Устойчивое равновесие

      Вино в Туссенте было хорошее, а жизнь была дрянь.       Ламберт пришел к этому выводу еще месяца два назад, когда сидел в корчме «Куролиск» над третьей кружкой эст-эста, и с тех пор только укреплялся в этой мысли. Не то, чтобы он мог объяснить, что именно было дрянью. Были заказы: вилохвосты в предгорьях, пара кладбищенских баб, один окончательно спятивший некромант-любитель, который пытался воскресить любимого пса и воскресил, к несчастью, не только его. Были деньги. Было солнце, и даже с избытком: столько, что у нормального северянина началась бы на него аллергия. Была Кейра.       Вот с Кейры-то все и дрянило.       Он гнал коня по белой от лунного света дороге меж виноградников и злился — давно, привычно, как злятся на занозу, которую лень выковыривать. Третья неделя пошла, как Кейра начала пропадать в этих своих эльфских погребах под холмами. Уезжала затемно, возвращалась заполночь, пахла пылью, озоном и старой бумагой, на вопросы отвечала «работаю» — тем отвратительным тоном, которым чародейки отвечают, когда хотят, чтобы ты сдох, но вежливо. Ел он в последнее время один. Спал, по большей части, тоже один — Кейра ложилась под утро, на самый край, и даже во сне у нее было такое лицо, будто она с кем-то спорит и проигрывает.       А сегодня она не вернулась вовсе.       Ламберт ждал до полуночи, выпил, что было, поругался вслух с пустой комнатой, наконец плюнул, оседлал коня и поехал. Не потому что волновался. А потому, что в погребах под склоном Павоны — он сам однажды проводил ее туда и запомнил дорогу — было что-то, от чего у него уже тогда мелко дрожал на груди медальон. Старое, эльфское, нехорошее.       «Лаборатория Aen Saevherne, — сказала тогда Кейра, и глаза у нее блестели так, как не блестели уже год. — Ты не поймешь».       «Куда уж мне», — ответил он тогда. И, как обычно, оба сделали вид, что это была шутка.       Надо было не делать вид. Надо было спросить, что она там ищет на самом деле. Он знал что. Он прекрасно, сволочь, знал.       Туссент ел ее медленно и вежливо, как здесь ели все. На приемах — а их она поначалу очень любила — какая-нибудь напудренная графиня непременно спрашивала: «Ах, так вы та самая Мец? Советница покойного Фольтеста?» — и в этом «покойного» было столько бархатной жалости, что хоть стой, хоть падай. Бывшая советница. Бывшая чародейка Ложи. Ныне — дама при ведьмаке, живет в провинции, прелестно загорела. Кейра улыбалась, язвила в ответ так, что графини неделю не показывались при дворе, а потом возвращалась домой и до утра сидела над книгами, и Ламберт делал вид, что спит, потому что не знал, что тут можно сказать. Он-то был всем доволен. Ему с ней было хорошо — и в этом, если по-честному, и была вся его вина: ему было хорошо, и он отмахивался.       Дорога пошла в гору, виноградники кончились, начался дубняк. Луна висела над холмами белая и круглая, как талер. Самая ведьмачья луна: при такой хорошо видно и хорошо убивается.       Конь молодец, шел ровно. Ламберт почти успокоился и почти придумал, что скажет ей вместо «я волновался»: что-нибудь надежно злобное, про то, что жрать в этом доме когда-нибудь будут готовить, или он зря платит за него заказами.       Тут медальон на груди дернулся.       Ламберт натянул поводья.       Конь остановился не сразу: сделал еще пару шагов, мотнул головой, недовольно перебрал ногами на белой от луны дороге. Тоже чувствовал, скотина. Не магию, конечно, не так, как ведьмак, но ту дрянную тишину перед бедой, от которой всякой живой твари хочется либо бежать, либо кусаться.       Впереди, между дубами, там, где склон Павоны должен был быть черным и тихим, дрожал бледный лилово-зеленый отсвет. Он не освещал дорогу как факел и не ложился на землю ровно, как луна. Просто цеплялся за нижние ветки, за мокрую кору, за края камней — проступал и гас, будто под холмом кто-то медленно раздувал угли.       