Софиты загораются вновь

Кейго тяжело вздыхает. Сидя в своём кабинете, мужчина занимается анализом KPI – сравнением фактических результатов с плановыми показателями, и финансовый отчётом – сверкой фактических расходов с основным бюджетом. Он смотрит на часы – время переваливает за час ночи. В одно мгновение он думает, что оставшуюся часть документов можно заполнить уже утром, а сейчас лучше пойти спать. В другое ему уже приходит уведомление. Тойя. Занят?

Немного. А что?

Не буду отвлекать.

Отвлеки

Кейго сперва написал, и лишь затем подумал над тем, как его сообщение могло прозвучать. Слишком неоднозначно для пиар-агента. Ответ приходит не сразу. Я могу прийти?

Что-то случилось?

Нет. Тебя увидеть хочу. Кейго непроизвольно улыбается, когда видит последнее сообщение.

Приходи

И он приходит. Дверь кабинета открывается без стука – в проёме, словно сама тьма, материализуется Тойя с бутылкой в руках. То самое вино, которое они пили не так давно. Тодороки не произносит ни слова. Тишина входит вместе с ним – тягучая, плотная, как сироп. Каждый его шаг отдаётся глухим эхом в черепной коробке Кейго. Он наблюдает, как клиент огибает мебель, не глядя по сторонам, будто этот кабинет – лишь декорация, не стоящая внимания. Тойя опускается на край стола. Медленно, с ленцой сытого хищника. Кожаный пиджак скрипит, деревянная столешница протестующе вздыхает под его весом. Он достаёт пачку сигарет – жест отработанный, почти механический, но в пальцах чувствуется нервозность, которую Тодороки пытается скрыть. Щелчок зажигалки. Вспышка. Первая затяжка – глубокая, жадная, словно он не курит, а вдыхает кислород после долгого пребывания под водой. Дым вытекает из ноздрей, стелется по лицу, делая черты ещё более размытыми и опасными. Кейго молча обходит стол. Он не спешит. Его шаги – аккуратные, бесшумные. Таками останавливается на расстоянии вытянутой руки, но не приближается вплотную. Просто смотрит. Сначала – в глаза. Бирюзовые, яркие, с тем самым привычным огоньком, который Кейго видел уже десятки раз. Но сегодня в них что-то другое. Трещина. Едва заметная, но она есть – как на фарфоровой маске. Потом взгляд скользит ниже. По шрамам. Грубым, неровным, стянутым медицинскими скобами, которые поблёскивают в тусклом свете ночного Оазиса. Кейго изучает их так, будто читает карту чужой боли – линия за линией, бугорок за бугорком. И задерживается на губах. Чуть сжатых, обветренных. Тойя чувствует этот взгляд кожей. Он слишком тяжёлый, слишком пристальный. Брюнет отводит глаза первым – и в этом жесте проскальзывает что-то похожее на уязвимость. Его рука снова ныряет в карман пиджака. Пальцы шарятся, нащупывают прохладный металлический цилиндр. Помада. Чёрная. Матовая. Брендовая упаковка ещё в целлофане. – Поможешь мне? – он не уточняет, с чем именно. Но Кейго понимает. Он хочет, чтобы Таками накрасил ему губы. Молча Кейго протягивает руку. Пальцы встречаются – его подушечки скользят по чужим костяшкам, едва ощутимо, но достаточно, чтобы по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он забирает помаду бережно, словно принимает хрупкую драгоценность. Откручивает колпачок. Новый стержень – нетронутый, идеально заострённый. Никем не использованный. Кейго не задаёт вопросов. Ему всё равно, чья это помада, откуда она у Тодороки, зачем тот её купил и почему решил воспользоваться именно сейчас, именно в этом кабинете, именно при нём. Он просто подходит ближе. Его пальцы ложатся на затылок клиента – осторожно, почти невесомо, фиксируя голову в удобном положении. Тойя не сопротивляется. Он замирает, и в этой статике чувствуется напряжение. Кейго подносит помаду к губам. Первое касание – робкое, пробное. Чёрный след ложится на обветренную кожу, и это выглядит правильно и неправильно одновременно. Он ведёт по контуру – медленно, сосредоточенно, слегка прикусив язык от усердия. И чувствует на себе чужой взгляд. Глаза Тодороки – внимательные, почти рентгеновские – исследуют его лицо с настойчивостью, от которой хочется отшатнуться. Они проходятся по лбу, задерживаясь на морщинках между бровями. Пересекают линию глаз. Опускаются ниже – к губам. И застревают. Кейго чувствует, как этот взгляд тяжелеет, становится липким, почти осязаемым. Ему кажется, что Тойя не просто смотрит – он пробует на вкус. Помада съезжает чуть в сторону. Кейго неосознанно тянет руку – большим пальцем проводит по чужой коже, стирая излишек. Палец скользит не по гладкой поверхности, а по бугристым ожогам. Он не отнимает руку. Ведёт выше – по скуле, очерчивая её линию, задевая кончиком пальца холодный металл скоб. Тойя вздрагивает. Его ресницы опускаются, и он прикрывает глаза – медленно, словно сдаваясь. Выдох получается громче обычного, с хриплым надрывом, и в этом звуке слышится что-то, отчего у Кейго сжимается сердце. В голове бьётся одно слово. Неправильно. Оно действует как ледяная вода. Кейго отдёргивает руку. На мгновение повисает тишина – звенящая, вакуумная, в которой слышно только их дыхание. Тойя открывает глаза. В них – всё та же бирюза, но огонёк в ней теперь кажется чуть более голодным. Он смотрит на Кейго, облизывает накрашенные губы, и чёрный пигмент размазывается по языку. Вспоминая про алкоголь, Кейго молча забирает его из чужих рук и делает несколько больших глотков. Мечтает о том, что вино поможет забыть произошедшее. Поможет мыслить в другом направлении. Но этого не происходит. Тодороки молча забрал бутылку обратно, и на этот раз их пальцы встретились снова. Заметно дольше, чем требовалось для простой передачи. Потом Тойя потянулся за второй сигаретой – пальцы дрожали, пластмассовая зажигалка скользила, не давая поймать искру. Кейго не думал. Просто шагнул ближе, перехватил зажигалку из чужих рук, и на одно короткое мгновение их дыхание смешалось в одном воздухе. Пьезоподжиг щёлкнул, огонь лизнул табак. Таками не отпускал запястье Тойи ещё пару секунд – просто потому, что дрожь не прекратилась, и ему хотелось, чтобы кто-то это заметил. Тишина затянулась. И когда Кейго уже подумал, что они просто досидят остаток ночи в этом шатком молчании, Тодороки заговорил первым. – Расскажи о своей семье, – голос у Тойи был низким, чуть хриплым от выпитого, но в нём не осталось привычной колючести. Только усталость. И что-то ещё, от чего у Таками перехватило дыхание. – Ты обещал мне две правды, помнишь? Кейго медленно повернул голову. Взгляд Тойи был внимательным, сосредоточенным – слишком ясным для человека, выпившего больше половины бутылки. Он не давил. Не требовал. Просто был здесь. Рядом. Таками сухо сглотнул. Слова давались тяжело, но алкоголь помогал притуплять непрошеное волнение. – Мой отец был преступником, в придачу к тому тираном, – начал он ровно, глядя перед собой вникуда, – а мать вскрылась. Не выдержала вечного издевательства над собой. Пальцы Тойи на столе дрогнули. Коротко. Почти незаметно. Кейго заметил. – В итоге отец скрывался в квартире матери, – продолжал Таками, чувствуя, как чужая тишина становится опорой, – меня держал рядом. Чтобы я не сбежал и не доложил на него. Тодороки не шевелился. Только смотрел – пристально, тяжело, но почему-то от этого взгляда не хотелось закрываться. Хотелось, наоборот, договорить до конца. – Я устроил пожар, пока отец спал, – Кейго усмехнулся уголком губ, и в этой усмешке не было веселья, – и сбежал. Мотался по улице несколько дней. Так и познакомился с Руми. Её семья приютила меня. Тойя молчал несколько долгих секунд. А потом его рука дрогнула – и чуть сдвинулась. Не касаясь. Просто – рядом. Подушечки пальцев в паре миллиметров от запястья Кейго. Кейго повернулся к нему. Забрал сигарету из чужих пальцев – осторожно, не спрашивая. Прислонил к своим губам. Затянулся. Протяжно выдохнул дым, глядя куда-то сквозь Тойю, сквозь панорамное окно, сквозь собственные мысли, которые никогда никому не показывал. И Тойя смотрел. Внимательно, словно контролировал каждое движение человека напротив. Его рука немного приподнялась – к лицу, к плечу, к чему-то, что он не осмелился взять. Он замер, задумался – это заметно по тому, как его взгляд стал более рассеянным, – и вместо прикосновения потянулся к бутылке с вином, в очередной раз делая несколько глотков. Таками почти физически ощущал чужое присутствие. Ему не нужно было слов на своё признание. Он просто выполнил обещание. Как делает это всегда. Они сидели так ещё долго. Алкоголь в бутылке остался лишь на дне – пара капель. За окном всё та же темень. Тодороки встал. И в этот момент Кейго поймал себя на желании, что хочет научиться читать чужие мысли. Его мысли. Хочет понять, о чём он думает сейчас. Вернётся ли. И тут же – резко, почти физически – одёрнул себя. Профессионализм. Рамки. Контракт. Всё то, за чем он прятался последние годы, пока Тойя Тодороки не начал сдирать эти защиты. Он проигнорировал тот факт, что сегодняшняя ночь была очередным шагом к тому, чтобы рамки между ними обрушились. Когда Тойя ушёл, Таками что-то почувствовал под рукой. Та самая чёрная помада. Пиар-агент всё это время не выпускал её из рук.

