сразу после поворота.       Кейра посмотрела на нее уже внимательнее.       — Вы часто одеваете беглецов?       Торговка начала складывать старую одежду в сверток.       — Я часто одеваю тех, кто не хочет отвечать на вопросы.       Ламберт положил деньги. Много. Больше, чем она просила. Торговка пересчитала, и одну монету вернула.       — Молчание уже входит в цену.       — А лишнее?       — За лишнее язык отрастает длиннее. Мне не надо.       Он забрал монету.       На выходе Кейра сказала:       — Разумная женщина.       — Ты удивлена?       — Я бы сказала, неприятно удивлена. Я надеялась, что все будет хуже, и можно будет на кого-нибудь сорваться.       — Тогда придется потерпеть до травника.       И травник действительно не подвел.       Его лавка стояла в тени храма и пахла уксусом, сушеными травами, спиртом, мышами и жадностью. Сам травник оказался сухим стариком с желтыми ногтями и вид имел человека, который никогда не выбрасывает испорченный товар, потому что на каждый товар найдется покупатель с недостаточно острым носом. Полки за его спиной были заставлены склянками, мешочками, связками трав, коробками с порошками, засушенными корнями и подозрительными банками, в которых что-то плавало в мутной жидкости.       Кейра оживилась еще на пороге. Ламберт заметил это с облегчением и тревогой одновременно. Запах лавки, вид подписанных склянок, сама привычка выбирать лекарство вернули ей что-то, что дорога успела стереть с лица.       — Ивовая кора, — сказала она. — Смесь от лихорадки, только без мака. Чистый спирт. Бинты. Мазь от потертостей. И если у вас есть не поддельная сушеная рута, покажите.       Травник склонил голову.       — Девочка знает травы?       — Девочка знает, когда ей пытаются продать труху вместо коры, — сказала Кейра.       Старик улыбнулся. Видно, ему понравилась игра. Таким нравятся все игры, где можно либо обмануть, либо восхититься тем, кого не вышло обмануть.       — Ивовая кора справа. Рута настоящая, но дорогая. Смесь от лихорадки есть трех видов.       — Третий не предлагайте. Там мак.       — Откуда знаешь?       — По запаху. И по тому, что вы слишком быстро на него посмотрели.       Ламберт прислонился к косяку, скрестил руки и слушал. Это было даже забавно. Почти как раньше: Кейра в чужой лавке, Кейра унижает торговца без повышения голоса, Кейра знает, что делает. Только стояла она на цыпочках, чтобы рассмотреть верхнюю полку.       Травник достал мешочки. Кейра проверяла каждую травинку, перетирала листья между пальцами, нюхала, морщилась, заставляла менять. Попросила ступку поменьше, потом отказалась, потому что камень был пористый и впитал чужие смеси. Велела дать чистую деревянную ложку. Старик достал ложку, которую чистой считал только он. Кейра посмотрела на нее, и старик без спора достал другую.       Все шло хорошо до того, как она взяла темный мешочек с корой и начала объяснять дозу.       — Заваривать не кипятком, а водой, которая уже отошла от огня. Две щепоти на кружку. При сильном жаре можно три, но не чаще двух раз в день. Если начнутся судороги, тогда…       Она остановилась.       Ламберт посмотрел на нее. Травник тоже посмотрел, но иначе: с интересом. Ламберту этот интерес сразу не понравился.       Кейра держала мешочек в руке и смотрела на подпись на склянке перед собой. Обычная подпись, корявые буквы, ничего такого, от чего можно зацепиться взглядом. Лицо у нее не изменилось. Только пальцы на мешочке сжались крепче.       — Тогда зовут лекаря, — сказала она наконец. — А не старика, который продает мак детям.       Травник оскорбился профессионально, но неглубоко.       — Лекаря тут до зимы не сыщешь.       — Значит, лучше не доводить до судорог.       Она положила мешочек на прилавок.       