Ламберт смотрел на это секунду, может две.       Потом отпустил поводья и дал коню шпоры.       Тот рванул так охотно, будто давно ждал разрешения: сперва рысью, потом почти галопом по узкой дороге между дубами. Только когда они подлетели ближе, Ламберт увидел старый винный погреб, вросший в склон так глубоко и упрямо, будто холм когда-то попытался его проглотить, да подавился.       Снаружи все было почти как в прошлый раз: обваленная арка, мокрая кладка под плющом, каменные ступени вниз и ржавая решетка, которую Кейра тогда открыла одним ленивым движением пальцев.       Только теперь решетка висела криво.       И из-под нее сочился свет.       Ламберт не смог бы объяснить, что значит «не тот». Геральту, может, и смог бы, но Геральт, зараза, и сам бы понял. Свет от свечей желтый и живой: он дышит, дергается, цепляется за края предметов. Свет от чародейских шаров ровный, холодный; от него тени ведут себя не так, как положено, и это сразу видно. А этот был лиловый с прозеленью и пульсировал медленно, тяжело, будто под землей билось сердце у чего-то большого, больного и очень недоброго.       Медальон дернулся снова. Потом заплясал. Потом завибрировал мелко и зло, как пойманный шершень.       — Зараза, — сказал Ламберт.       До погреба оставалось саженей пятьдесят, не больше, когда внутри холма что-то лопнуло.       Не грохнуло — именно лопнуло.       Воздух ударил Ламберта в грудь мягко и страшно. Конь присел на задние ноги, заорал и шарахнулся боком; с дубов разом снялись птицы, черными клочьями метнулись в лунное небо. Из щели под решеткой, из трещин в кладке, из самой земли выплеснулся лилово-зеленый свет — вспух, на миг выел из ночи каждую деталь, — и погас.       Холм выдохнул.       Из погреба потянуло пылью. Не обычной, серой и мертвой, а светящейся: тонкий призрачный дым выползал из-под арки, оседал на траву, на ступени, на сапоги коня, и еще с полминуты мерцал, как гнилушка в старом лесу.       Потом стало тихо.       Так тихо, как бывает только после очень большой беды.       Дальнейшее Ламберт почти не помнил. Помнил, что слетел с седла, не привязывая коня. Помнил, как тот фыркнул за спиной и остался стоять под дубами — умная скотина, лучше многих людей. Помнил решетку, вывернутую наружу, будто изнутри ее ударили тараном. Помнил ступени: семь целых, восьмая треснутая, низкий свод, где он в прошлый раз приложился плечом, а Кейра рассмеялась уже после того, как сказала «осторожнее». Помнил, что орал ее имя.       Этого он потом стыдился.       Не самого крика, потому что крик был делом полезным, если кого-то надо найти живым.       А того, как голос сорвался на втором слоге.       Винный запах кончился почти сразу. Сырость, плесень, кислый дух старых бочек — все это осталось наверху, в человеческой части погреба. Ниже тянуло грозой, паленым шелком и кровью. Камни под сапогами были теплыми, хотя из глубины шел холод. На стенах проступили тонкие эльфские знаки: в прошлый раз они спали в белом камне, едва заметные, как старые шрамы; теперь горели изнутри тусклым зеленым, дрожали и гасли, будто не могли вспомнить, зачем их вообще оставили здесь.       За обвалившейся стеной винного хранилища начиналось другое место.       Белый коридор Aen Saevherne уходил под холм ровно и бесшумно, гладкий, как кость. Узкие арки стояли без единой трещины, хотя наверху старую кладку разорвало к чертям. В прошлый раз Кейра шла здесь впереди, касалась пальцами резьбы, щурилась от восторга и говорила слова, из которых Ламберт понимал только предлоги. Теперь коридор был пуст. На плитах лежала стеклянная крошка, а под ногами хрустело так тонко, будто он шел по замерзшей корке льда.       Каменная дверь в конце хода была приоткрыта.       