***

Час дня. Кейго Таками сидел в своём кабинете, – том самом, где десять часов назад он сидел вместе со старшим наследником Тодороки и пил вино, – просматривая электронную почту. Среди десятков писем – конверт с логотипом престижного фонда: официальное приглашение на ежегодный гала‑ужин. Событие состоится уже через три недели. Пиар-агент разворачивает документ и перечитывает условия: можно взять с собой одного гостя. Два месяца назад, когда пришло предварительное приглашение, он без колебаний решил пригласить своего прошлого клиента – того, кто несколько дней назад разорвал контракт, ничего не сказав напоследок. Тогда Таками был уверен, что они ещё достаточно долго вместе проработают. Но теперь всё иначе. Кейго уверенно вписывает имя Тойи в графу «гость», после чего звонит ему с просьбой прийти. – Через три недели гала‑ужин. Мы идём туда вместе. Тойя поднимает взгляд, в его глазах читается смесь раздражения и любопытства: – Гала‑ужин? Ты серьёзно? Я не хожу на такие мероприятия. – Именно поэтому ты пойдёшь, – Кейго раскладывает на столе распечатки с концепцией мероприятия, – это шанс. Красная дорожка, журналисты. Мы создадим сенсацию. Тойя хмурится, но в его взгляде мелькает интерес. Он берёт одну из фотографий, изучает её. Ему не нравится то, что он видит: фальшивые улыбки, официально-деловые наряды, светские приёмы. Но, несмотря на это, Тодороки смиренно выдыхает, обозначая своё согласие. Впрочем, выбора как такового и не было.