Софиты загораются вновь

Дни складывались в пазл, где каждый новый был почти неотличим от предыдущего – и в этой предсказуемости было что-то почти целительное. Кейго с Тойей начинали день вдвоём в кабинете первого. Клиент сам спускался к пиар-агенту. Садился на диван неподалёку – без причины, без объяснений. Таками продолжал заполнять отчёты для Энджи Тодороки, Тойя молча правил тексты. Иногда, словно раскрывая небольшую часть своего личного, разворачивал перед Кейго исписанные листы с набросками. Изредка напевал под нос – так тихо, будто боялся спугнуть собственный голос. Потом – студия, звукозапись, полдня в плену у микрофонов и наушников. А под вечер Таками возвращался с клиентом в Тодороки-Тауэр, и этот ритуал уже начинал казаться чем-то большим, чем просто рабочим маршрутом.

***

Окна студии звукозаписи выходили на запад, и каждый вечер солнце плавило горизонт в цвет ржавчины и меди. Кейго смотрел на этот закат уже третий час, механически перебирая уведомления в рабочем телефоне. Время, проведенное в этой комнате, текло иначе: оно сжималось, растягивалось, напоминая о себе лишь тогда, когда Тойя, сорвав наушники, ронял усталое: – Ещё раз. – Скоро выйдет, – думал Кейго, глядя на дату релиза, обведенную красным в календаре. Мысли об этом были мантрой, которую он себе повторял из раза в раз. Скорость, с которой мчались дни, пугала его. Он никогда бы не признался в этом вслух, но каждый прожитый час приближал Тойю к тому, о чем он сам пока не говорил. К возвращению. Таками боялся, что тот еще не готов, но план был запущен, и обратного пути не существовало.

***

Ночь опустилась на город тяжелым, давящим пологом. В воздухе пахло озоном и горелой проводкой – странный коктейль из реальности и того нервного напряжения, что витал в медийном пространстве после выпуска лид-сингла. Прямая линия роста графика ожиданий уходила вверх, ломая привычную логику рынка. Люди не ждали. Они не просто забыли его – они похоронили его мысленно несколько лет назад, когда заголовки пестрели словом «пожар», а затем оглушительной тишиной. И теперь, когда этот сингл – сырой, пульсирующий болью и гневом, – врезался в ночную тишину, мир содрогнулся. Воскрешение вызывало не просто интерес. Это был священный трепет, граничащий с животным ужасом. – Смотри, – голос Кейго, сидящего за столом с ноутбуком, прозвучал буднично, но в его глазах плясали блики экрана. Комментарии не прекращали литься бесконечным потоком. Тойя скосил глаза на экран. Тысячи слов заполнили медиа-пространство, наслаиваясь друг на друга, как обгоревшие страницы. Господи, его голос звучит как пепел Это гениально Выключите, это отвратительно Я в шоке Он жив? ОН РЕАЛЬНО ЖИВ? Восторг мешался с непониманием, отвращение – с истерическим поклонением. – Забавно, – Тойя наконец разлепил губы. Кейго усмехнулся, захлопывая крышку ноутбука ровно в тот момент, когда число комментариев перевалило за несколько десятков тысяч. Тойя привычно сел на стол пиар-агента. Его лицо не выражало ничего, но пальцы, сжимающие чехол телефона, побелели. Тодороки опустил глаза на Таками – пустые, уставшие. Тот, не привлекая внимания, подвинул к его руке чашку с чаем. Тойя взял. Некое безмолвное понимание.

***

Время ускорилось снова. Словно кто-то невидимый крутил ручку громкости быстрее и быстрее. Охваты росли не линейно – они взрывались. Каждый день Кейго просыпался под аккомпанемент уведомлений: новые прослушивания, плейлисты, ротации на радио. Тойя перестал спать. Он приходил в студию совсем рано и уходил затемно, оставляя после себя горы окурков и исписанные листы. Кейго приносил еду. Иногда они молча ели вместе, сидя на продавленном диване под звуки дождя за окном. – Радуют успехи? Тойя замер. Вилка застыла в воздухе ровно над тарелкой. Свет в комнате, кажется, дрогнул на мгновение. – Мне плевать, – слова выходят сухими, отточенными, – я делаю это для себя. Не для них. Он смотрит куда-то в стену, но взгляд проваливается сквозь неё – туда, где нет ни чужих комментариев, ни оценок. – Для себя, значит, – Кейго чуть склоняет голову, играя уголком губ. – А зачем тогда так стараешься? В пустой комнате пел бы иначе. – В пустой комнате – да. Иначе. – Он делает паузу, ровно на один вдох, – Но здесь не пусто. Здесь ты. И задаёшь глупые вопросы. – То есть я – причина? – Ты – помеха, – Тойя почти улыбается, – но привычная. Он не лжёт. Разве что самую малость. Ту крошечную долю правды, которую сам от себя прячет за «мне плевать».