Та самая дверь, которую Кейра неделю уговаривала открыться, ругалась с ней на Старшей речи, льстила, угрожала, а потом заявила, что дверь, в отличие от некоторых ведьмаков, обладает вкусом и интеллектом.       Теперь створку выгнуло наружу, будто кто-то изнутри пытался выдавить ее плечом, костями и всей проклятой эльфской магией сразу. По белому камню расползались черные жилы; они уходили от щели тонкими ломаными линиями, как трещины по старому льду, и в каждой еще тлел лилово-зеленый свет.       Ламберт уперся плечом в дверь.       Камень поддался не сразу. Сначала заскрежетал, нехотя, с таким звуком, будто в глубине холма кто-то провел ножом по зубам. Потом створка дернулась, ушла внутрь на ладонь, еще на две, и в лицо ударило лабораторией: грозой, гарью, паленым шелком, горячим металлом и кровью.       Он протиснулся внутрь.       Зал лежал под Павоной глубоко, слишком глубоко для человеческих погребов, и раньше в ней было что-то такое, от чего Ламберту хотелось сплюнуть уже на пороге. Эльфы умели строить красиво до омерзения: белый камень без следов резца, гладкие стены, уходящие в круг, тонкие арки, сухой холодный воздух и тишина, в которой ведьмачьи сапоги звучали неприлично грубо. Кейра в прошлый раз смотрела на все это так, будто ей под ноги выкатили королевскую сокровищницу и забыли приставить стражу.       От «сокровищницы» не осталось и следа. По белому полу тянулись черные подпалины, пересекались с разорванными линиями магического круга и уходили к стенам, на которых еще дрожали эльфские знаки. Столы, приборы, стеллажи, кейрины проклятые записи — все это взрыв сдвинул, сломал, смешал и размазал по залу с такой равнодушной силой, что в обломках уже трудно было угадать, где кончалось дерево и начиналось стекло. Под сапогами хрустела не просто битая посуда: там были тонкие трубки, линзы, высохшие травы, серебряная проволока, кусочки сургуча, пепел бумаги и что-то вязкое, темное, неприятно липнущее к подошве.       Ламберт сделал шаг, потом еще один.       Медальон на груди дрожал не переставая. Воздух был до того густой, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб, только хлеб потом пришлось бы закопать подальше от людей. Магия расползалась из каждой трещины, больная, старая, злая. Она цеплялась за кожу, забивалась в нос, скрипела на зубах вместе со стеклянной пылью.       Посреди зала, в полу, зияло то, что было Истоком.       Кейра показывала ему это место издали и ближе не подпустила: колодец светящейся воды, древняя эльфская жила силы, такая важная, такая опасная, такая, мать ее, многообещающая. Теперь колодец был черен и мертв. Камень вокруг оплавился, пошел стеклом и треснул тонкими кругами, как лед под весенним солнцем. Из глубины тянуло холодом — не подземным, не ночным, а могильным.       — Кейра!       Тишина. Только где-то наверху, в развороченном своде, осыпалась каменная мелочь.       Он пошел по зале кругом, быстро, по-ведьмачьи, секторами. Перевернул стол — ничего. Отвалил рухнувший стеллаж — книги, пепел книг, ничего. Медальон дрожал не переставая, воздух был густой от расползающейся магии, и сквозь грозовой озон и гарь он ловил ее запах — духи, те самые, от которых у него три дня болела голова и без которых дом уже не пах домом, — но запах был везде и нигде.       А потом он услышал дыхание.       Мелкое, частое, со всхлипом на вдохе. За опрокинутым дубовым шкафом, в нише между стеной и грудой битого камня.       Ламберт отшвырнул шкаф одной рукой — потом, наутро, плечо будет ныть, но сейчас он этого не почувствовал, — и увидел ребенка.       Девочка. Лет шести, может, семи. Худенькая, светловолосая, все лицо в пыли и в потеках — плакала, видно, и терла глаза грязными руками. Сидела, вжавшись в нишу, подтянув колени к подбородку, и смотрела на него огромными, бессмысленными от ужаса глазами. А одета она была — и вот тут у Ламберта совсем нехорошо и тошно повернулось что-то под ребрами — одета она была в остатки взрослого платья. Зеленый шелк с серебряной нитью, лиф расползся и сполз с худых детских плеч, подол обгорел и волочился как хвост. Он знал это платье. Он сам раз двадцать помогал его расстегивать, и каждый раз ругался на крючки.       