Ламберт заплатил быстро. Вышли они без торга, что в других обстоятельствах Кейра сочла бы позором. На площади она остановилась у колодца. Села на край каменного желоба, аккуратно, как взрослая женщина, которой просто довелось оказаться слишком маленькой для собственной усталости.       — Что? — спросил он.              — Не сейчас.       — Сейчас.       — Я сказала, не сейчас.       — А я не нанимался ждать, пока ты подыскиваешь красивую формулировку.       Она подняла на него глаза.       — Судороги при лихорадке. Я знала, что делать. Не в общем, не по слухам. Я знала дозировки, последовательность, какие травы нельзя смешивать, когда греть, когда охлаждать, когда дать телу бороться самому. Это не высшая магия, Ламберт. Это не формула из одиннадцати членов. Это обычная работа с телом. И ее стало меньше.       Он молчал.       На площади торговались, кричали, смеялись. Мальчишка у колодца разлил воду и получил подзатыльник. Бабы у слив наконец поссорились окончательно и теперь делили корзину пополам. У храма звякнул маленький колокол. Нормальный день шел своим ходом и никого не спрашивал, удобно ли ему сейчас быть нормальным.       — Геральт сказал повторять факты, — произнес Ламберт.       — Я помню, что сказал Геральт.       — Кейра Мец. Из Каррераса. Училась в Аретузе. Чародейка. Советница Фольтеста. Едем в Элландер к Нэннеке. Колдовать нельзя.       Она выдохнула носом. Почти смешок, но не совсем.       — Ты так произносишь «чародейка», будто это кожная болезнь.              — У меня богатый опыт.       — Еще.       — Что еще?       — Факты. Мелкие. Не только вывеску на дверях.       Ламберт почесал щеку. С мелкими фактами было хуже. Мелкие факты обычно жили не в голове, а где-то под ребрами, в привычке. Он знал, как она смотрит на плохое вино, но не знал, как это назвать. Знал, что она всегда сначала нюхает чернила, если покупает новые. Знал, что читает последние страницы книг раньше середины и злится, когда ее ловят. Знал, что носит духи, от которых у него болит голова, но без этих духов дом пахнет пусто.       Сказать это вслух было труднее, чем убить вилохвоста тупым ножом.       — Любишь зеленое, — сказал он. — Но не всякое. Однажды обозвала платье графини «травой, которую уже съела корова».       — Оно было мерзкого оттенка.       — Плохо притворяешься, что тебе не холодно.       — Это ложь.       — Врешь, когда боишься.       Кейра посмотрела на него внимательно.       — Осторожнее с такими фактами.       — Сама же просила мелкие.       Она отвернулась к колодцу.       — Продолжай.       — Ненавидишь проигрывать. Ненавидишь Филиппу.       — Филиппу я помню.       — За что?       Пауза вышла длиннее, чем надо.       — За многое, — сказала Кейра.       — Это не ответ.       — Это хороший ответ, когда речь идет о Филиппе Эйльхарт.       Он кивнул.       Геральт сказал не спорить с прошлым и Ламберт уже начинал понимать почему. Спорить хотелось все время. Хотелось схватить каждую брешь и заткнуть ее голосом, злостью, чужой памятью, хоть камнями. Но прошлое не спорило. Оно просто исчезало, и победить его можно было только одним способом: класть рядом новое, пока руки еще слушались.       Из поселка они выехали с одеждой, лекарствами, овсом, хлебом, сыром, сушеными яблоками, тремя лишними сплетнями и одной полезной новостью.       Полезная новость состояла в том, что после взрыва в холмах княжеская гвардия перекрыла часть дорог к Боклеру, но северные тропы пока не тронула. Две женщины у пекаря обсуждали это громко, с удовольствием и полным незнанием того, что стоят в трех шагах от причины. По их словам, в эльфских погребах «рвануло не иначе как от колдовства», одну даму при дворе хватил обморок от одного рассказа, а Анна-Генриетта велела никого не пускать к месту до прибытия ученых людей. Геральта в этих сплетнях не было. Лютика тоже.       