***

Альбом, вышедший спустя ещё какое-то время, упал на музыкальную индустрию, словно бомба. Главные рецензенты назвали это «воскрешением». В первый же день он собрал больше прослушиваний, чем любой релиз за последние два года. Личные сообщения Кейго превратилась в ад. Десятки приглашений на интервью заполняли собой абсолютно всё. Кто-то хотел знать правду, кто-то хотел на ней заработать. Он поднял глаза на Тойю. Тот стоял у окна, спиной к нему, и смотрел вдаль. – Слушай, – Кейго отложил телефон в сторону. Голос его стал тише. – Никто не заставит тебя идти туда, если ты не готов. Тойя не обернулся. – Они хотят знать правду. – А ты хочешь её рассказывать? Пауза. В комнате тикали настенные часы. – Нет, – ответ Тойи прозвучал глухо, почти безэмоционально. Кейго кивнул, хотя тот не видел. – Значит, не пойдем. – Зачем тебе это? – вдруг повернулся к нему Тойя. В глазах – усталость и что-то еще. Непонимание. – Ты теряешь деньги. Кейго пожал плечами, стараясь выглядеть легкомысленно. – В этом случае деньги не имеют значение. Тойя долго смотрел на него. Потом кивнул и снова отвернулся к окну, но напряжение в его плечах чуть спало. Кейго заметил это, и уголки его губ слегка приподнялись.