Первая мысль была дикая, и он за нее уцепился, потому что все остальные были хуже: притащила. Кейра притащила в лабораторию ребенка. Какую-нибудь сиротку из предместий, за пару крон, для своих опытов — эльфская формула, живая кровь, свежая материя, он слышал, что чародеи так делают, он знал, что они на такое способны, все они, и она тоже, и сейчас он найдет саму Кейру, живую или мертвую, а потом…       — Ламберт.       Он окаменел.       Голос был детский. Высокий, тонкий, сорванный плачем детский голосишко. Но интонация… Интонацию он узнал бы из-под земли, из-за гроба, из любого полиморфа. Усталое, точное, злое нисходящее ударение на втором слоге — так его имя произносил во всем белом свете только один человек, и человек этот обычно добавлял после имени что-нибудь вроде «закрой рот, ты выглядишь еще глупее обычного».       — Ламберт, — повторила девочка, и подбородок у нее прыгал, но она задрала его кверху тем самым движением, тем самым, — прекрати на меня так смотреть. Мне и без того тошно.       Ведьмаков учат не верить глазам. Глаза врут, допплеры существуют и иллюзии существуют. Ламберт медленно, на негнущихся ногах, присел перед ней на корточки и сделал то, чему учили: посмотрел сквозь. Медальон под рубахой бился как припадочный, но билось все вокруг — фон, размазанная по зале сила. От девочки же не тянуло ни допплером, ни мороком. От нее тянуло Кейрой. Под гарью, пылью и детским потным страхом — ее запах, не духов, а ее собственный, который не подделать, потому что Ламберт и сам не смог бы сказать, из чего он состоит. Просто — она.       — Зараза, — сказал он в третий раз за ночь, теперь уже шепотом. — Кейра. Что ты наделала…       — Совершила, — детский голос дрогнул, выровнялся, — величайшее открытие со времен Алзура. И ошиблась в одной переменной.       И тогда она заплакала — зло, сквозь зубы, ненавидя себя за каждую слезу, и это тоже было так по-кейриному, что у Ламберта свело челюсть.       Реветь она себе позволила секунд десять. Потом вытерла лицо ладонью — размазала грязь до ушей — и сказала:       — Помоги мне встать. У нас мало времени. У меня мало времени.       Стоять она могла, а вот идти — едва ли. Тело ее слушалось плохо: она два раза споткнулась на ровном месте, с холодным бешенством глядя на собственные ноги как на пару нерадивых слуг. Ламберт хотел понести ее, но она глянула на него так, что он убрал руки.       Кое-как они дотащились до единственного уцелевшего стола в дальнем конце зала. Кейра вскарабкалась на опрокинутый табурет коленями, сгребла к себе чудом уцелевшую чернильницу, огрызок пера и потребовала бумагу. Бумагой был усыпан весь зал, правда, горелой; Ламберт насобирал листов почище.       — Рассказывай, — сказал Ламберт, пока она писала. — Коротко. Что это было.       — Петля Хорса. — Перо бежало по листу быстро, строчки шли ровные, убористые, до жути взрослые из-под детской руки в цыпках. — Так наши болваны когда-то окрестили эльфскую формулу регенерации: откат тела к последнему устойчивому состоянию. У эльфов она работает безупречно, у них вся биология — одно сплошное устойчивое состояние. Я переписала граничные условия под человека и была совершенно уверена, что для меня такой точкой будет лет тридцать. Юность, здоровье, пик силы. Понимаешь, к чему я веду?       — Нет.       — И прекрасно. Целее будешь. — Она перевернула лист. — Аретуза, Ламберт. Нас там не учат — нас перекраивают: тело, каналы, все, до последней жилы. После этой перестройки во мне попросту нет ни одного взрослого состояния, которое держалось бы само по себе, без магии. Формула искала точку опоры, не нашла ни одной и откатилась туда, где я в последний раз была цельной. До подземелья, до всего. — Она коротко глянула на свои руки и скривилась. — Лет семь, полагаю. Я плохо помню себя в этом возрасте. Беда в том, что скоро я буду помнить себя еще хуже — в любом возрасте.       — В смысле?       Перо остановилось.       — В том смысле, — сказала Кейра очень ровно, и вот от этой ровности у него по хребту прошел холод, — что петля не остановилась. Опоры нет, откатывать тело дальше некуда, и потому она взялась за то, что поверх тела, — за надстройку. За меня. — Она постучала кончиком пера себе по виску, оставив чернильную точку. — Снимает слоями, сверху вниз, как штукатурку. Час назад я помнила полную формулу зеркального контура. Сейчас я помню, что такая формула существует, помню ее название и что в ней одиннадцать членов, — а четвертого и седьмого не помню. И заметь, я не говорю «забыла», Ламберт. Их нет. Там, где они лежали, теперь пусто. Как будто я их никогда не учила.       Ламберт молчал. Он умел молчать, когда сказать нечего, — этому жизнь учит лучше Каэр Морхена.       — Я пишу контрформулу, — продолжала она, и перо побежало снова, быстрее. — Вернее, ее основание. То, что еще помню. Если успею записать опорные члены, любой приличный мастер сможет достроить… — перо замерло и повисло над бумагой.       Кейра смотрела на недописанную строку.       — Что? — спросил Ламберт.       — Ничего. — Голос сел. — Связующий блок. Между третьим членом и пятым. Я его… — она зажмурилась, маленькое лицо пошло пятнами от напряжения, — я его пишу всю жизнь, я его во сне писала, это азы, это даже не мое, это из учебника Стаммельфорда, вторая ступень, девочки в Аретузе это зубрят на первом году…       Она открыла глаза.       — Его нет, — сказала она тихо.       Перо легло на бумагу. Маленькая рука с цыпками и обломанным ногтем лежала рядом с пером совершенно неподвижно, и Ламберт смотрел на эту руку, потому что в лицо смотреть было нельзя — он чувствовал, что нельзя, что она не простит ему сейчас своего лица.       И в эту самую минуту снаружи, от подножия холма, конь Ламберта тревожно заржал, и ведьмачье ухо выловило из ночи то, что человеческое выловило бы минут через пять: копыта. И очень много. Дюжина, не меньше, идут рысью, железо позвякивает — латное, строевое. А следом наверняка придет и свет: между дубов внизу закачаются факелы, цепочкой, по дороге к чертову погребу.       — Гвардейцы, — сказал Ламберт уверенно. — Княжеские. Взрыв в холмах видно было, поди, из самого Боклера.       Кейра среагировала мгновенно — страх будто смахнул с нее оцепенение:       — Меня им отдавать нельзя. Ламберт. Ты понял? Никому из них. Никому из наших — тем более.       — Из ваших?       — Чародейкам.       Она уже сгребала листы, скручивала их трубкой неловкими детскими пальцами, злилась на эти пальцы, на бумагу, на перо, на весь мир, который вдруг стал слишком большим и слишком тяжелым для ее нового тела.       — Подумай головой, на что я сейчас похожа. Уникальный магический феномен, живая Петля Хорса в действии, единственный экземпляр на весь Континент. Меня не лечить будут, недоумок, — меня будут изучать. Долго, тщательно, с наилучшими намерениями, по слою в день, пока не кончатся слои.       Она сунула ему свернутые в трубку листы.       — Спрячь. Там все, что я успела. Этого мало, но лучше, чем ничего.       — Тогда куда?       Кейра подняла на него лицо. Маленькое, грязное, с размазанными слезами, с чернильной точкой у виска. И глаза были ее — взрослые, злые, полные решимости.       — К Геральту.       Ламберт моргнул.       — К Геральту?       — Не повторяй за мной, как деревенский дурак. Да, к Геральту. В Корво Бьянко. Он не сможет меня подлатать, не строй такого лица. Но он может подсказать, куда бежать. И эта его проклятая привычка выживать там, где любой бы давно сдох…       — То есть твой план — тащить тебя к Белому Волку, чтобы он сделал умное лицо?       — Мой план — тащить меня к единственному человеку в этом княжестве, которому ты поверишь, когда он скажет, что делать дальше.       Она вдруг осеклась, будто сама услышала, как это прозвучало. Потом сжала губы.       — И которому, возможно, поверю я. Если к тому времени еще буду понимать, кто он такой.       — Где черный ход? — спросил Ламберт.       Кейра закрыла глаза на секунду. Задумалась — или, может быть, уже вспоминала.       — Эльфы без запасного выхода даже нужника не строили, — сказала она наконец. — За постаментом. Справа от того, что раньше было шкафом. Если стену не вывернуло к чертям.       Она дернулась, будто хотела идти, но тут же вцепилась в край стола и зажмурилась. На секунду Ламберту показалось, что она снова что-то забыла.       Но Кейра открыла глаза.       — И слушай меня внимательно. Я не про выход. Я про дорогу. Если я начну спорить — не слушай. Если начну проситься назад — не слушай. Если начну говорить, что мне лучше остаться здесь, что я устала, что мне страшно, что я хочу домой…       Она запнулась на последнем слове, и лицо у нее стало злым. Не на него. На себя.       — Не слушать, понял.       — Нет, не понял. — Она схватила его за рукав, и пальцы у нее были горячие, слабые, злые. — Я очень скоро начну говорить глупости. Не как чародейка. Как ребенок. Так вот: это буду не я. Это будет дыра на моем месте. Не торгуйся с дырой, Ламберт. Запомни хотя бы это.       — Запомнил.       — Вези меня к Геральту, — сказала Кейра. — Пока я еще могу объяснить ему, что натворила.       Черный ход нашелся быстро: лестница в толще стены, за пустым постаментом, узкая, эльфам по плечам, а Ламберту впритирку. Вела она вниз, в холм, в сырой известняковый лаз, и по этому лазу они шли с четверть часа в полной темноте — он впереди, подсвечивая Игни по щепотке, она сзади, держась за его пояс. Шла она все хуже. К концу лаза он уже почти волок ее, а когда лаз выплюнул их в овраг в полуверсте от подземелья, в заросли ежевики, — поднял на руки, и на этот раз она не глянула. Не было сил глядеть.       Лоб у нее горел. Сквозь рубаху он чувствовал этот жар грудью — нехороший жар, сухой и горячечный.       Коня он свистнул с дальнего конца оврага — умница-скотина пришла, хоть и косила глазом на факелы, тянущиеся по тропинке. Гвардейцы возились у входа в погреб: перекликались, светили, кто-то начальственным голосом требовал «мэтра сюда, живо, и никому ничего не трогать». Искать по оврагам никто пока не кинулся. К рассвету кинутся, подумал Ламберт, к рассвету тут будет княжеский полк, пара придворных чародеев и собаки. А это значит, что к рассвету надо быть далеко.       Он усадил ее перед собой, запахнул в свою куртку — она утонула в ней целиком, наружу торчала одна макушка, — и пустил коня шагом по дну оврага, потом лощиной, потом старой межой между виноградниками, забирая прочь от Боклера, в сторону Сансретур, подальше от больших трактов.       Кейра то проваливалась в горячечную дрему, то выныривала. В одно из выныриваний она заговорила — тихо, в его грудь, но бессвязно. Кажется, кого-то ругала, а может, и себя, но Ламберт не вслушивался. Ветер свистел в ушах, а сердце глухо ухало в висках.       Ехали почти всю ночь. Шагом, рысью, где позволяла земля — коротким галопом. Останавливались дважды: он поил ее водой из фляги, в которую вылил последнюю ласточку, — не зная, возьмет ли ведьмачье зелье детское тело, разбавил на всякий случай впятеро, — и слушал, слушал ее дыхание, как на закате слушают темноту. Дыхание было плохое. К третьей страже жар вроде спал, она задышала глубже, обмякла, и Ламберт впервые за ночь позволил себе думать не о дыхании, а о дороге.       