Значит, пока все было хорошо.       Ламберт впервые с утра почувствовал, что челюсть у него сжата уже давно, и заставил себя ее разжать.       А после полудня Туссент начал меняться.       Но не сразу. Такие края не кончаются резко и не ставят камень с надписью «здесь заканчивается вино, тепло, женщины и начинается обычная грязь». Сначала виноградники стали реже. Между ними появились полосы пустой земли, где росла жесткая трава. Каменные стенки попадались ниже, крыши у домов стали темнее, люди одевались проще и говорили быстрее. У трактирных дверей висело меньше цветных лент, зато больше сушилось рваной сбруи. Дети перестали махать путникам издалека и смотрели молча, пока взрослые не подзывали их обратно.       Кейра это тоже заметила.       — Здесь уже не Туссент, — сказала она.       — Вообще-то все еще Туссент.       — На карте, может быть. В людях уже нет.       — Ты теперь и в людях границы видишь?       — В людях границы виднее, чем на карте. Карты показывают лишь чужие договоренности. А людям на них плевать.       Она говорила спокойно. Усталость сидела в голосе, но речь держалась. Ламберт понадеялся, что до вечера обойдется без новых провалов. Надежда была глупая, ведьмачья. Ведьмак идет в болото и надеется, что утопец один. Ведьмак видит старую башню и надеется, что лестница не рухнет. Ведьмак везет чародейку в детском теле и надеется, что день будет спокойным.       К вечеру выяснилось, что спокойных дней им теперь не полагалось.       Корчма называлась «Три грозди». На вывеске грозди были нарисованы так плохо, что могли сойти за печенку, опухоль или семейный герб очень несчастного рода. Зато во дворе имелся навес, колодец, стойло для лошадей и корчмарь, который сначала назвал цену, а уже потом начал задавать вопросы. Это Ламберту понравилось.       — Комната, — сказал он. — Две постели. Горячая вода. Овес для лошадей. Еда. Без вина.       Корчмарь посмотрел на него так, будто услышал ересь.       — Без вина?       — Без.       — У нас место винное.       — У меня день невинный.       Кейра, которая стояла рядом и держалась за седло, подняла голову.       — Фу, это было ужасно.       — Что?       — Твоя игра слов. Не повторяй это при людях. У нас и так мало достоинства.       Корчмарь понял, что смеяться можно, но осторожно. Улыбнулся одной стороной рта.       — А для девочки похлебку?       Ламберт уже собрался ответить, но Кейра подняла руку.       — Для меня похлебку, хлеб, сыр и кипяток. И больше не говорите «для девочки» таким голосом, будто я либо глухая, либо домашняя птица.       Корчмарь кашлянул.       — Как скажете, барышня.       — Вот «барышня» тоже не надо, но прогресс обнадеживает.       Комната под крышей оказалась низкая, душная и чистая настолько, насколько можно требовать от места, где половину года спят сборщики винограда, погонщики и люди, которые не всегда хотя бы разуваются перед сном. Две кровати стояли вдоль стен. Между ними помещался стол, на столе стояла кривая свеча. В углу лежал таз, в котором когда-то, возможно, мыли что-то живое. Окно выходило во двор. Это было хорошо: Ламберт мог видеть лошадей.       Кейра села на кровать и принялась расшнуровывать новые башмаки. Пальцы слушались плохо. Она не попросила помочь, поэтому Ламберт помогать не стал. Он стоял у окна, проверял двор, слушал всякое. На первом этаже гремела посуда, кто-то спорил о цене на виноград, женщина ругала мужа за то, что тот «опять полез слушать плач», и муж отвечал, что он не полез, а только до часовенки дошел.       Ламберт повернул голову.       Кейра тоже услышала.       — Нет, не думай. Не в этот раз, — сказал он.       — Я еще ничего не сказала.       — Но скажешь обязательно.       — Что ж, скажу, что нам нужны деньги.       — У нас есть деньги.       — Те гроши, что отжалел нам Лютик, имеют свойство кончаться.       — Ничего себе гроши. На две сотни крон ведьмак зимует, и еще на пропой остается.       — Ведьмак — возможно. А ведьмак с больным ребенком, двумя лошадьми, лекарствами, которые портятся, границами, которые продаются, и дорогой длиной в пять недель — нет. Я считала, Ламберт. Вчера, пока ты спал. До Элландера мы дотянем впритык, если ничего не случится. А у нас, заметь, еще ничего не случалось, чтобы я поверила, что ничего не случится. Особенно когда ты считаешь, что торговаться можно только при помощи угроз.       — Обычно угрозы работают.       — Но делают сделку дороже.       Ламберт отошел от окна, прошелся пальцами по застежкам, расстегивая куртку.       — Ты выглядишь уставшей.       — Какое тонкое наблюдение. Еще скажи, что я бледная и мне нужен покой, и можешь открывать практику, будешь брать с кметов яйцами.       — У тебя сегодня было два приступа.       — Полтора приступа, если считать ручей, а его надо считать. Да, у меня и половинки теперь в зачет. А ты продолжай, у тебя почти получается складывать.       — А для больной ты слишком бойкая.       — Заметь, как приятно спорить с человеком, который сам приводит аргументы против себя. — Кейра отложила башмак и посмотрела на Ламберта снизу вверх, и взгляд был совершенно взрослый. — Ведьмак берет заказ, Ламберт. Это самое обычное дело на свете. Ведьмак с больной воспитанницей останавливается в корчме, слышит про плач у дороги и берет заказ, потому что ему нужны деньги. Люди такую историю понимают с полуслова, потому что люди любят понятные истории. А вот ведьмак, который от заказа отказался, — это история непонятная. Непонятные истории люди запоминают и пересказывают. До самого Боклера, если повезет, и кому-нибудь повнимательнее гвардейцев, если не повезет.       — А если заказ не мелкий?       — Тогда ты откажешься после осмотра. Или убьешь что-нибудь, если оно само попросится.       — Тогда ты останешься здесь.       Кейра дернула шнурок в последний раз; башмак вдруг соскочил сам, грохнулся на пол и укатился под лавку. Она проводила его взглядом, будто тот совершил предательство, и подняла глаза на Ламберта.       — Нет, не останусь.       — Тогда я дверь запру.       — А я открою.       — Без магии? Это вряд ли.       — Допустим какой-нибудь отмычкой.       — Кейра… у тебя нет отмычки.       — Но у меня есть заколка.       — У тебя нет столько волос для заколки.       Кейра замолчала на секунду. Вот это, кажется, задело сильнее, чем ожидалось.       — А вот это было низко.       — Зато метко.       — В этой комнате я не останусь одна, — сказала она уже иначе, ровнее. — Не потому, что боюсь. Хотя, возможно, и потому тоже, если тебе непременно нужна честность. Я не знаю, что сделаю, если проснусь и не пойму, где я. Не знаю, потянусь ли к магии или вспомню ли запрет раньше, чем станет поздно. Если ты хочешь надежности, держи меня рядом. Это неприятно, но разумно.       Ламберт не любил, когда разумность приходила с такой стороны.       — Тогда ты молча будешь сидеть на лошади. Вперед не лезешь и не колдуешь.       — Еще можешь запретить мне дышать без разрешения.       — Не подсказывай.       Ламберт нагнулся, выудил башмак из-под лавки и, не глядя на Кейру, натянул его ей на ногу. Получилось плохо: пятка сперва загнулась, шнурок затянулся криво, узел вышел такой, что приличный сапожник удавился бы от стыда. Кейра молчала. Это было хуже, чем если бы язвила.       — Пойдет, — сказал Ламберт.       — Вижу, у тебя богатый опыт камеристки.       — Тогда второй надевай сама.       — Шантажист.