***

В таком же темпе наступил день, когда должен был состояться гала-ужин. Первый выход Тойи Тодороки – Даби – в свет. Фотографы собрались у входа за час до начала. Когда машина водителя остановилась у красной дорожки, вспышки полоснули по стеклу, как белые молнии. Тойя вышел первым. Чёрный мерцающий пиджак с алыми бархатными узорами и белоснежным кружевом ярусами спускался по груди. Дополнял образ массивный серебряный крест на цепи. Он не улыбнулся. Не поднял руку в приветствии. Просто замер на секунду, позволяя камерам сжирать его лицо, а потом двинулся дальше, не сбавляя шага. Кейго догнал его, оказавшись чуть сзади. Его вид представлял из себя белоснежный длинный пиджак с рваной, фактурной бахромой и кружевными вставками на плечах. Под ним – строгий чёрный жилет, широко расстёгнутый, открывающий бледную грудь. Шею украшал объёмный крест на тяжёлой цепи. Вопросы посыпались сразу: – Тодороки, как вы себя чувствуете после возвращения? – Нормально, – голос хладнокровный, незаинтересованный. – Что вы думаете о современной музыкальной индустрии? – Ничего. – Ваш пиар-агент, Кейго Таками, говорят, он стал вашей мотивацией вернуться. Это правда? Тодороки развернулся. Посмотрел на журналиста. Потом перевёл взгляд на Кейго. И ничего не сказал. Просто повернулся и ушёл внутрь. Кейго остался на дорожке один под градом вопросов. И только он знал, что молчание Тойи было не грубостью. Это была странная, неуклюжая, совершенно неправильная форма защиты. Зал сверкал хрусталём и равнодушием. У входа их встретила женщина с планшетом и списком гостей. Она проверила фамилии, поставила галочки, вручила бейджики. Их места оказались за третьим столиком от сцены. Рядом – продюсер с лицом, похожим на застывшую маску, и его молодая спутница, которая то и дело поправляла платье, будто пыталась от него отклеиться. Тойя сел и медленно оглядел зал. В его взгляде не было любопытства. Только холодная, почти патологическая оценка: каждый из присутствующих казался ему фальшивым. Улыбки, которые держались ровно столько, сколько требовалось для фото. Рукопожатия, которые измерялись статусом. Голоса, которые говорили о творчестве, но думали о контрактах. – Они смотрят, – тихо сказал Тойя, наклоняясь к Кейго, – как будто знают меня. – Ты для них товар, – так же тихо ответил Кейго, – ты же знаешь. К ним подошёл мужчина в идеально сидящем пиджаке, представился владельцем лейбла, имя которого Кейго тут же забыл, и начал говорить Тойе что-то о «глубине его творческого пути». Тойя слушал, не перебивал, даже кивал в нужных местах. Но его пальцы, лежавшие на скатерти, медленно сжимались в кулак. Кейго уже посмеивался в стороне, отвечая на приветствия знакомых, и краем уха следил за голосом Тойи. Тот звучал ровно, вежливо и совершенно пусто. Через десять минут Таками перехватил другой продюсер, потом журналистка, которая писала о нём статью несколько лет назад и теперь хотела «свежего интервью». Он улыбался, отвечал, шутил, а сам одной лишь спиной чувствовал, как Тойя за его спиной медленно превращается в камень. И тогда он её увидел. Наган стояла, держа в руке бокал с шампанским, и смотрела прямо на него. Та самая Наган – его коллега, его соперница, женщина, которая направила его к Тойе. Её мотивы и цели всё ещё оставались неизвестными пиар-агенту, и он был намерен задать уйму вопросов. Но не сейчас. Кейго замер на секунду. Их взгляды встретились, и в глазах Наган он прочитал то, что всегда читал – оценивающее, холодное: «Ну что, Таками, справился?» – не интерес, лишь холодная усмешка, показывающая, что она на шаг впереди. Он сделал вид, что не заметил. Отвёл взгляд, повернулся к журналистке, которая всё ещё что-то говорила, и кивнул, не слыша ни слова. Внутри поднялось странное, липкое чувство. Не страх. Не злость. Что-то вроде стыда, только более глубокое, корневое. Ему не хотелось, чтобы Наган видела их с Тойей вместе. Не потому, что она что-то сделает. А потому, что сам факт её взгляда на Тойю казался… неправильным. Он не стал разбираться в этом ощущении. Просто старался больше не смотреть в её сторону. Надоедливая журналистка ушла, начиная уделять внимание другому, и внимание Кейго вернулось к клиенту. Тот просто сидел, уставившись в одну точку на скатерти, и его лицо сделалось тем самым выражением, которое Таками научился распознавать ещё полтора месяца назад – перегрузка. Границы. Слишком много. Слишком близко. Кейго коснулся его запястья под столом. Легко, едва заметно. – Выйдем. Тойя поднял глаза. В них не было вопроса, только благодарность, которую он никогда не произнёс бы вслух. Балкон оказался пустым. Прохладный воздух ударил в лицо, смывая запах духов, дорогого парфюма и чужих амбиций. Внизу – огни города. Вверху – ни одной звезды, только сплошная пелена облаков, подсвеченных снизу жёлтым. Тойя встал у перил, достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Кейго не курил. Тойя знал это, и всё равно сделал долгую, глубокую затяжку. Задержал дым в лёгких, будто пытался надышаться этим коротким спокойствием. Потом, не глядя, протянул сигарету Кейго. Он взял. Прикурил от чужого огонька – от тлеющего кончика, который только что касался губ Тойи. Затянулся. Горький дым обжёг горло. Они стояли близко. Плечо к плечу, почти касаясь. Тойя смотрел на огни. Кейго смотрел на Тойю. В тишине балкона, под шум зала за стеклянной дверью, не нужны были слова. Тойя знал, что Кейго увёл его, потому что заметил. Кейго знал, что Тойя протянул сигарету не потому, что забыл о его привычках, а потому, что хотел разделить хоть что-то. Они стояли так несколько минут. Или вечность. В какой-то момент их взгляды встретились и не отрывались друг от друга. Таками изучал бирюзу чужих глаз, металлические скобы, шрамы, сухие губы, сжимавшие сигарету. Тодороки смотрел так, словно оценивал. И Кейго не смог прочитать его мысли. Не смог понять, о чём тот думает, глядя на него своим пронзительным взглядом. Когда сигарета догорела до фильтра, Тойя раздавил её о перила и сказал: – Пошли. Голос звучал ровно. Но Кейго услышал в нём то, что не услышал бы никто другой – едва уловимое «спасибо». Они вернулись в зал, когда разносили десерт. Кейго шёл первым, прокладывая путь между столиками, Тойя – за ним, словно тень. У выхода с балкона их перехватила девушка с камерой на плече. – Кейго! – звонкий голос, мах рукой, щелчок затвора ещё до того, как Кейго успел повернуться. Руми. Единственный человек, которого Кейго считал семьёй. – Ты в своём репертуаре, – усмехнулся Кейго, позволяя себя обнять одной рукой. – Не успел выйти, а ты уже здесь. – Я такие возможности не упускаю, – Руми отстранилась и перевела взгляд на Тойю, который замер в полушаге позади. – О, а это тот самый. Тойя молчал, глядя на неё с той холодной вежливостью, которую Кейго научил его носить как бронежилет. Руми наклонила голову, рассматривая их – Тойю и Кейго, стоящих слишком близко для деловых партнёров и слишком далеко для чего-то большего. – Знаешь, Кейго, – сказала она, растягивая слова, – вы смотритесь сегодня так, будто со свадьбы сбежали. Даже костюмчики похожи. Кейго усмехнулся, открыл рот, чтобы съязвить в ответ, но осёкся. Тойя отвёл взгляд. Не бросил реплику. Не огрызнулся. Просто повернул голову в сторону, словно слова Руми застали его врасплох и он не знал, куда теперь деть лицо. И в этом коротком, почти детском движении было больше признания, чем в любых словах. Кейго смотрел на Тойю и чувствовал, как что-то тёплое и опасное поднимается внутри. Он подавил это привычным «потом разберусь» и снова усмехнулся – на этот раз Руми. – Женихи? – переспросил он. – У нас вкус разный. Я бы выбрал фрак получше. Тойя дёрнул уголком губ. Слабо, едва заметно. Но Кейго увидел. Руми тоже увидела. И ничего не сказала. Только улыбнулась хитро и подмигнула Кейго, когда Тойя отвернулся. – Поговорим, – сказали её глаза. Кейго кивнул. – Потом.