Куда может отправить их Геральт? Ковир? Темерия? Какая-нибудь башня на краю света, где сидит полуслепой маг, который и говорить-то может с трудом? Если Север, то это через Сансретур, перевалом, потом вниз, в долину Ярры… нет, Ярра — это восток, зараза, география Севера прворачивалась в башке плохо, он привык думать переходами, а не картой. Туссент, потом Назаир краем, потом Ангрен или морем?.. Морем нельзя, на корабле она будет заперта, как в банке. Сушей. Через пол-Континента, с больным ребенком, который не ребенок, без денег — кошель он, как дурак, оставил в боклерской квартире, в кармане позвякивало от силы крон тридцать…       Но Корво Бьянко было близко.       И Геральт был близко.       Как раз по пути на северо-запад, в стороне от трактов. Геральт, ходячая удача навыворот — но у Геральта дом, деньги, связи с чародейками, которым он не отдаст ее, но которых можно хотя бы спросить. И голова. Голова у Геральта работала там, где у Ламберта начинался один сплошной мат. Решено. К рассвету надо было добраться до Корво Бьянко.       Небо на востоке выцвело, потом порозовело. Виноградники кончились, пошли оливковые террасы, между ними дорога — пустая, слава всем богам, в которых он не верил. Кейра спала у него на руках, завернутая в куртку, и во сне наконец отпустило ее лицо — разгладилось, стало просто детским, просто спящим, и на это было почти невозможно смотреть, поэтому Ламберт смотрел на дорогу.       Она проснулась, когда солнце тронуло верхушки олив. Завозилась в куртке, высвободила голову, поморгала на свет. Потом подняла лицо и посмотрела на него.       Снизу вверх. Ясными, отдохнувшими, зелеными, но светлее, чем он привык, будто проклятие смыло с них всю взрослую усталость.       — Доброе утро, — вежливо сказала девочка. Голос был детский, и интонация была детская — старательная, воспитанная интонация ребенка, который проснулся в незнакомом месте на руках у незнакомого страшного дядьки и твердо помнит, что взрослых надо приветствовать. — А… как вас зовут?       Мир не качнулся. Конь шел ровно, утро пахло оливами и пылью, где-то заорал первый петух. Просто внутри у Ламберта, под медальоном, что-то оборвалось и упало, и падало, наверное, до сих пор.       — Ламберт, — сказал он. Получилось почти ровно.       — Ламберт, — повторила она, послушно, по-ученически. И нахмурилась. Между бровей легла складочка — ее складочка, взрослая, та, с которой она читала свои гримуары. Что-то шло у нее внутри, какая-то тяжелая работа; зрачки дрогнули, расширились — и провал схлопнулся.       Он увидел это. Увидел сам момент: как в ясные детские глаза откуда-то с глубины поднимается она — узнавание, понимание, память о вчерашней ночи, все разом, — и следом, тенью за памятью, поднимается ужас. Не детский ужас, нет. Детский он бы пережил. Это был ее ужас.       Кейра Мец смотрела на него секунды три. Потом отвернулась, уставилась вперед, на дорогу, и сказала — ровно, только костяшки на вцепившихся в его рукав пальцах побелели:       — Сколько меня не было?       — Недолго. Спросила, как меня зовут. Я сказал. Ты вспомнила.       — Сама?       — Сама.       — Хорошо. — Она сглотнула. — Тогда запоминай, сколько это занимает, и засекай каждый раз. Если я начну возвращаться дольше — значит, идет быстрее, чем я рассчитала, и расчеты придется пересмотреть. Понял?       — Понял.              — И еще. — Она помолчала. Впереди, над оливами, уже виднелись черепмчные крыши Корво Бьянко, розовые в утреннем солнце, до неприличия мирные. — Когда я в следующий раз спрошу, как тебя зовут… не делай такое лицо. У тебя сейчас было очень страшное лицо, Ламберт. А мне, той, которая спрашивает, — ей и без того страшно.       — У меня всегда такое лицо, — сказал Ламберт. — Ты мне сама говорила. Рожа, говорила, как у утопца.       — Врала, — сказала Кейра. — У утопца лучше.